Босым цену не называют

I. Киоск под эстакадой

Мой киоск стоит под железнодорожной эстакадой в Юраку-тё, между лапшичной и лавкой зонтов старика Фукуды. Размером он с лифт: два табурета, колодка, полка с клеем и гвоздями и радиоприёмник, который старше моей последней подруги. Над окошком висит вывеска «Починка обуви». Отец подновлял её каждую осень, теперь подновляю я.

Мне сорок один. До тридцати четырёх я работал бухгалтером в торговой компании в Маруноути: двенадцать лет, девять этажей над землёй, ни одной ошибки в балансе. Потом умер отец, Сигэру Ёсида, сорок лет просидевший в этом киоске, и я пришёл «на неделю, закрыть дела». Дела закрыл, а остался на семь лет. Люди думают, что бухгалтер и сапожник — разные профессии. Это совсем не так: и там и тут человек приносит тебе то, что у него износилось, а ты должен свести концы с концами.

У отца были свои приметы. Он учил меня читать подошвы. «Человек врёт лицом, Кэндзи, но не врёт каблуками, — говорил он. — Стёрт внешний край — торопится. Стёрт внутренний — боится. Сбит носок — от чего-то убегает. А если набойка цела, то просто устал». Сколько я ни читаю подошвы, так ни разу и не прочёл на них слово «счастлив».

Была у меня и невеста, Миюки. Она уехала в Осаку, когда мне было тридцать шесть, и сказала на перроне: «Ты прекрасно слушаешь, Кэндзи. Но ты никогда не отвечаешь». Я стоял, слушал и не ответил. Это, пожалуй, лучшее, что я сделал для её решения.

Отцовское правило я храню до сих пор: тому, кто пришёл босиком, цену не называют. Отец не объяснял, почему. Говорил только: «Кто пришёл босиком, тому уже и так дорого обошлось».

II. Голос

С одиннадцати до часу ночи в моём киоске говорит Рэйка Мори. Программа называется «Для тех, кто не спит», и за три года я не пропустил ни одного выпуска, даже в тот вечер, когда у меня температура подскочила до тридцати девяти с половиной градусов и я чинил туфли в одеяле.

Лица её я никогда не видел. Фотография есть на сайте радиостанции, но я не стал открывать: мне казалось, что лицо спугнёт голос, как свет спугивает ночных бабочек. Зато я знаю о ней всё, что она рассказывала в эфире, а рассказывала она много, как человек, которому, казалось, было больше некому.

Я знаю, что она выросла в Асахикаве, на Хоккайдо, и что отец у неё водил ночной автобус. Девочкой она часто ездила с ним в последний рейс и засыпала под гул мотора и бормотание водительского приёмника. «Вот откуда у меня это, — говорила она. — Я до сих пор засыпаю только под чей-то голос, поэтому и стала им сама».

Я знаю, что в девятнадцать она приехала в Токио учиться на пианистку и что в двадцать семь повредила сухожилие на левой руке. Врачи сказали: играть можно, но не так. Она ответила: тогда никак. Об этом она упомянула один раз, мимоходом, между прогнозом погоды и песней, и мне три дня хотелось набить кому-нибудь морду, хотя кому именно, я не знал.

Я знаю, что в студии она снимает туфли и сидит у микрофона босиком, потому что, по её словам, «ноги должны слушать вместе со мной». И что редактор Огава-сан ворчит на неё за это уже три года, а она в ответ ставит ему в эфир его любимые старые песни.

Мы не знакомы. Но человек, которого слушаешь каждую ночь, перестаёт быть незнакомцем. Он становится чем-то вроде соседа за стеной, чьё имя ты знаешь, а имени твоего он не знает. Это, как вы понимаете, самая тесная из всех возможных форм одиночества.

III. Открытки

Месяц назад она попросила слушателей присылать ей открытки: «Напишите, что вы видели сегодня. Хоть одну деталь. Мне нужно знать, что за окном студии ещё существует город». Я просидел над чистой открыткой весь вечер, а потом написал две строки про дождь, который в Токио пахнет мокрым железом. Подписался: «Сапожник с эстакады» — ;;;;;;;;. Больше о себе я ничего не сообщил, а адрес отправителя оставил пустым, как это делают люди, которые хотят получить ответ, но не хотят быть пойманными.

Она прочла открытку в эфире через четыре дня. «Сапожник, вы правы, — сказала она. — Я теперь всё время нюхаю дождь и не могу остановиться». У меня покраснели уши. Мне сорок один год, и у меня покраснели уши, как у школьника, которого вызвали к доске.

С тех пор я писал ей каждую неделю. Про старуху, которая принесла чинить сапожки покойной дочери и просила «только не новые подошвы, пусть остаётся тот же шаг». Про мальчишку в одном кроссовке, который был героем дня, потому что потерял второй на платформе и поезд увёз его в Синагаву. Она читала и отвечала, и я слушал, как женщина, которую я никогда не видел, разговаривает со мной через пол-Токио, не зная, что разговаривает со мной.

Старик Фукуда, торговец зонтами из соседней лавки, раскусил меня на второй неделе. Ему семьдесят четыре, он вдовец, обожает скачки и пачинко, говорит громко, как все, кто привык перекрикивать дождь, и считает, что ничего в этом мире не надо делать вполсилы, кроме починки обуви. «Ты пишешь ей, она отвечает тебе на всю страну, — сказал он, глядя на мои открытки поверх очков. — Самый дорогой роман в Токио, Ёсида. Без единого свидания». «Это не роман», — сказал я. «Конечно, — согласился Фукуда. — Романы хотя бы заканчиваются».

Он оказался прав. Мой не кончался: он даже не начинался.

IV. Среда

В среду с утра лил дождь, а к вечеру он стал ровным и деловитым, каким бывает ноябрьский дождь, когда понимает, что его не остановят. В десять тридцать пять в мой киоск, задыхаясь, влетела женщина в мокром плаще. В одной руке она держала босоножку с оторванным каблуком, в другой вторую, которую уже успела снять. Босые ступни у неё были маленькие, мокрые, с облупившимся лаком цвета вишни, и она осторожно переступала ими по холодному бетону, как по раскалённому песку.

— Мне через полчаса нужно быть в студии, — сказала она. — Это возможно?

Я хотел ответить что-нибудь учтивое, но услышал её голос. Низкий, чуть усталый, тот самый, что каждую ночь разговаривал со мной через пол-Токио. Он стоял теперь в двух шагах от моих клещей, живой и слегка охрипший от бега. Я промолчал: человек, которого узнали, обязан что-то объяснять, а человек, который молчит, может спокойно чинить каблук.

Рэйка сама перевернула пустой ящик из-под клея и уселась на него, не дожидаясь, пока я освобожу табурет. Она смотрела, как я работаю, поджав босые пальцы. Я всегда читаю подошвы, но тут впервые в жизни не смог ничего прочесть: человек без обуви — это книга без обложки. Только на второй её босоножке я увидел стёртый внутренний край, ту самую примету, по которой отец когда-то учил меня распознавать тех, кто боится. Я подумал: чего может бояться женщина, у которой голос на всю Японию?

Она смеялась, пока я работал, коротко и неловко, как смеются люди, у которых мало практики. Рассказала, что такси застряло на Гиндзе, что Огава-сан в ярости, что сегодня первая ночь за три года, когда она опаздывает. Я кивал.

Я справился за семнадцать минут. Потом, по привычке, написал на ценнике две строчки: «Ремонт обуви. Левый каблук. Срочно». И ниже, не задумываясь, отцовское правило: «Босым цену не называют». Приколол ценник к босоножкам и протянул ей.

— Сколько с меня?

— Ничего, — сказал я. — Дождь.

Она удивилась, кивнула и убежала, так и не надев туфли: некогда было. Я долго смотрел на два светлых следа, которые она оставила на мокром бетоне, и они высыхали быстрее, чем мне хотелось бы.

V. Эфир

В одиннадцать я включил приёмник. Фукуда, который в такую погоду закрывался рано, притащил свой складной стул, сел рядом и сделал вид, что зашёл случайно. Он принёс бутылку тёплого сакэ и сказал, что дождь — это повод, а повод не обязан быть уважительным.

Рэйка заговорила только в одиннадцать ноль девять — впервые за три года с опозданием. Голос у неё был непривычно живой.

— Сегодня у меня сломался каблук, — сказала она. — Я пробежала по Токио босиком, и, представьте, асфальт оказался добрее, чем мы о нём думаем. Он холодный, но не злой. Я это поняла только сегодня, а мне тридцать шесть лет.

Фукуда одобрительно хмыкнул.

— Меня выручил сапожник из киоска на Юраку-тё. Он не взял денег. Но он приколол к моим босоножкам вот это.

В динамике зашуршала бумага.

— Ценник, — сказала она. — Запись о срочном ремонте каблука и одна фраза внизу. И я, знаете, замерла, потому что я знаю этот почерк. Иероглиф «обувь» — ;, у которого последний штрих уходит вправо и чуть вверх, будто торопится домой. Я читаю его каждую неделю уже месяц, в этой самой студии.

Фукуда выронил рюмку. Я не выронил ничего: руки у меня стали такими ватными, что, казалось, удержать в них ничего было нельзя.

— Сапожник с эстакады, — сказала Рэйка, и голос её стал совсем тихим, как будто она говорила мне на ухо. — Я не стану называть ваше имя, потому что вы его мне не сообщили, и не стану уговаривать вас выйти, потому что вы спрячетесь. Скажу только: передача кончается в час. Не закрывайте киоск.

Потом она поставила песню, и мы с Фукудой просидели все четыре минуты песни, не глядя друг на друга. Я годами читал чужие подошвы и ни разу не думал, что меня самого можно прочитать. Оказывается, достаточно одного иероглифа.

— Ёсида, — сказал наконец старик, — ты красный, как фонарь над моей лавкой.

— Это от сакэ.

— Ты не выпил ни капли.

— Значит, от дождя, — сказал я.

VI. Открытка без адреса

В ноль часов пятьдесят минут Фукуда вдруг вспомнил, что оставил включённым утюг, которого у него не было никогда. Он ушёл, пошатываясь с величайшим достоинством, но на пороге обернулся и оставил у моего окошка свой самый большой чёрный зонт.

В час двадцать она пришла. Босиком, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и с босоножками в руках, ремешками вниз, как носят что-то очень хрупкое. Она остановилась перед киоском и смотрела на меня так, как смотрят на дом, в котором давно хотели побывать и боялись постучать. Я видел её лицо впервые. Оно оказалось именно таким, каким должно быть у голоса: усталым и добрым, с родинкой под левым глазом.

— Босым цену не называют, — сказала она. — Так было написано на ценнике. Я решила проверить это правило на себе. Как видите, оно работает: я прошла от Хибии до вас, и никто ничего с меня не взял.

Я хотел что-нибудь сказать. Миюки в своё время говорила, что я никогда не отвечаю, и я стоял, перебирая в голове сотню слов, и все они были не те.

— У вас внутренний край стёрт, — наконец выговорил я. — На правой босоножке. Так бывает у тех, кто боится.

Рэйка помолчала, глядя на свои ступни, потом на меня.

— Я боюсь, — сказала она, — что человек, который слушает меня в эфире, окажется совсем не тем, кого я придумала. Тому, кого придумываешь, ничего не стоит доверять. А настоящим боязно.

— Настоящий вас боится ещё сильнее, — сказал я. — Это, по крайней мере, взаимно.

Она засмеялась, как днём, коротко и неловко, и вдруг у неё на глазах появились слёзы, но она не стала их прятать. Тогда я полез в карман фартука, где лежала открытка. Я написал её днём, ещё до появления Рэйки в моём киоске, и впервые вписал в графу отправителя свой настоящий адрес: «Ёсида Кэндзи, киоск под эстакадой, Юраку-тё». Собирался опустить её в ящик по дороге домой. Месяц я оставлял эту графу пустой, а когда наконец решился, почта оказалась лишней: адресат пришёл сам.

— С вас, — сказал я, протягивая открытку, — всё-таки причитается.

Она прочла при свете моей лампы. Что там было написано, я пересказывать не буду. Скажу только, что последний штрих падал вправо, как будто торопился домой, и что она дочитала до конца и не отдала открытку обратно.

VII. Ночной блок

Прошёл год. В прихожей нашей квартиры в Накано женской обуви стало больше, чем моей. В ванной появилась вторая зубная щётка и такое количество баночек с косметикой, что я перестал их считать. Когда именно Рэйка ко мне переехала, я так и не установил. Для бывшего бухгалтера непростительная небрежность.

На девяти татами у нас умещалось всё, что нужно двоим, и ещё чёрное пианино «Ямаха», накрытое вязаной скатертью, как больной зверь одеялом. Рэйка не открывала его с двадцати семи лет. Я не спрашивал почему.

По ночам она уходила в студию, а я сидел в киоске и слушал. Иногда она приходила ко мне босиком, и я по-прежнему не называл цену. Фукуда говорил, что в Токио нет пары смешнее: она ходит без обуви, а он эту обувь чинит.

В декабре она стала тише. Три ночи подряд ела лапшу, не замечая вкуса, и смотрела сквозь лампу. На третью ночь я сказал:

— Рэйка. Скажи.

Она рассказала. С апреля станция сокращает ночное вещание. «Для тех, кто не спит» заменят готовым музыкальным блоком.

— Я не боюсь остаться без работы, — сказала она. — Я боюсь, что люди сядут ночью у приёмника, а там ничего. Просто музыка.

Я хотел сказать, что всё будет хорошо. Но это была бы ложь.

— Я не умею утешать, — сказал я. — Я умею чинить. Дай мне время.

VIII. Под эстакадой

Я купил простой микрофон, небольшой звуковой интерфейс и нашёл на старом ноутбуке программу для прямых трансляций. Интернет в киоске был, хотя до сих пор служил главным образом для счетов и заказов. Пришлось купить ещё несколько проводов и разобраться, куда какой вставлять.

Ничего особенного — лишь место, где можно говорить, когда больше некуда.

Рэйка посмотрела на микрофон, потом на меня.

— А слушать нас кто будет?

Я не знал. Зато знал, как проверить. Нашёл платформу для интернет-вещания, открыл канал и показал Рэйке, как отправить слушателям ссылку. У неё оставалась собственная страница, куда люди писали после передач. Некоторые помнили и сапожника с эстакады.

Мы назвали программу «Под эстакадой».

Но прежде чем заговорить в новый микрофон, Рэйка однажды вечером подошла к пианино в нашей квартире. Открыла крышку и снова закрыла.

Я ничего не сказал.

На следующий вечер она принесла ноты.

Первые звуки были неровными. Левая рука слушалась плохо, и Рэйка несколько раз начинала заново. Я сидел за столом со своими счетами и делал вид, что ничего не замечаю. Она тоже делала вид, что верит.

Через несколько недель я купил небольшое электронное пианино. Оно помещалось у стены киоска, рядом с полкой, где отец держал колодки. Сначала Рэйка возмутилась, что здесь и без того негде повернуться. Потом села и попробовала несколько клавиш.

В марте, после окончания её обычных передач, мы начали выходить в интернет. Сначала ненадолго, минут на двадцать. Рэйка говорила тише, чем в студии, иногда искала слова. Иногда просто играла — коротко, осторожно, левой рукой неуверенно.

Первые слушатели нашлись почти сразу. Один написал, что слышит поезда за её спиной. Другой спросил, действительно ли в киоске пахнет клеем. Третий не написал ничего, но слушал каждый вечер.

Потом люди стали останавливаться у нашего окошка. Некоторые приходили специально.

Фукуда поставил у своего входа стул и слушал молча. Правда, однажды не выдержал и заявил, что за тридцать лет торговли зонтами впервые видит людей, которые добровольно приходят под дождь, чтобы послушать музыку.

Рэйка засмеялась.

Через несколько дней она принесла новую вывеску. Небольшую, написанную от руки.

«Одиноких — бесплатно».

Я повесил её под отцовской «Починкой обуви».

Фукуда долго разглядывал обе.

— Ёсида, — сказал он наконец, — а кто будет платить за электричество?

Я посмотрел на свои счета.

— Пока хватает.

— Так я и думал, — сказал Фукуда и отправился открывать лавку.

IX. Последний состав

Весной станция убрала ночной блок. Теперь с одиннадцати до часу Рэйка говорила из моего киоска, а слушатели находили её через интернет. Лампа под мостом горела по-прежнему.

В конце апреля она играла всё чаще. Левая рука по-прежнему иногда сбивалась, но Рэйка уже не прекращала игру после первой ошибки.

Однажды она принесла ноты «Лунного света» Дебюсси. Несколько вечеров подряд разбирала трудные места дома, на старой «Ямахе», а потом попробовала сыграть пьесу под эстакадой.

В тот вечер люди задерживались у нашего окошка дольше обычного. Кто-то возвращался из магазина с пакетами, кто-то шёл с работы, кто-то просто остановился переждать дождь.

Фукуда сидел у входа под своим большим чёрным зонтом.

Рэйка начала играть.

На трудном месте левая рука запнулась. Она остановилась на мгновение, потом продолжила. Музыка звучала негромко, и когда над нами проходил поезд, несколько тактов почти исчезали под стуком колёс.

Я подвинул микрофон ближе к пианино.

После последнего ночного состава стало совсем тихо. Фукуда держал свой большой чёрный зонт и ничего не говорил.

Рэйка доиграла и не убрала рук с клавиш.