В чём гудвилл добрая воля Варфоломеева Е П. Есть в

В  чём  гудвилл(добрая воля)
 Варфоломеева  Е П.
Есть вопросы, которые человечество задаёт себе тысячелетиями, и от этого они не становятся проще — только глубже укореняются в нас.
«В чём добрая воля?» — один из них. Кант называл добрую волю единственным безусловным благом в мире: не ум, не храбрость, не богатство, а именно воля, способная хотеть добра ради самого добра.
 Но экзистенциальный взгляд заставляет нас спросить иначе: не «что это такое» в словарном смысле, а «что это значит для меня, здесь, сейчас, в мире, который не обещает мне ничего».
Добрая воля как выбор в ничем не оправданном мире
Экзистенциализм начинается с непривычной и тяжёлой мысли: у мира нет заранее готового смысла. Он не выдан нам вместе с рождением, как паспорт.
Сартр говорил, что человек «осуждён быть свободным» — то есть лишён возможности переложить ответственность за то, кем он станет, на природу, на Бога, на обстоятельства. И вот в этой пустоте, в этой ясности над пропастью и рождается вопрос о доброй воле.
Добрая воля — это не чувство. Чувство привходит и уходит: симпатия к другу, жалость к прохожему, тёплая благодарность к миру за солнечный день.
 Всё это реально, но зыбко. Добрая воля — это не то, что случается со мной, а то, что я делаю. Она существует только в момент выбора — когда я, зная, что могу солгать, предать, отвернуться, всё-таки говорю «да» тому, что я сам признаю добром.
Кьеркегор искал этот акт в прыжке веры, Шестов — в дерзости, обращённой к абсурду, Франкл — в последней человеческой свободе: свободе выбрать своё отношение к тому, что с нами происходит.
В этом смысле добрая воля — самая рискованная вещь на свете. Она не гарантирует ничего. Добрая воля может привести к страданию, к непониманию, к поражению.
Нацистская Германия не могла бы существовать, если бы миллионы честных, добрых, любящих своих семей людей не пошли на службу злу — и не называли это добром.
Значит, добрая воля не там, где человек чувствует себя хорошо, а там, где он честно взвешивает: не «мне выгодно», не «так принято», не «так велит начальник», а «это правда добро — и я отвечаю за свой выбор перед самим собой».
Ответственность как сущность доброй воли
Кант формулирует категорический императив: поступай так, чтобы правило твоего поведения могло стать всеобщим законом.
 Экзистенциалисты переформулируют это на язык личной свободы: поступая, ты выбираешь не только для себя — ты выбираешь образ человека вообще.
Каждым поступком я отвечаю на вопрос: каким, по-моему, должен быть человек? И уклониться от этого ответа нельзя. Плохая вера — Bad Faith, как называл её Сартр, — это именно попытка спрятаться: «я не виноват, так сложились обстоятельства», «я лишь выполнял приказ», «все так живут».
Добрая воля начинается там, где человек отказывается от этой лазейки и признаёт: это сделал я. Значит, это выбрал я. Значит, за это я в ответе.
Отсюда — её тяжёлая, но освящающая природа. Добрая воля не освобождает от боли; она придаёт боли смысл.
Человек, который сказал правду и потерял работу, который защитил беззащитного и нажил врагов, который любил и был предан, — эти люди не «счастливее» в бухгалтерском смысле. Но в их жизни есть то, чего не может отнять ни неудача, ни смерть: целостность.
Они не расколоты между тем, кем они являются, и тем, кем притворяются. Быть — вот слово, которое связывает добрую волю с экзистенцией.
Добрая воля в мире, который не гарантирует ничего
Можно возразить: а зачем? Если мир абсурден, если всё конечное, то добрая воля — просто красивый жест перед пустотой?
Камю ответил на это своей абсурдной этикой: пусть мир не обещает справедливости — бунт против абсурда и есть вид добра.
 Помогать другому, любить, противостоять злу — это не «смысл, данный свыше», а смысл, который мы создаём самим фактом своего поступка.
 Добрая воля не нуждается в гарантии награды; она сама себе награда, потому что она и есть подлинное существование.
И здесь кроется глубокая связь с Кантом, который экзистенциалисты, казалось бы, отвергают. Кант тоже не обещал доброй воле счастья — он обещал ей достоинство.
Добрая воля «светится, как драгоценность, сама по себе», даже если ей не удастся ничего достичь. Неудача не обесценивает её, потому что её ценность — не в результате, а в акте.
 Экзистенциализм лишь доводит эту мысль до предела: не только результата нет гарантий, но и мира нет заранее — и всё-таки человек выбирает добро. Это не наивность. Это высшая форма свободы.
Заключение
Итак, в чём гудвилл? Не в наборе правильных мнений, не в религиозной принадлежности, не в приятных чувствах к ближнему.
Добрая воля — это решимость хотеть добра, зная цену этого хотения: без гарантий, без аплодисментов, без оправданий. Это способность в каждый момент выбора оставаться тем, кого ты сам за это уважаешь. Она существует не как свойство души, а как событие — каждый раз заново совершаемое в поступке.
Экзистенциальная истина о доброй воле сурова и одновременно светла: она не дана — она взята. Каждый человек, просыпаясь утром, встаёт перед всё тем же старым вопросом: кем ты будешь сегодня? И тот, кто отвечает «добрым» не по привычке, а по свободному выбору, — тот и есть живое воплощение гудвилла. Всё остальное — обстоятельства, таланты, удача — лишь материал, с которым эта воля работает. Сама же она — единственное, что в человеке не может быть отнято и не нуждается в обосновании.