Панноптикум

Анатолий Новосёлов
(AnSer Rock-Bard)








ПАНОПТИКУМ

Фантастический рассказ


18+




Вологда
2026

















В мире планеты Крезон, где города из титаново-стеклянных сплавов сверкают под светом вечного Кунна, а власть контролирует каждую научную публикацию, запрещённые рукописи погибшего инженера Киверта Логгера распространяются быстрее любых официальных сводок. Его тексты — о загадочном эфирном куполе, несоответствиях в отчётах о полётах и странных смертях испытателей — заставляют одних видеть откровение, других — опасную ересь. Катрона Паласс, вдова генерального конструктора, не спешит объявлять гипотезы Логгера истиной, но требует открыть архивы и допустить независимую проверку — и именно эта сдержанность делает её опаснее любых громких обвинений.
В лабораториях города Фартель инженер Викорд Болл, его друг Сидетт Кусс и амбициозная Сарманта Родер сталкиваются с рукописями, в которых их собственные жизни описаны с пугающей точностью — вплоть до привычек, страхов и тайных желаний. Пока они пытаются понять, кем был Логгер и откуда он мог знать о них больше, чем они сами, за стенами комплекса разворачивается нечто, чего не предусмотрела ни одна официальная доктрина. А где-то на севере, под многокилометровой толщей льда, в кольцевом архипелаге Намизия, закрытые исследования подходят к черте, за которой теоретические сомнения способны обернуться угрозой всему привычному миру.
«Паноптикум» — это история о людях, которые заглянули за грань дозволенного и обнаружили, что реальность сложнее любых схем, а знание может быть и оружием, и приговором. Здесь сплетена научная фантастика с психологической драмой, эротическая напряжённость и притча о цене истины, оставляя читателю вопрос: что делать с правдой, если она не помещается в человеческое сознание?



















1 МИР КРЕЗОНА
2 КИВЕРТ
3 ЗЕРКАЛА И ТРЕЩИНЫ
4 ЛИКАНА
5 ОБМЕН
6 ХИМИЯ ПРОРЫВА
7 ДИПЛОМАТЫ
8 ВЫШЕ НЕБЕС
9 ОБНУЛЕНИЕ
ЭПИЛОГ
РЕМАРКА ОТ АВТОРА





1
МИР КРЕЗОНА

Осень на планете Крезон была временем почти неправдоподобной красоты. Под мягким светом Кунна города, построенные из титаново-стеклянных сплавов, полированных минералов и неизвестных земной науке композитов, словно рождались заново. Высокие шпили пронзали прозрачную бирюзу небес; между ними изгибались аэроэстакады, по которым бесшумно скользили капсулы гравитационного транспорта. Многоярусные мегаполисы спускались к промышленным долинам и поднимались над ними, соединяя жилые кварталы с лабораториями, научными центрами, парками хромированной листвы и огромными купольными сооружениями общественного назначения.
К вечеру фасады вспыхивали цветными огнями, а между зданиями протягивались полупрозрачные мосты. Прохожие на них казались крошечными фигурками в гигантском механическом театре. Крезонцы были невысокими, крепкими людьми — от ста двадцати до ста семидесяти сантиметров ростом. Их легко было отличить от обитателей иных миров по волосам, переливавшимся оттенками ультрамарина, фиолетового, огненно-рыжего, медного и алого.
Транспорт, автоматизированные производства, научные комплексы и передовые медицинские технологии создавали впечатление цивилизации, давно преодолевшей материальные ограничения. Но за блеском фасадов скрывалась другая реальность. Государственный аппарат контролировал научные публикации, информационные каналы и исследовательские учреждения. Официальные версии событий распространялись быстрее любых сомнений, а вопросы, способные поколебать привычную картину мира, оборачивались проверками, увольнениями, а порой и исчезновениями. Крезонцы гордились достижениями своей цивилизации, почти не задумываясь о том, кто решает, что именно следует считать истиной и знанием.
В тот год осень выдалась особенно яркой. На юге леса отливали бронзой и багрянцем, над прозрачными водоёмами поднимались холодные туманы, а на севере ветер с ледяных просторов гнал по низкому небу длинные полосы облаков. И на фоне этой природной гармонии происходило то, чего власти не смогли предусмотреть даже при всей своей технической оснащённости.
По Крезону распространялись два произведения погибшего инженера Киверта Логгера — «Эфир смерти» и «За чертой». Сначала это были редкие печатные экземпляры, переходившие из рук в руки. Вскоре появились рукописные копии, электронные версии и переводы, созданные независимыми пользователями.
Логгер — светловолосый, физически сильный мужчина ростом около ста шестидесяти пяти сантиметров — работал конструктором ракетных электронных систем. При жизни его не считали человеком, способным повлиять на общественное сознание. После загадочной гибели инженера технические подробности, приведённые в его произведениях, приобрели совсем иной вес. Он писал о подозрительных обстоятельствах гибели испытателей, несоответствиях в отчётах о пилотируемых полётах и допускал, что сама картина мироустройства, которую преподавали в учебных заведениях, могла быть частью грандиозной государственной мистификации.
В текстах упоминались эфирный купол, непроницаемая граница над обитаемым пространством, необычные свойства апира и невозможность подтвердить официальные сведения о путешествиях за пределы известного мира. Однако опаснее самих гипотез был метод Логгера: он сопоставлял инженерные данные, свидетельства очевидцев, закрытые отчёты и заявления властей, позволяя читателю самостоятельно увидеть противоречия. Для одних его произведения стали откровением, для других — нелепой фантазией. Третьи увидели в них доказательство того, что власть скрывает нечто настолько важное, что ради сохранения тайны готова уничтожать людей.
Первые волнения начались почти незаметно — с собраний возле университетских корпусов и исследовательских центров, где молодые инженеры обсуждали материалы Логгера. Затем в разных городах вспыхнули стихийные митинги. На плакатах появлялись вопросы об истинном устройстве Крезона и требования открыть архивы апировых программ. В промышленных районах рабочие отказывались выходить на дополнительные смены, а в научных институтах спорили сторонники официальной доктрины и те, кто требовал независимой проверки ракетных испытаний.
Власти отвечали привычными мерами: блокировали информационные каналы, изымали печатные экземпляры, ограничивали доступ к электронным библиотекам и усиливали патрулирование транспортных узлов. На улицах появились подразделения внутренней безопасности в тёмно-серой форме; над некоторыми площадями дежурили беспилотные наблюдательные аппараты.
Даже в благополучных кварталах Дораса, где прежде главным событием дня считалось открытие торгового комплекса или запуск новой транспортной линии, теперь ощущалось напряжение. Осенняя красота города приобретала зловещий оттенок: отражения полицейских машин дробились на мокром стекле, рекламные проекции сменялись предупреждениями о недостоверной информации, а за панорамными окнами кафе люди читали запрещённые тексты, прикрывая экраны ладонями. При этом протесты не объединили крезонцев. Одни требовали расследовать гибель Логгера, другие выступали за свободу научных исследований, третьи подозревали обман в устройстве мира, но не располагали ни доказательствами, ни ясным представлением о том, что именно следует искать.
Государственная машина продолжала работать: транспорт ходил по расписанию, заводы выпускали продукцию, официальные сводки рапортовали о стабильности. Внешний порядок соседствовал с внутренним смятением. Цивилизация не рушилась на глазах, но в её привычном устройстве появилась трещина, которую уже нельзя было скрыть одним административным распоряжением.
В центре общественного внимания оказалась Катрона Паласс, прежде известная главным образом в научных и дипломатических кругах. Ей было тридцать лет. Высокая по меркам крезонцев, стройная, с выразительными чертами лица, она обладала естественной красотой, не нуждавшейся в демонстративной роскоши. В её манере держаться сочетались уверенность инженера, привыкшего разбираться в сложных системах, и выдержка дипломата, умевшего скрывать намерения за тщательно подобранными словами.
Когда-то Катрона жила в достатке и занимала достойное положение в обществе. Она была женой Секура Кронна, генерального конструктора апировых ракетных программ. После гибели мужа при подозрительных обстоятельствах её карьера пошла под откос, а круг общения постепенно сузился. Но попытки отстранить её от науки не заставили Катрону замолчать. Напротив, она стала чаще выступать в независимых информационных программах, давать интервью и участвовать в публичных обсуждениях, где разговор о безопасности ракетных испытаний неизбежно переходил к более широким вопросам устройства мира.
Катрона не объявляла все гипотезы Логгера доказанными и не пыталась заменить одну догму другой. Именно сдержанность делала её позицию опасной для властей: она требовала предоставить исходные данные, открыть закрытые отчёты и разрешить специалистам независимо проверить результаты исследований. На экранах Катрона выглядела спокойной, почти невозмутимой. Пёстрые декорации студий, яркие волосы ведущих и стремительные заставки лишь подчёркивали её собранность. Она не повышала голоса и не прибегала к громким обвинениям, но одним точным замечанием умела обнаружить слабое место в официальном объяснении. Её популярность росла — как и число людей, допускавших, что за привычной картиной действительности скрывается нечто куда более масштабное.
Сама Катрона понимала: известность не защищает от опасности, а иногда лишь облегчает наблюдение за человеком. Пресса, научные конференции и публичные дискуссии стали для неё способом поддерживать интерес к наследию Логгера и не позволять властям окончательно закрыть тему. Она помнила, какой ценой была опубликована первая рукопись, сколько людей погибло при обстоятельствах, объявленных случайными, и как быстро государственные учреждения превращали неудобные вопросы в обвинения против самих исследователей.
Одним из немногих людей, которым Катрона доверяла, была её молодая секретарша Вилейра — невысокая, около ста тридцати сантиметров ростом, с ярко-фиолетовыми волосами и живой, выразительной внешностью. За профессиональной собранностью девушки скрывались тревога за близких и чувства к Катроне, становившиеся всё глубже. Их связывала не только личная привязанность, но и опасная тайна: продолжение рукописи Логгера, сохранённое на зашифрованных микрочипах, могло содержать сведения, способные изменить ход расследования.
Катрона не знала, насколько широко разошлись копии первых произведений, кто успел прочитать их полностью и какие силы могли заинтересоваться продолжением. Она замечала лишь тревожные признаки: журналисты внезапно отказывались от интервью, научные сотрудники переставали выходить на связь, а в публичных выступлениях всё чаще звучали одинаковые, словно заранее согласованные формулировки.
За пределами Дораса тоже сохранялись очаги напряжения. На севере, под многокилометровой толщей льда, простирался кольцевой архипелаг Намизия, расположенный по периметру планеты возле загадочного эфирного купола. Там находились закрытые научные объекты и подземные сооружения, о которых большинство жителей знало лишь по редким официальным сообщениям. Для Катроны Намизия пока оставалась далёкой частью большой тайны. Но именно там шли исследования, способные превратить теоретические сомнения в угрозу всему привычному миру.
В это время в научном центре Южной Утаны, в городе Фартель, уже работал человек, которому предстояло столкнуться с вопросами Логгера на совершенно ином уровне. Викорд Болл, сорокалетний ведущий конструктор, был высоким по меркам крезонцев — около ста семидесяти сантиметров. Он обладал привлекательной внешностью, аналитическим умом и редкой способностью замечать закономерности там, где другие видели лишь разрозненные технические детали. Викорд доверял расчётам, экспериментам и проверяемым результатам, поэтому не спешил принимать на веру даже самые убедительные предположения.
Рядом с ним работал Сидетт Кусс — рыжеволосый, подвижный и энергичный инженер, остроумный и весёлый, куда меньше склонный превращать каждую проблему в философское испытание. Различия не мешали их дружбе: практичность Сидетта помогала Викорду проверять идеи, а интеллектуальная настойчивость Викорда заставляла товарища возвращаться к задачам, казавшимся почти неразрешимыми.
Вместе с ними работала Сарманта Родер — спортивная, страстная женщина ростом около ста пятидесяти пяти сантиметров, с короткими, обычно растрёпанными ярко-рыжими волосами, едва доходившими до подбородка. Её научные амбиции не уступали амбициям Викорда, но прямой путь она не считала единственно возможным. Если это приближало её к открытию, Сарманта умела использовать чужие слабости, личные привязанности и собственную привлекательность.
Недавно все трое оказались на большой земле после событий в Намизии, связанных с закрытыми исследованиями эфирного купола и секретными программами, о которых им ещё предстояло узнать немало нового. В лабораториях Фартеля они получили возможность продолжить работу без прежних ограничений, хотя свобода оставалась относительной: государственные структуры по-прежнему контролировали исследования, а технические средства наблюдения могли проникать туда, куда не допускали обычных посетителей.
Именно тогда Сидетт принёс Викорду рукописные экземпляры произведений Киверта Логгера. Их чтение обещало стать не просто знакомством с опасными гипотезами об устройстве мира, но и встречей с собственными судьбами — описанными человеком, который каким-то образом знал о них гораздо больше, чем мог знать посторонний.


2
КИВЕРТ

Полгода назад осень в Дорасе пахла иначе, чем теперь: не сыростью и типографской краской подпольных изданий, а нагретым композитом аэроэстакад и сладковатым дымом хромированных садов, которые коммунальные службы столицы орошали по вечерам специальным составом, чтобы металлическая листва не тускнела под слоем городской пыли.
В тот год осень пришла в Дорас мягко, почти вкрадчиво: Кунн, вечное светило Крезона, двигался по своей сложной, никому до конца не понятной траектории, и его голубовато-белый свет ложился на титаново-стеклянные шпили так, что казалось, будто весь город покрыт тончайшей плёнкой инея, хотя воздух оставался тёплым, а в нижних ярусах, среди хромированных садов и транспортных развязок, вовсю цвела поздняя сирень, выведенная селекционерами специально для короткого межсезонья.
Киверт Логгер любил это время года больше любого другого, и не только за свет и запахи, но и за то, что осенью город словно бы замедлялся, становился тише, и в этой тишине отчётливее слышались те шорохи и скрипы, которые в шумные летние месяцы заглушались гулом гравитационных капсул и голосами миллионов крезонцев, спешащих по своим бесконечным делам.
Дом Киверта стоял на восточной окраине Дораса, там, где многоярусные жилые массивы постепенно сходили на нет, уступая место старым производственным корпусам, заброшенным складам и узким каналам, по которым ещё с довоенных времён гоняли техническую воду. Это был не особняк, не роскошные апартаменты в высотном ярусе, а приземистое двухэтажное строение из тёмного композита, с узкими окнами, тяжёлой дверью и небольшим двором, засаженным колючими кустами, которые Киверт так и не собрался выкорчевать.
Внутри пахло старой бумагой, металлической стружкой, растворителем и крепким чаем; на столах громоздились чертежи ракетных электронных систем, распечатки телеметрии, катушки с плёнкой и десятки исписанных от руки блокнотов, которые хозяин дома никогда не выбрасывал, потому что в каждом из них оставалась хотя бы одна мысль, которую он не хотел потерять.
Киверт был красивым блондином ростом около ста шестидесяти пяти сантиметров, физически сильным, с широкими плечами и руками, привыкшими и к тонкой пайке, и к тяжёлым испытательным стендам; его лицо с высоким лбом и внимательными серыми глазами казалось спокойным, почти бесстрастным, но за этим спокойствием угадывалась та редкая внутренняя собранность, которая позволяла ему говорить о самых опасных вещах так, что собеседник начинал верить каждому слову.
Он умел красиво говорить, и это умение было не позой, а инструментом: в разговорах с инженерами он находил точные технические формулировки, в спорах с чиновниками — вежливые, но неотразимые аргументы, а в редкие вечера, когда рядом оказывался человек, которому он доверял, его голос становился тихим и тёплым, и в нём слышалась та глубина, которую он обычно прятал за сухими отчётами и расчётами.
Катрона Паласс пришла к нему в тот вечер, когда Кунн уже склонился к горизонту и его голубоватый свет начал уступать место густым сумеркам, а над промышленными корпусами восточной окраины поднялся туман, пахнущий сыростью и остывающим металлом.
Женщина пришла пешком, оставив гравикар за несколько кварталов, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь связал её визит с домом опального конструктора; на ней было тёмное дорогое пальто, которое она запахнула у ворот, и лёгкий шарф, скрывавший половину лица, но даже в этой осторожной одежде её нельзя было не узнать: тридцатилетняя вдова генерального конструктора Секура Кронна, высокая по меркам крезонцев, со стройной осанкой и выразительными чертами лица, она обладала той природной красотой, которая не нуждалась в украшениях и не тускнела от горя.
Она была инженером и дипломатом одновременно, и в её манере держаться сочетались уверенность человека, привыкшего разбираться в сложных системах, и выдержка женщины, научившейся скрывать истинные намерения за тщательно подобранными формулировками. После гибели мужа при обстоятельствах, которые она считала подозрительными, её карьера в конструкторском бюро рухнула, привычный круг общения сузился до нескольких человек, но она не замолчала и не сломалась, а напротив, начала чаще появляться в независимых информационных программах, где её сдержанные, точные вопросы оказывались опаснее любых громких обвинений.
Киверт открыл дверь почти сразу, словно ждал её, и на мгновение они замерли на пороге, глядя друг на друга: она видела в нём черты Секура, те же широкие плечи, тот же высокий лоб, ту же привычку чуть склонять голову, когда он слушал собеседника, и это сходство было не случайным, а кровным, о котором мало кто знал.
Секур Кронн и Киверт Логгер были сводными братьями по линии матери, Лизераты Кронн, женщины, о которой в семье говорили редко и неохотно; Секур, будучи генеральным конструктором апировых ракетных программ, не одобрял попыток младшего брата раскопать всю правду об устройстве Долии, но всё же помогал ему, передавал закрытые данные, прикрывал перед службой безопасности, и за эту помощь, как теперь понимала Катрона, он и поплатился жизнью.
Официально генеральный конструктор умер от сердечного приступа, но Катрона не верила ни одному слову из медицинского заключения: она слишком хорошо знала мужа, его привычки, его распорядок дня и его здоровье, чтобы согласиться с версией, которая устраивала всех, кроме неё.
Киверт тоже не верил, и в его доме, среди чертежей и распечаток, они впервые проговорили вслух то, о чём прежде только догадывались: что смерть Секура была не случайной, что кто-то очень влиятельный и очень осторожный устраняет всех, кто подходит слишком близко к правде о куполе, о полётах, о том, что находится за пределами привычного мира.
В тот вечер Киверт говорил долго, негромко, расхаживая по комнате и время от времени останавливаясь у окна, за которым туман уже скрыл очертания заброшенных складов. Он рассказывал о своих расчётах, о несоответствиях в телеметрии, о странных смертях испытателей, о том, как официальные отчёты о пилотируемых полётах всё больше напоминают хорошо срежиссированный спектакль, и Катрона слушала, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлая, холодная уверенность: всё, что он говорит, правда.
Когда он замолчал, в комнате стало очень тихо, и только старые часы на стене отсчитывали секунды тяжёлым металлическим стуком. Катрона сидела в кресле у стола, не снимая пальто, и смотрела на Киверта так, словно видела в нём не просто сводного брата погибшего мужа, а продолжение Секура, его вторую, более молодую и более опасную версию; в его серых глазах было то же упрямство, та же готовность идти до конца, та же странная смесь инженерной точности и человеческой страсти, которая когда-то привлекла её в Секуре.
Она не помнила, кто из них первым сделал шаг, не помнила, как оказалась рядом с ним, как его руки легли на её плечи, как её пальцы коснулись его лица; помнила только, что в какой-то момент тишина стала невыносимой, и они оба поняли, что слова больше не нужны.
Киверт был осторожен и нетороплив, словно боялся спугнуть то, что происходило между ними, но Катрона, обычно сдержанная и расчётливая, вдруг почувствовала, как её собственная сдержанность рассыпается, словно плохо закреплённая конструкция под нагрузкой; она сама расстегнула пуговицы его рубашки, сама провела ладонями по его широкой груди, сама прижалась к нему так, что он тихо выдохнул и обнял её крепче.
Они переместились в спальню, где было ещё темнее, чем в комнате с чертежами, и где узкая кровать под грубым шерстяным одеялом казалась слишком простой для женщины, привыкшей к роскошным апартаментам, но Катроне было всё равно: в тот вечер ей хотелось не роскоши, а тепла, не изысканности, а силы, и Киверт дал ей и то, и другое.
Он раздевал её медленно, почти благоговейно, и каждое прикосновение его рук к её плечам, к её спине, к её бёдрам было наполнено той внимательной нежностью, которая бывает у людей, понимающих, что этот момент может оказаться единственным;
Катрона отвечала ему тем же, и вскоре одежда оказалась на полу, а они — на узкой кровати, под тяжёлым одеялом, в полумраке, который разбавлял лишь слабый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы.
Киверт целовал её долго, спускался губами от её шеи к ключицам, к полной груди с тяжёлыми сосками, которые твердели под его языком, и Катрона выгибалась навстречу ему, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как внутри неё поднимается горячая волна, которую она так долго сдерживала. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула, не сдержавшись, и этот вскрик прозвучал в тихом доме громче, чем следовало, но Киверт только улыбнулся и прижал её к себе крепче, двигаясь медленно, размеренно, с той инженерной точностью, которая, как ни странно, превращалась в настоящую страсть.
Катрона металась под ним, то выгибаясь дугой, то вцепляясь в простыню, то обхватывая его ногами, и первый оргазм накрыл её почти неожиданно, острой, почти болезненной волной, от которой у неё перехватило дыхание и потемнело в глазах.
Киверт не остановился, а лишь замедлился, давая ей передохнуть, и вскоре она почувствовала, как волна поднимается снова, на этот раз медленнее, тягучее, глубже, и когда второй оргазм накрыл её, она вцепилась зубами в его плечо, чтобы не закричать на весь дом.
Киверт кончил почти одновременно с ней, тяжело дыша и уткнувшись лицом в её волосы, и несколько долгих секунд они лежали неподвижно, слушая, как стучит кровь в висках и как за окном шумит ночной ветер, гоняющий по пустому двору сухие листья.
Потом, когда дыхание немного успокоилось, Киверт поднялся, накинул рубашку и вышел в соседнюю комнату; Катрона слышала, как он открывает ящик стола, как чем-то щёлкает, и через минуту он вернулся с двумя крошечными микрочипами в пластиковых капсулах, которые положил ей на ладонь.
В его лице было что-то новое, какая-то тихая, уже принятая решимость, от которой у Катроны похолодело внутри: он объяснил, что на этих чипах записаны два его рассказа, «Эфир смерти» и «За чертой», и что она должна передать их человеку, которому можно доверять, тому, кто сможет напечатать хотя бы первый, потому что сам он уже не успеет.
Катрона хотела возразить, хотела спросить, что он имеет в виду, но Киверт только покачал головой и сказал, что предчувствует свою скорую гибель, что слишком многие в системе уже знают о его записях и что единственный способ сохранить правду — сделать её достоянием как можно большего числа людей, пока есть хоть малейшая возможность.
Он говорил это спокойно, почти буднично, словно речь шла о замене вышедшего из строя блока в ракетной системе, и от этого спокойствия Катроне стало по-настоящему страшно; она сжала микрочипы в кулаке и поклялась, что сделает всё, как он просит, что найдёт Просгорда Валле, их общего знакомого, главного редактора журнала, публиковавшего научную фантастику, и уговорит его напечатать рассказ, чего бы это ни стоило.
Киверт кивнул, словно не сомневался в её ответе, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на благодарность, а потом он снова притянул её к себе, и они лежали так до самого рассвета, пока серый свет не начал пробиваться сквозь шторы, и в этом свете лицо Киверта казалось усталым и очень молодым, почти мальчишеским, и Катрона вдруг поняла, что запомнит его именно таким: красивым блондином с широкими плечами и тихим голосом, который умел говорить правду так, что в неё хотелось верить.
Через несколько дней Киверт Логгер погиб недалеко от собственного дома при обстоятельствах, которые официальные органы назвали несчастным случаем, и Катрона, стоя у окна своей опустевшей квартиры, сжимала в кулаке два микрочипа и смотрела на серое небо Дораса, понимая, что теперь у неё нет ни мужа, ни возлюбленного, ни работы, ни иллюзий, но есть цель, ради которой стоит жить дальше: передать рассказы Просгорду Валле, напечатать их, и сделать так, чтобы смерть Секура и Киверта не оказалась напрасной.

3
ЗЕРКАЛА И ТРЕЩИНЫ

Лаборатории Фартеля, раскинувшиеся на южной оконечности Южной Утаны, представляли собой странное сочетание научного комплекса и курортного города — белоснежные корпуса из полимерного композита поднимались среди искусственных террас с хромированной зеленью, а между ними тянулись крытые переходы из прозрачного титанового стекла, по которым в любое время суток скользили сотрудники в лёгких сервисных комбинезонах. Воздух здесь был сухим и тёплым, пропитанным запахом нагретого композита и далёкого моря, и даже вездесущий гул вычислительных кластеров, доносившийся из подземных уровней, казался приглушённым, словно сама архитектура Фартеля стремилась создать иллюзию покоя.
Викорд Болл жил в угловой квартире на семнадцатом этаже одного из жилых корпусов — три комнаты, панорамное окно с видом на лабораторный парк и рабочий кабинет, заставленный голографическими терминалами, распечатками и старыми бумажными блокнотами, которые он упорно продолжал использовать, несмотря на все достижения местной техники.
Он стоял у окна, наблюдая, как Кунн медленно клонится к горизонту, окрашивая небо в оттенки меди и багрянца, и в его голове снова и снова прокручивались строки из рассказов Киверта Логгера — того самого человека, которого он никогда не знал лично, но чьи тексты теперь лежали на его столе, словно обвинительный приговор всему привычному миру. Задумчивые глаза Викорда смотрели на мир с той внимательной, чуть отстранённой сосредоточенностью, которая свойственна людям, привыкшим доверять расчётам больше, чем словам, и в его облике не было ничего показного, ничего от позы или желания произвести впечатление — только спокойная уверенность инженера, знающего цену собственным выводам и не спешащего делиться ими с теми, кто не готов их услышать. Рядом, развалившись в кресле с чашкой чая в руках, сидел Сидетт Кусс с озорной ухмылкой, которая, казалось, не исчезала с его лица даже в самые серьёзные моменты. Он был на голову ниже Викорда, но компенсировал недостаток роста неуёмной энергией и природной живостью ума, и его присутствие в квартире друга было настолько привычным, что Викорд уже не обращал на него внимания, как не обращают внимания на собственное дыхание.
Сидетт принёс рукописи Логгера два дня назад — два тонких, потрёпанных блокнота с пожелтевшими страницами, исписанными мелким, аккуратным почерком, и с тех пор Викорд читал их почти непрерывно, прерываясь лишь на сон и короткие рабочие обязанности, которые он выполнял механически, словно во сне, — и чем дальше он погружался в текст, тем сильнее становилось ощущение, что этот погибший инженер из Дораса знал о нём, Викорде Болле, больше, чем он сам знал о себе.
— Ты только послушай, что он пишет, — произнёс Викорд, не оборачиваясь от окна, и в его голосе слышалась странная смесь восхищения и тревоги. — «Вик 7 стоял у панорамного окна на семнадцатом этаже здания Центрального конструкторского бюро, наблюдая за этим великолепием. Его собственное отражение — высокий, почти двухметровый силуэт — едва угадывалось в стекле. Сорок лет, тёмные волосы с едва заметной проседью на висках». Это же я, Сидетт. Он описал меня с точностью до деталей, которых я сам о себе не помню. Откуда он мог знать, что я стою у окна именно так, именно в этой позе, именно с этим выражением лица?
Сидетт отставил чашку и подался вперёд, и его обычная озорная ухмылка на мгновение потускнела, сменившись выражением сосредоточенного внимания.
— А меня он описал как «рыжеватого, чрезвычайно подвижного и энергичного инженера, остроумного, весёлого и гораздо менее склонного превращать каждую проблему в философское испытание», — произнёс он, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — Я, конечно, польщён, что кто-то считает меня остроумным, но всё же... Викорд, это не просто совпадение. Это не может быть совпадением. Этот человек — или те, кто стоит за ним, — знали о нас гораздо больше, чем должны были знать. Я всё время думаю: а что, если он описал не просто нас, но и то, что с нами произойдёт? Что, если его рассказы — это не фантастика, а... предупреждение?
Викорд наконец отвернулся от окна и прошёл к столу, где лежали блокноты Логгера, и его длинные пальцы инженера, привыкшие к точным движениям, осторожно коснулись пожелтевших страниц, будто страницы могли рассыпаться от прикосновения.
— Я читал его заметки о Долии, — сказал он тихо,  — в голосе прозвучала знакомая интонация человека, который сталкивался с загадкой, требующей разрешения. — Он описывает мир, в котором мы живём, как «грандиозную горизонтальную плоскость, состоящую из локальных миров-террариумов под эфирными куполами». Он утверждает, что Кунн никогда не заходит за горизонт, из космоса не прилетают метеориты, Мула – это бывшая потухшая звезда, что звёзды находятся за прозрачным энергетическим куполом, что планеты — не более чем миф, который астрономы дорисовывают на компьютерах. Знаешь, что самое страшное? Я проверил его расчёты. Я взял данные, которые мы получили в Намизии, сопоставил их с его описаниями — и всё сходится. Всё. До последней цифры. Этот человек либо гений, который сумел разгадать то, над чем мы бились годами, либо... — он замолчал, и его серые глаза сузились, словно он пытался разглядеть что-то за пределами видимого. — Либо он был частью той самой системы, которую разоблачал. И его смерть — не случайность, а... исправление ошибки.
Сидетт поднялся с кресла и подошёл к другу, и его обычно подвижное лицо сейчас было серьёзным и сосредоточенным, без тени привычной весёлости.
— Ты помнишь, что случилось в Намизии? — спросил он тихо, он говорил осторожно, словно боялся снова задеть старую рану. — Мы бежали оттуда с помощью Сарманты, которая, как выяснилось, знала о происходящем гораздо больше, чем говорила. Мы оставили там всё — оборудование, записи, людей. И теперь я думаю: а что, если Логгер знал о нас потому, что кто-то в системе сливал ему информацию? Что, если он был не просто инженером, который случайно наткнулся на правду, а... частью чего-то большего? Какой-то игры, в которой мы все — пешки, даже не подозревающие о том, что играют?
Викорд медленно опустился в кресло и устало потёр лицо ладонями, и в этом жесте была та особая тяжесть, которая появляется у человека, слишком долго несущего груз знаний, которые не с кем разделить.
— Я думал об этом, — признался он. — Каждую ночь, когда пытаюсь заснуть. Знаешь, что меня особенно пугает? Не то, что Логгер мог знать о нас. А то, что он описал наши чувства, наши страхи, наши желания настолько точно, будто он был внутри нашей головы. Словно он знал не просто то, что мы делаем, но и то, что мы думаем. И это невозможно объяснить простым совпадением или утечкой информации. Здесь что-то другое. Что-то, чего я пока не могу понять.
Сидетт молча кивнул и вернулся в кресло, и на несколько минут в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким гулом лабораторного комплекса и едва слышным шелестом страниц, которые Викорд продолжал перелистывать, словно надеялся найти в них ответ на вопрос, который не давал ему покоя.
— Но вот, что меня больше всего зацепило в его рассказах. — произнёс Викорд наконец, и в его голосе появилась та особая интонация, которая появлялась у него всякий раз, когда он находил в тексте что-то, что заставляло его сердце биться быстрее. — Не описание мира, не технические детали, не разоблачение апировой программы. А то, как он описал Сарму 21. — Он перелистнул несколько страниц и нашёл нужное место, и его палец медленно скользнул по строчкам. — «Сарма 21 была воплощением ума и сексуальности в одном теле. Ростом ровно сто восемьдесят сантиметров, она казалась стройной до хрупкости, но эта худощавость не была болезненной — скорее отточенной, как у женщины, которая привыкла контролировать каждое движение. Средний, но идеально поставленный бюст подчёркивал узкую талию, а длинные ноги в облегающих брюках делового костюма делали её силуэт почти мальчишеским и одновременно остро женственным». — Он поднял глаза на Сидетта, и в них читалось что-то похожее на страх. — Это же она. Сарманта Родер, которую мы знаем. Он описал её настолько точно, словно видел её вживую. И не просто видел — он знал, как она двигается, как говорит, как смотрит. Он знал о ней то, чего не знаем даже мы, её коллеги. И это меня пугает, Сидетт. Потому что если он знал о ней настолько много, то что ещё он знал? Что ещё он написал, о чём мы пока не прочитали?
Сидетт подался вперёд, он машинально провёл рукой по рыжим волосам, словно он только что провёл по ним рукой в приступе тревоги.
— А ты помнишь, что он писал о тебе и Лике? — спросил он тихо, он осторожно коснулся темы, похожей на незажившую рану. — О том, как она передала тебе карточку доступа к архивам Крита, как вы встретились в подсобке, как она пришла к тебе в служебную квартиру... Викорд, это же всё было на самом деле. Это не выдумка. Это наша жизнь, описанная человеком, которого мы никогда не встречали. Я всё время думаю: а что, если он описал не просто прошлое, но и будущее? Что, если где-то в этих блокнотах есть страницы, которые рассказывают о том, что с нами случится завтра, через неделю, через месяц? И мы просто ещё не дошли до них?
Викорд медленно закрыл блокнот и положил его на стол, он на миг задержал пальцы на обложке, не желая отпускать рукопись.
— Я думал об этом, — повторил он, и в его голосе слышалась та усталая решимость, которая появляется у человека, принявшего решение, но ещё не нашедшего в себе сил его выполнить. — Знаешь, что я решил? Я не буду бояться того, что написано в этих блокнотах. Я буду использовать их. Как карту. Как руководство. Потому что если Логгер знал о нас настолько много, то, возможно, он знал и о том, что нас ждёт. И если он описал наши ошибки, наши слабости, наши поражения — значит, мы можем их избежать. Мы можем изменить то, что он предсказал. Мы можем... — он замолчал, и его серые глаза на мгновение затуманились, словно он увидел что-то за пределами комнаты, за пределами Фартеля, за пределами всего, что они знали. — Мы можем оказаться умнее, чем он думал. Умнее, чем система, которая его убила. И это будет нашей победой. Не только над теми, кто скрывает правду, но и над самим Логгером, который, возможно, считал нас всего лишь персонажами своей истории.
Сидетт долго молчал, и его обычно подвижное лицо сейчас было непривычно серьёзным, словно он взвешивал каждое слово друга и искал в них что-то, что могло бы его успокоить.
— Ты знаешь, что меня пугает больше всего? — произнёс он наконец, и в его голосе слышалась та тихая, почти детская растерянность, которая появлялась у него в самые трудные моменты. — Не то, что Логгер знал о нас. А то, что он описал нас такими, какие мы есть, — со всеми нашими слабостями, страхами, сомнениями. Он не сделал нас героями. Он не приукрасил нас. Он показал нас такими, какие мы есть, — и всё равно его рассказы читают люди. Тысячи людей по всему Крезону. И они верят ему. Они верят в нас. В нас, которые не заслуживают этой веры. Мы ведь не герои, Викорд. Мы просто инженеры, которые случайно наткнулись на правду и пытаются выжить. А он сделал нас символами. Символами борьбы, символом надежды. И я не знаю, как жить с этим грузом. Как соответствовать тому образу, который он создал.
Викорд поднялся и подошёл к окну, и его высокая фигура на фоне темнеющего неба казалась почти призрачной, словно он был не человеком из плоти и крови, а тенью, отбрасываемой кем-то другим.
— Мы не должны соответствовать, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы должны быть собой. Таким, какие мы есть. Со всеми нашими слабостями и сомнениями. Потому что именно это делает нас настоящими. Именно это отличает нас от системы, которая создаёт идеальные копии и биороботов, которые никогда не ошибаются. Мы можем ошибаться. Мы можем бояться. Мы можем сомневаться. Поэтому мы сильнее, чем они. Потому что они не могут предсказать наши ошибки. Они не могут предсказать наши сомнения. Они не могут предсказать то, что мы сделаем, когда испугаемся. А значит, у нас есть шанс. Шанс сделать то, чего они не ожидают.
Сидетт медленно поднялся с кресла и подошёл к другу, озорная ухмылка вернулась на его лицо, но тревога в глазах осталась.
— Знаешь, — произнёс он, и в голосе вновь проступила привычная интонация, — я всегда считал, что ты слишком серьёзно относишься к жизни. Но сейчас я понимаю: ты, наверное, прав. Мы не должны пытаться быть теми, кем нас описал Логгер. Мы должны быть собой. И если это значит, что мы будем ошибаться, бояться и сомневаться — что ж, значит, так тому и быть. Потому что это лучше, чем быть идеальной копией идеального героя, созданной чьим-то воображением.
Викорд обернулся и посмотрел на друга, в серых глазах мелькнула редкая улыбка — такая появлялась у него лишь рядом с близкими.
— Вот именно, — сказал он. — Вот именно.
Они просидели до глубокой ночи, читая и перечитывая блокноты Логгера, и с каждой страницей перед ними открывался мир всё более странный и тревожный — мир, в котором их собственные жизни были описаны с пугающей достоверностью, мир, в котором реальность и вымысел переплетались настолько тесно, что уже невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Викорд читал о себе, о своих исследованиях, о своих сомнениях, о своей любви к Лике, и с каждым абзацем всё сильнее становилось ощущение, что он смотрит в зеркало, которое показывает не просто его самого, но и то, что скрыто за его спиной. Сидетт читал о своих биороботах — Филине и Силейре, — о том, как Логгер взломал каналы их контроля, чтобы подслушивать разговоры, и в его глазах застыло выражение, которое Викорд никогда прежде не видел: смесь гнева, восхищения и странного, почти болезненного любопытства.
— Он использовал моих девочек, — произнёс Сидетт тихо, и в его голосе слышалась та холодная ярость, которая появляется у человека, обнаружившего, что его предали. — Он взломал их каналы, он слушал через них, он... он превратил их в инструменты для достижения своих целей. Знаешь, что самое странное? Я не могу его за это ненавидеть. Потому что он делал это не для себя. Он делал это, чтобы узнать правду. Чтобы разоблачить систему. Чтобы... — он замолчал, он машинально провёл рукой по рыжим волосам. — Чтобы спасти нас. Всех нас. И я не знаю, как к этому относиться. Как к предательству или как к спасению?
Викорд отложил блокнот и посмотрел на друга, и в его глазах читалось понимание — то глубокое, почти инстинктивное понимание, которое возникает только между людьми, прошедшими через многое вместе.
— Как к тому, что есть, — сказал он тихо. — Он использовал твоих девочек, потому что у него не было другого выбора. Он делал то, что должен был делать, чтобы выжить и донести правду до людей. И если для этого ему пришлось взломать каналы контроля биороботов, то... что ж, значит, он был готов на всё. Мы должны быть готовы на всё. Потому что сейчас мы — его продолжение. Его голос, который продолжает звучать, даже после его смерти. И мы не имеем права остановиться.
Сидетт молча кивнул, озорная ухмылка вернулась на его лицо, но тревога в глазах осталась.
— Знаешь, что меня больше всего бесит? — произнёс он, и в голосе вновь проступила привычная интонация. — Что он описал меня как «остроумного, весёлого и гораздо менее склонного превращать каждую проблему в философское испытание». Это же... это же правда. Я действительно такой. И я не знаю, радоваться мне этому или злиться. Потому что с одной стороны, приятно, что кто-то оценил моё чувство юмора. А с другой... — он замолчал, и его улыбка на мгновение потускнела. — С другой стороны, это значит, что он видел меня насквозь. Видел все мои слабости, все мои страхи, все мои попытки скрыть за шутками то, что мне на самом деле больно. И это пугает.
Викорд подошёл к другу и положил руку ему на плечо, жест выражал простую поддержку, не нуждавшуюся в словах.
— Мы все прячемся за чем-то, — сказал он тихо. — Ты — за шутками. Я — за расчётами. Сарманта — за своей холодной уверенностью. Лика — за своей ролью жены генерального конструктора. Но Логгер видел нас насквозь. Он видел то, что мы прячем даже от самих себя. Знаешь, что это значит? Это значит, что он был не просто наблюдателем. Он был... — Викорд замолчал, и его серые глаза на мгновение затуманились, словно он пытался ухватить мысль, которая ускользала от него. — Он был одним из нас. Человеком, который так же боялся, так же сомневался, так же прятался за чем-то. Поэтому он смог описать нас так точно. Потому что он понимал нас. Потому что он был таким же, как мы.
Сидетт долго молчал, и его обычно подвижное лицо сейчас было непривычно серьёзным, словно он перебирал в памяти всё, что знал о Логгере, и пытался найти в этом что-то, что могло бы его успокоить.
— Ты знаешь, что мы должны сделать? — произнёс он наконец, и в его голосе слышалась та твёрдая решимость, которая появлялась у него в самые трудные моменты. — Мы должны найти тех, кто стоит за его смертью. Мы должны найти тех, кто скрывает правду о Долии, о куполе, о Намизии. Мы должны найти их и... — он замолчал, он машинально провёл рукой по рыжим волосам. — Мы должны рассказать всем. Всем, кто готов слушать. Всем, кто готов поверить. Потому что если мы этого не сделаем, то его смерть, смерть Секура, смерть всех, кто погиб за правду, будет напрасной. И мы не можем этого допустить. Мы не имеем права.
Викорд кивнул, и в его серых глазах вспыхнула та холодная, сосредоточенная решимость, которая появлялась у него всякий раз, когда он сталкивался с задачей, требующей решения.
— Мы найдём их, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы найдём их, и мы расскажем всем. Но сначала... — он вернулся к столу и взял блокнот Логгера, и его длинные пальцы инженера медленно перелистали страницы, словно он искал что-то конкретное. — Сначала мы должны дочитать его рассказы. До конца. Потому что где-то в этих блокнотах, возможно, есть ответ на вопрос, который мы пока не задали. Ответ, который может изменить всё. Мы должны его найти. Прежде чем система найдёт нас.
Сидетт подошёл к столу и взял второй блокнот, озорная ухмылка вернулась на его лицо, но тревога в глазах осталась.
— Что ж, — произнёс он, и в голосе вновь проступила привычная интонация. — Тогда давай дочитаем. Вместе. Как всегда. И если этот сумасшедший Логгер действительно описал наше будущее, то... — он усмехнулся, и в этой усмешке была и горечь, и надежда, и та странная, почти невозможная вера в лучшее, которая помогала им выживать в самые тёмные времена. — То, может быть, мы сможем его изменить. Или, по крайней мере, умереть с достоинством. Как герои. Как те, кем он нас описал.
Викорд посмотрел на друга, в серых глазах мелькнула редкая улыбка — такая появлялась у него лишь рядом с близкими.
— Мы не умрём, — сказал он тихо. — Мы выживем. Назло всем. Назло системе. Назло самому Логгеру, который, возможно, считал нас всего лишь персонажами своей истории. Мы выживем, и мы расскажем всем правду. И это будет нашей победой. Не только над теми, кто скрывает правду, но и над самим страхом, который пытается нас остановить.
Они просидели до рассвета, читая и перечитывая блокноты Логгера, и с каждой страницей перед ними открывался мир всё более странный и тревожный — мир, в котором их собственные жизни были описаны с пугающей достоверностью, мир, в котором реальность и вымысел переплетались настолько тесно, что уже невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. И где-то в глубине этого мира, за пределами комнаты, за пределами Фартеля, за пределами всего, что они знали, уже начинало разворачиваться что-то новое — что-то, что Логгер, возможно, предвидел, но не описал. Что-то, что должно было изменить всё.
Викорд первым заметил это. Он читал описание Намизии — ледяного кольца, окружавшего планету, — когда наткнулся на абзац, который заставил его сердце биться быстрее.
— Сидетт, — произнёс он,  — в голосе прозвучала знакомая интонация человека, который находил что-то важное. — Послушай. «Сарма объяснила, что смертоносный инфразвук, воздействующий на всё живое вблизи барьера, можно обойти. Купола двух миров соединялись между собой, и в месте их стыка существовала зона, где опасное воздействие было минимальным. Если проложить тоннель точно через эту область, можно было пробиться за пределы привычного мира». Это же... это же то, над чем мы работали в Намизии. То, что мы пытались сделать, прежде чем... — он замолчал, и его серые глаза на мгновение затуманились, словно он вспоминал что-то, что предпочёл бы забыть. — Прежде чем всё пошло не так. Логгер знал о наших исследованиях. Он знал о наших планах. И он описал их так, будто видел их своими глазами. Словно был там. В Намизии. Вместе с нами.
Сидетт подошёл к другу и заглянул через его плечо в блокнот, он машинально провёл рукой по рыжим волосам.
— Это невозможно, — произнёс он тихо, но в его голосе слышалась не уверенность, а страх. — Мы были в Намизии. Мы видели то, что там происходило. Мы... мы бежали оттуда. И Логгер не мог быть там. Он был в Дорасе. Он погиб за месяц до того, как мы... — он замолчал, и его лицо побледнело. — Если только... если только он не был там раньше. Гораздо раньше. Если только он не участвовал в проекте, о котором мы даже не подозревали. Если только... — он замолчал, он машинально провёл рукой по рыжим волосам. — Викорд, что, если Логгер был не просто инженером, который случайно наткнулся на правду? Что, если он был одним из тех, кто создавал эту правду? Что, если он был частью системы, которую разоблачал? И что, если его смерть — не случайность, а... — он замолчал, не в силах произнести то, что вертелось у него на языке.
Викорд медленно закрыл блокнот и положил его на стол, он на миг задержал пальцы на обложке, не желая отпускать рукопись.
— Тогда мы должны узнать, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы должны узнать, кем был Логгер на самом деле. Мы должны узнать, что он скрывал. Мы должны узнать, почему он написал эти рассказы. Почему он описал нас. Почему он описал то, что должно было произойти. И где-то в этих ответах, возможно, есть ключ к тому, что нас ждёт. Ключ к тому, как выжить. Как победить. Как рассказать всем правду.
Сидетт молча кивнул, озорная ухмылка вернулась на его лицо, но тревога в глазах осталась.
— Что ж, — произнёс он, и в голосе вновь проступила привычная интонация. — Тогда давай начнём. С самого начала. С первой страницы. И будем читать до тех пор, пока не найдём то, что ищем. Потому что если этот сумасшедший Логгер действительно описал наше будущее, то... — он усмехнулся, и в этой усмешке была и горечь, и надежда, и та странная, почти невозможная вера в лучшее, которая помогала им выживать в самые тёмные времена. — То, может быть, мы сможем его изменить. Или, по крайней мере, умереть с достоинством. Как герои. Как те, кем он нас описал.
Викорд посмотрел на друга, в серых глазах мелькнула редкая улыбка — такая появлялась у него лишь рядом с близкими.
— Мы не умрём, — сказал он тихо. — Мы выживем. Назло всем. Назло системе. Назло самому Логгеру, который, возможно, считал нас всего лишь персонажами своей истории. Мы выживем, и мы расскажем всем правду. И это будет нашей победой. Не только над теми, кто скрывает правду, но и над самим страхом, который пытается нас остановить.
И они снова склонились над блокнотами, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и далёким гулом лабораторного комплекса, который продолжал жить своей жизнью, не подозревая о том, что где-то на семнадцатом этаже жилого корпуса два инженера читают рассказы человека, который знал о них больше, чем они сами, и пытаются найти в этих рассказах ответ на вопрос, который не давал им покоя: кто они на самом деле — герои или пешки в чужой игре?

4
ЛИКАНА

Страшные птицы появились на рассвете, когда Кунн, вечное светило Крезона, только поднимался над горизонтом. Его мягкий медно-розовый свет заливал лабораторный парк Фартеля; в утренней тишине слышались лишь далёкий гул вычислительных кластеров да шелест хромированной листвы, колыхавшейся под морским ветром. Ничто не предвещало катастрофы.
Викорд Болл стоял у панорамного окна своей угловой квартиры и держал в руках остывшую чашку чая. Первые лучи скользили по белоснежным корпусам лабораторий, прозрачным титановым переходам и искусственным террасам с их безупречно выверенной зеленью. Но Викорд почти не замечал пейзажа: всю ночь он читал блокноты Киверта Логгера, и теперь в голове настойчиво звучали строки из них — слишком правдоподобные, чтобы считать их обычным вымыслом.
Сидетт Кусс дремал в кресле, уронив голову на грудь. Его рыжие волосы, обычно торчавшие в разные стороны, примялись и придавали ему непривычно безобидный вид. Между друзьями на столе лежали раскрытые блокноты с пожелтевшими страницами, пустые чашки и распечатки телеметрии. Сопоставляя технические данные с описаниями Логгера, Викорд всю ночь находил всё новые совпадения — и от каждого внутри становилось холоднее.
Внезапно встроенный в стену информационный экран вспыхнул экстренным сообщением. Сирена разрезала утреннюю тишину, и Сидетт подскочил так резко, что едва не опрокинул чашку. Викорд обернулся к экрану: на нём мелькали кадры, снятые, судя по всему, камерами наблюдения в Намизии. Огромные полупрозрачные силуэты вырывались из пробитого тоннеля, а из раскрытых пастей вылетали тонкие светящиеся снаряды, превращавшие в облака пыли бетонные укрепления, рассчитанные на прямое попадание тяжёлого оружия.
Викорд не мог оторваться от экрана. В его серых глазах смешались ужас и холодное, почти профессиональное восхищение: существа двигались удивительно слаженно, выбирали цели, проходили сквозь лучи импульсных винтовок, не получая ни ран, ни видимых повреждений. Казалось, они были сотканы из того самого эфира, о котором писал Логгер.
Сидетт уже окончательно проснулся. Озорная ухмылка исчезла с его лица, уступив место напряжённому вниманию; он машинально взъерошил волосы, и те встали дыбом ещё сильнее. Несколько минут друзья молчали, слушая сбивчивый голос диктора. Тот сообщал о нападениях на районы возле ледяного архипелага, разрушенных кварталах и потерянных отрядах; военные стягивали к Намизии тяжёлые турели, а правительство всё ещё не выступило с официальным заявлением.
Викорд поставил чашку на стол. Его длинные пальцы задержались на краю блокнота Логгера, словно ответ мог обнаружиться между страниц. Но Логгер описал прошлое и настоящее, а инструкции, как остановить уже вырвавшуюся на свободу угрозу, не оставил. Впервые за всё время чтения Викорд почувствовал не восхищение прозорливостью погибшего инженера, а глухую досаду. Они знали, что подобное может случиться, — предупреждения лежали перед ними, — но ничего не успели сделать: система продолжала рыть тоннели и рваться за купол, повинуясь только собственной жадности и самоуверенности.
Первым заговорил Сидетт. В его обычно лёгком, ироничном голосе теперь звучала сдержанная ярость человека, который увидел подтверждение своим худшим опасениям и всё же отказывался смириться. Он предложил немедленно связаться с Сармантою — «она каким-то чудом всегда узнаёт, что творится за закрытыми дверями». Викорд кивнул. Он знал, что амбиции Сарманты Родер не уступают его собственным, а её методы по-прежнему остаются загадкой; просто так она ничем делиться не станет. Но если кто-то и знал, что происходит в Намизии и какие силы стоят за прорывом, то именно она.
Пока Сидетт набирал номер, Викорд вновь посмотрел на повторяющиеся кадры атаки. Одна деталь прежде ускользнула от него: птицы не бросались на всё подряд. В их движениях просматривалась странная целеустремлённость — они словно изучали город и выбирали объекты, уничтожение которых причинит наибольший ущерб. Даже перед выстрелом они меняли направление так, будто рассчитывали последствия. Это было больше похоже на осмысленные действия, чем на слепую ярость животных.
— Они не просто нападают, — произнёс Викорд. — Они выбирают цели.
Сидетт закончил разговор и сообщил, что Сарманта ждёт их через час в закрытом крыле лабораторного комплекса. Выслушав друга, он ненадолго задумался, а затем предложил использовать дронов. Лёгкие и манёвренные аппараты могли приблизиться к птицам, снять параметры их движения, изучить структуру полупрозрачных тел и зафиксировать частоты возможного излучения. Викорд сразу понял, насколько рискованна затея, но данные, которые они могли получить, стоили потерянной техники.
Через час они встретились с Сармантою Родер в закрытом крыле комплекса. Женщина стояла у голографического стола. В её внимательных, насмешливых глазах читалось знакомое Викорду выражение: Сарманта всегда вела собственную игру. Даже теперь, когда мир рушился, она, вероятно, видела в происходящем не только катастрофу, но и шанс.
Сарманта рассказала то, о чём официальные каналы ещё молчали. Прорыв в Намизии не был случайностью: он стал результатом программы, завершённой без участия Викорда и Сидетта. Пока они изучали блокноты Логгера и пытались осмыслить чужое знание, проект продолжался. Сарманту пригласили работать на его заключительном этапе, и она согласилась — слишком велико было искушение собственными глазами увидеть, что скрывается за куполом. Теперь же стало ясно, что всё пошло не по плану и обычным оружием птиц не остановить.
Викорд изложил свою идею: собрать дронов на заводе, используя связи и инженерные навыки, а затем получить достаточно данных, чтобы обнаружить уязвимость существ. Сарманта усмехнулась: даже посреди хаоса он продолжал искать закономерности. Она согласилась помочь, если это приблизит её к тайне купола, но потребовала не вмешиваться в её методы. Викорд после короткого колебания принял условие — сейчас было не время для споров о морали. Сидетт покачал головой и пробормотал, что два гения в одной комнате — уже катастрофа, а если к ним добавить птиц из другого мира, получится конец света. Однако в голосе его снова зазвучала знакомая озорная нотка: он был готов взяться за дело.
Следующие несколько дней прошли в лихорадочной работе. Викорд и Сидетт почти не спали, собирая дронов на заводе, принадлежавшем знакомому Сидетта. Это были не простые летающие камеры, а сложные инженерные аппараты: быстрые, манёвренные, способные уклоняться от атак и передавать сведения в реальном времени. Когда первые пять машин были готовы, друзья отправились туда, где птицы нападали чаще всего, и запустили их.
На экране сменялись изображения, и Викорд всё яснее понимал, с чем они столкнулись. Тела птиц мерцали и меняли плотность, словно состояли не из материи в привычном смысле. Во время атаки их структура на короткое время становилась почти твёрдой — и именно тогда существа оказывались уязвимы. Окно было слишком узким для обычного оружия: оно просто не успевало среагировать. Значит, требовалось воздействовать не на физическую оболочку, а на энергетическую структуру птиц. Пять дронов они потеряли, но полученные данные оправдывали потери: теперь у них появилась зацепка.
Викорд стоял в лаборатории, изучая записи и пытаясь найти закономерность, когда дверь открылась. На пороге появилась Ликана Оннет. Он поднял глаза — и на мгновение потерял нить рассуждений. Ликана была не просто женщиной, которую он когда-то любил; она знала его так, как не знал никто, и, несмотря на всё пережитое, рядом с ней он мог перестать быть инженером, конструктором или персонажем рассказов Логгера. Рядом с ней он снова становился самим собой.
Ликана была высокой — почти сто шестьдесят девять сантиметров, — с длинными синими волосами, заплетёнными в косу. Широкие бёдра, тонкая талия и уверенная осанка придавали её фигуре выразительность, но сильнее всего Викорда тронули глаза: обычно весёлые и душевные, сейчас они выдавали тревогу. И всё же в их глубине теплилось нечто ещё, от чего у него перехватило дыхание.
— Я слышала, что происходит, — сказала она. — Не могла остаться в стороне.
Викорд сразу понял: она пришла не только из-за катастрофы. Между ними снова возникало напряжение, которое оба слишком долго старались не замечать. Он не находил слов; всё, что хотелось сказать, казалось мелким и неуместным. Ликана будто прочла его мысли и мягко улыбнулась.
— Нам нужно поговорить. Только не здесь. Найдём место потише.
Он помедлил, затем согласился. Они вышли из лаборатории, оставив Сидетта, который лишь покачал головой и заметил, что даже в конце света у этих двоих находится время на личную жизнь. В его реплике не было злости — только усталая ирония.
Вечером бассейн на секретной конструкторской базе «Просвет» оказался пуст. Подсвеченная снизу вода казалась почти чёрной, а бетонные стены и металлические конструкции тонули в полумраке. Ликана сняла лёгкий халат и осталась в купальнике, подчёркивавшем её фигуру. Глядя на неё, Викорд почувствовал, как в нём поднимается горячее, тянущее чувство, которое он так долго пытался подавить.
Ликана словно уловила его состояние. Она подошла ближе и коснулась его руки; пальцы у неё были тёплыми, почти горячими. В этом прикосновении оказалось столько нежности и страсти, что Викорд больше не смог сдерживаться: притянул её к себе, и их губы встретились. Поцелуй вышел долгим, глубоким, почти отчаянным — словно оба боялись, что это мгновение может оказаться последним.
Они опустились на тёплый пол у бассейна. Ликана лежала на спине и смотрела на Викорда снизу вверх; в её взгляде были доверие и желание, от которых он забыл обо всём на свете. О птицах, Намизии, блокнотах Логгера и системе, скрывавшей правду, больше не хотелось думать. Остались только они двое: её тело, губы, руки, скользившие по его спине. Он целовал её шею, плечи, грудь, постепенно опускаясь ниже; Ликана отвечала на ласки, выгибаясь навстречу ему, а её тихие, страстные стоны отражались от бетонных стен.
Когда Викорд вошёл в неё, Ликана вскрикнула и вцепилась пальцами в его плечи. Сначала они двигались медленно, прислушиваясь друг к другу, затем темп постепенно ускорился. Мягкие отблески на воде дрожали в такт их движениям, и казалось, будто бассейн отражает не только их силуэты, но и нарастающее напряжение между ними. Ликана выгнулась дугой и застонала уже громко, не пытаясь сдерживаться; её тело задрожало, когда волна оргазма накрыла её. Викорд почувствовал, как вместе с её наслаждением ослабевает и его собственный контроль, — и позволил себе полностью отдаться мгновению.
Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша. Слышалось лишь, как вода плещется о бортик да где-то вдали гудит лабораторное оборудование. Викорд посмотрел на Ликану и вдруг ясно понял: даже на краю гибели остаются вещи, ради которых стоит бороться. Он не позволит ни системе, ни птицам, ни самому Логгеру с его предсказаниями отнять у него это чувство.
Позже они сидели на краю бассейна, опустив ноги в воду; Ликана прижималась к плечу Викорда. Он рассказал ей о данных, полученных с дронов, и о гипотезе, согласно которой птицы становятся уязвимыми в момент атаки, когда их структура уплотняется. Значит, им нужно оружие, способное воздействовать на энергетическом уровне. Ликана выслушала его и сказала, что верит в него: он всегда находил выход, даже когда казалось, что выхода нет.
Пока она говорила, в голове Викорда постепенно складывались новые идеи. Наслаждение, которое они только что разделили, странным образом прояснило мысли: сильные эмоции и физическое удовольствие словно открыли в мозге дополнительные пути. Он заговорил быстро, сбивчиво, перескакивая с одной мысли на другую: направленные излучения, радиоактивные материалы, мощный поток частиц, способный повлиять на энергетическую структуру птиц. Ликана слушала, не перебивая; в её глазах светилась гордость.
И тогда Викорд подумал, что, возможно, Логгер был прав: идеи и сильнейшее наслаждение действительно могли быть связаны теснее, чем принято считать. Он улыбнулся — впервые за долгое время. Ликана улыбнулась в ответ. Вокруг по-прежнему рушился привычный мир, опасность не исчезла, а времени почти не оставалось. Но теперь у них появился шанс — и Викорд чувствовал, что сумеет за него ухватиться.


5
ОБМЕН

К вечеру лабораторный комплекс Фартеля почти опустел. Последние сотрудники в лёгких сервисных комбинезонах, тихо переговариваясь, прошли по прозрачным переходам из титанового стекла и скрылись в жилых корпусах. Автоматические уборщики, похожие на приземистых металлических жуков, прошелестели по коридорам и замерли в нишах подзарядки, а гул вычислительных кластеров с подземных уровней стал ровным и глухим. Казалось, комплекс, утомлённый дневной суетой, погружался в настороженный сон.
Викорд Болл сидел один в большой лаборатории на втором подземном уровне. На голографических столах мерцали объёмные модели птиц, созданные по данным, полученным с дронов; холодный синий свет проекций выхватывал из полумрака его высокую фигуру, тёмные волосы с сединой на висках и правильные черты лица. Здесь, за толщей композита и бетона, он казался отрезанным от остального мира.
Уже несколько часов он перебирал варианты, сопоставлял энергетические спектры и накладывал траектории движения птиц на карты разрушений. И вдруг заметил закономерность, ускользавшую от него днём: птицы атаковали не хаотично, а били по узлам, где сходились транспортные и энергетические коммуникации города. Словно существа из-за купола не просто крушили всё на своём пути, а целенаправленно выводили из строя инфраструктуру.
Мысль оказалась настолько тревожной, что Викорд откинулся в кресле и устало потёр лицо ладонями. Под пальцами сухо шуршала кожа, виски ныли от долгого напряжения. В этот момент дверь лаборатории почти бесшумно отъехала в сторону, и на пороге появились две фигуры. Их мягкое, тёплое свечение казалось неуместным в холодной синеве рабочего полумрака.
Сарманта Родер стояла чуть впереди и смотрела на Викорда внимательными, насмешливыми глазами. В них читалось знакомое хищное удовольствие, с которым Сарманта всегда шла навстречу опасности или соблазну.
На ней был лёгкий полупрозрачный халат, наброшенный на обнажённое тело. Ткань скользила по плечам и бёдрам, почти ничего не скрывая, а лишь подчёркивая ладную спортивную фигуру. Подняв глаза, Викорд сразу понял: это не случайность и не ошибка, а тщательно подготовленный спектакль.
Рядом, чуть позади Сарманты, стояла Ликана Оннет — её длинные синие волосы, заплетённые в тяжёлую косу, лежали на плече. Халат Ликаны тоже был распахнут — небрежно, но с такой точностью, что Викорд на мгновение забыл о расчётах. Перед ним были две женщины, каждая из которых знала о нём больше, чем он сам готов был признать, и обе пришли сюда не просто так.
Сарманта не стала ждать приглашения. Она прошла к лабораторному столу и уселась на край; халат разошёлся ещё сильнее, открыв плоский живот и плавную линию бёдер. Ликана помедлила у двери, затем приблизилась и остановилась рядом с Викордом. В её весёлых, душевных глазах светились и тревога за него, и желание, и озорство — словно она согласилась на игру, правила которой знала куда лучше него.
— Я видела, как ты здесь сидишь, — сказала Сарманта, не сводя с него глаз. — Сидетт рассказал, как ты бьёшься над данными. Решила: тебе нужен не ещё один расчёт, а нечто совсем иное.
Её голос звучал низко и тягуче; в нём таилось обещание, от которого у Викорда пересохло во рту. Он слишком хорошо знал, как Сарманта умеет добиваться своего, и понимал: за её насмешливой уверенностью скрывается нечто большее, чем желание развлечься.
Ликана коснулась его плеча. Пальцы у неё были тёплыми, почти горячими, и она тихо объяснила, что Сарманта предложила ей кое-что необычное — практику, о которой Ликана прежде лишь краем уха слышала. Если Викорд согласится, они покажут ему то, что, возможно, позволит взглянуть на его задачи совсем иначе.
Он переводил взгляд с одной женщины на другую. Ещё недавно его мысли занимали спектры и траектории, а теперь в голове царил хаос: Викорд не привык к подобным предложениям, не любил терять контроль и не знал, как действовать, когда расчёт бессилен, а интуиция молчит. И всё же что-то глубоко запрятанное внутри отозвалось на их слова.
Помолчав, он кивнул.
Сарманта словно только этого и ждала. Она легко соскользнула со стола и подошла к нему вплотную; зацепившись за край кресла, халат упал на пол. Женщина осталась обнажённой, и в её наготе не было ни стыда, ни вызова — только спокойная, почти языческая уверенность в собственном теле, его силе и гибкости.
— Это древняя практика, — объяснила она. — В официальной науке Крезона о ней не говорят. Её передают из поколения в поколение в узком кругу; я освоила её ещё до того, как стала конструктором.
Суть, по словам Сарманты, заключалась в том, что в момент сильнейшего наслаждения сознания — а возможно, и души — на короткое время менялись местами, переходя из тела в тело, словно из одной перчатки в другую. Испытавший это начинал видеть мир иначе: чужими глазами, чувствовать чужими нервами, мыслить чужими мыслями. В таком смятении, утверждала она, рождались идеи, к которым обычным путём не добраться.
Викорд слушал с недоверием, смешанным с любопытством. Он был инженером и привык полагаться на проверяемые результаты, а не на мистические практики. Сарманта, будто прочитав его сомнения, улыбнулась: он мог считать происходящее экспериментом и проверить всё сам. Она обещала провести их через этот опыт и вернуть каждого в собственное тело; если же он боялся, то мог отказаться.
В её голосе прозвучал вызов. При всём своём благоразумии Викорд не мог не ответить.
Ликана, до сих пор стоявшая рядом, сбросила халат. В её движениях не было спокойной уверенности Сарманты, зато оставались теплота и искренность, всегда отличавшие её. Глядя на женщину, которую любил, Викорд ощутил волну нежности, смешанной с желанием: то, что Ликана согласилась участвовать и доверилась ему и Сарманте, значило для него больше, чем он сумел бы выразить словами.
Сарманта погасила верхний свет. В полумраке, среди мерцающих моделей птиц, мягко светились голографические проекции; на широком топчане, застеленном грубым лабораторным одеялом, началось то, что Викорд впоследствии не смог бы описать ни словами, ни формулами. Происходившее выходило за пределы любого языка, которым он владел.
Сарманта руководила происходящим с точностью исследователя, привыкшего доводить эксперимент до конца. Она направляла руки Ликаны, показывала, где и как касаться, задавала ритм. Вскоре Викорд перестал понимать, где заканчивается одна женщина и начинается другая: их тела, дыхание и стоны слились в единое целое.
Оказавшись между ними, он чувствовал себя одновременно хозяином положения и пленником. Острота этого ощущения была такова, что он почти забыл, зачем они собрались в лаборатории.
Первый оргазм накрыл Ликану. Её тело выгнулось дугой, с губ сорвался долгий, протяжный стон — и Викорд ощутил, как внутри него что-то сдвинулось, словно в черепе открылась невидимая дверь. На несколько секунд он увидел мир не собственными глазами, а глазами Ликаны.
Он почувствовал тяжесть её груди, тепло кожи, непривычную лёгкость тела. Но сильнее всего поразила нежность, острая, почти болезненная, которую Ликана испытывала к нему самому — к Викорду. От этого чужого чувства он едва не задохнулся.
Ощущение длилось всего несколько секунд, а затем схлынуло, оставив головокружение и странную пустоту. Сарманта заметила перемену и удовлетворённо кивнула.
— Это только начало. Настоящий обмен происходит после второго, третьего, четвёртого оргазма, когда сознание теряет хватку и становится податливым, как глина. Я прослежу, чтобы никто не заблудился.
Ликана тяжело дышала и смотрела на Викорда с таким удивлением и восторгом, что он понял: она почувствовала то же самое. Этот опыт связал их ещё крепче, чем сама близость.
Сарманта не дала им передохнуть. Она снова принялась ласкать Ликану — теперь медленнее и настойчивее, — а Викорд, следуя её указаниям, присоединился. Вскоре Ликана застонала громче, тело её напряглось, и второй оргазм накрыл её.
Сознание Викорда снова сдвинулось, но теперь он не просто увидел мир глазами Ликаны — он целиком оказался в её теле. Ощущений было так много, в них заключались такое тепло и такая страсть, что он едва мог дышать. В то же время Ликана оказалась в его теле.
Это было странно и восхитительно. Викорд засмеялся — точнее, засмеялась Ликана его губами. Сарманта наблюдала за ними с торжествующей улыбкой.
— Теперь вы поняли, что такое настоящий обмен, — сказала она. — И это ещё не предел.
Они менялись телами снова и снова. С каждым разом ощущение становилось полнее и ошеломительнее: оказавшись в теле Сарманты, Викорд чувствовал её спортивную силу, гибкость и странную, почти мужскую решимость; в теле Ликаны ему открывались мягкость, нежность и глубокая, всепоглощающая любовь.
В какой-то момент они уже перестали понимать, кто есть кто. Сплетённые на топчане, они словно растворились друг в друге, и именно тогда в сознании Викорда, освобождённом от привычных рамок, начали рождаться идеи — яркие, чёткие, почти осязаемые, одна за другой.
Он знал, что Сарманта ведёт аудиозапись: она никогда не упускала случая сохранить ценную информацию. Поэтому Викорд начал выкрикивать мысли вслух, сбиваясь на стоны и вздохи, не в силах молчать. Он говорил о направленных излучениях, способных входить в резонанс с энергетической структурой птиц, и о радиоактивных материалах, которые можно распылить в потоке частиц, создавая поле, разрушающее их полупрозрачные тела.
Затем заговорил о турелях, которые следовало установить у прохода, чтобы удерживать его закрытым. Но, возможно, птицы не просто проявляли агрессию, а выполняли определённую функцию; если понять её, можно было бы найти способ договориться с ними или нейтрализовать их без тотального уничтожения.
Сарманта, не прекращая ласк, кивала и повторяла ключевые слова, закрепляя их в памяти. Ликана, чьё тело Викорд занимал в тот момент, стонала и выгибалась; её реакции, судороги и оргазмы словно подстёгивали его мысль. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то огромного — того, что Логгер, возможно, предвидел, но не описал, потому что открытие должно было родиться здесь и сейчас, в этом странном, почти нечеловеческом слиянии тел и сознаний.
К утру Кунн начал подниматься над горизонтом. Медно-розовый свет проникал в лабораторию сквозь щели в шторах; трое лежали на топчане — обессиленные, опустошённые и в то же время наполненные чем-то новым.
Сарманта первой пришла в себя и спокойно, методично вернула каждого в собственное тело. Викорд ощутил странную двойственность: он помнил всё — случившееся, выкрикнутые идеи, ощущения чужих тел, — но в памяти остались и провалы. Словно часть опыта не помещалась в обычном человеческом сознании и постепенно растворялась, оставляя лишь смутное, но настойчивое чувство, что он побывал там, куда обычным путём не попасть.
Ликана прижалась к его плечу и тихо сказала, что никогда не забудет эту ночь. Теперь она понимала, почему Сарманта так настойчиво предлагала им попробовать древнюю практику; идеи, которые выкрикивал Викорд, были не просто словами — Ликана чувствовала их вместе с ним. Казалось, они родились не в его голове, а в пространстве между всеми тремя.
Накинув халат, Сарманта уже стояла у голографического стола и просматривала записи. В её глазах читалось удовлетворение исследователя, получившего именно то, за чем пришёл.
— Записи нужно немедленно передать Сидетту, — сказала она. — Пусть начинает работу над прототипами. Времени у нас мало: птицы ждать не станут. Если идеи Викорда верны, у Крезона есть шанс.
В её голосе, обычно насмешливом, теперь звучала твёрдая, почти жестокая решимость, появлявшаяся всякий раз, когда перед ней вставала настоящая задача.
Викорд поднялся с топчана, чувствуя приятную, тянущую усталость во всём теле, и подошёл к окну. За стеклом лабораторный парк Фартеля в утреннем свете казался почти мирным. Лишь далёкие сирены напоминали, что в Намизии продолжается битва и от того, насколько быстро им удастся превратить ночные откровения в работающие устройства, зависят тысячи жизней.
Глядя на обманчиво спокойный пейзаж, Викорд дал себе слово не останавливаться и довести дело до конца. Смерть Киверта Логгера, гибель Секура Кронна и все жертвы, которые уже понёс Крезон, не должны были оказаться напрасными.

6
ХИМИЯ ПРОРЫВА

Людей было не остановить. Викорд Болл понял это окончательно на третий день после ночи, когда они обменивались сознаниями. Сидетт принёс сводку, от которой у Викорда похолодело внутри: пока они втроём в лабораторном комплексе искали ответы в чужих телах, правительственные инженеры, не дожидаясь разрешений и не прислушиваясь к предупреждениям, начали рыть второй тоннель — параллельно первому, тому самому, через который уже вырвались птицы.
Викорд дочитал донесение и замер. Длинные пальцы инженера, привыкшие к точным движениям, едва заметно дрожали. В этом решении было всё, о чём Логгер рассказывал в своих историях: жадность, самоуверенность и нежелание признать, что существуют силы, которые не покорить расчётами и деньгами.
Сарманта Родер стояла у голографического стола и говорила об этом почти буднично. В её внимательных, насмешливых глазах читалось не столько осуждение, сколько холодный интерес человека, который сам участвовал в подобных предприятиях и знал цену каждому решению. Невысокая, спортивная, с короткими взъерошенными рыжими волосами, она держалась так уверенно, словно опасность была привычной частью её работы.
Сарманта не стала ходить вокруг да около. Второй тоннель прокладывали не для исправления прежней ошибки, а ради контроля над проходом — прежде, чем его захватят конкуренты. В высших кругах Крезона уже шла своя война за Розалию, и птицы в ней считались не угрозой, а досадной помехой, которую можно устранить, если подобрать правильный подход.
Сидетт Кусс — рыжеволосый, подвижный, с вечно торчащими в разные стороны волосами — обычно сопровождал любые новости озорной ухмылкой. Сейчас улыбка потускнела. Пять потерянных дронов, объяснил он, всё же дали достаточно данных, чтобы установить главное: во время атаки полупрозрачные тела птиц становятся почти твёрдыми, и именно тогда существа уязвимы. Если создать оружие, воздействующее не на физическую оболочку, а на энергетическую структуру, шанс у них появится.
Викорд уже мысленно складывал схему. Направленное излучение новой частоты, снятой с показаний дронов, следовало совместить с потоком частиц, чтобы возникло поле, разрушающее внутренние связи существ. Для этого требовались автоматические турели: подходить к проходу было слишком опасно, а оставлять оружие под ручным управлением — безрассудно.
Но одного расчёта было мало. Нужны были нестандартные идеи — те, что пришли к Викорду прошлой ночью, когда сознания менялись телами, словно перчатки, а формулы вырывались у него вслух. Сарманта тогда записывала всё на диктофон, не прерывая ласк, и, похоже, теперь собиралась повторить этот опыт на иных условиях.
Словно угадав его мысли, она сообщила, что знает ещё один способ подтолкнуть разум. На этот раз им не понадобятся ни топчан, ни ночь обмена сознаниями: достаточно сауны в закрытом крыле комплекса и нескольких химических препаратов, которые она раздобыла через свои каналы.
Викорд нахмурился. Он не любил терять контроль, а препараты означали именно это. Сарманта не дала ему возразить: доза минимальна, на себе она её уже испытала, а цель — не изменить сознание, а обострить чувства, заставить тело и мозг работать на пределе. Иногда, объяснила она, мысли, которые обычно прячутся в глубине, выходят наружу только тогда, когда привычные ограничения ослабевают.
Ликана Оннет, высокая, с пышными формами и длинными синими волосами, заплетёнными в тяжёлую косу, стояла рядом с Викордом. Она тихо сказала, что доверяет Сарманте и готова попробовать, если это поможет остановить птиц. В её открытых, весёлых глазах светилась решимость, и Викорд понял, что не вправе отказываться: цена промедления слишком высока.
Сауна в закрытом крыле была отделана тёмным пористым композитом. Материал словно дышал: впитывал влагу, а затем медленно отдавал её обратно. Воздух встретил их жаром, запахом нагретого дерева и травяных настоев, которые Сарманта добавила в воду.
Температура была чуть выше привычной. Через несколько минут кожа покрылась испариной, дыхание стало глубже. Сарманта разложила на полке прозрачные капсулы; Викорд проглотил свою и вскоре ощутил, как по телу разливается тепло, а чувства обостряются до непривычной ясности.
Он слышал, как капли падают на раскалённые камни и с шипением превращаются в пар. Чувствовал каждый поток воздуха на коже, замечал дыхание Ликаны напротив и блеск влаги на её шее. Рядом Сарманта сохраняла привычную хищную грацию: спортивное тело блестело от испарины, короткие рыжие волосы прилипли ко лбу, а в глазах горел знакомый Викорду огонь — тот, что загорался всякий раз, когда она шла к цели.
На этот раз, сказала Сарманта, им не нужно менять тела так часто, как прошлой ночью. Задача другая: не потерять себя, а собрать чувства, силы и мысли в один тугой узел. Когда напряжение достигнет предела, узел развяжется — и идеи хлынут потоком. Договорив, она первой потянулась к Ликане; та ответила на прикосновение тихим выдохом и откинулась назад. Викорд больше не пытался подавить волну, поднявшуюся в нём.
Сначала всё происходило медленно, почти ритуально. В горячем воздухе каждое прикосновение обретало особую значимость, и постепенно напряжение между ними троими стало неотделимо от самой цели эксперимента. Ликана, запрокинув голову, закрыла глаза; выбившиеся из косы синие пряди прилипли к её лицу. В её движениях оставалась искренность, которой Викорд не раз восхищался и которая так отличала её от более расчётливой Сарманты.
Когда Викорд присоединился к ним, жара, травяной аромат и обострённые препаратом ощущения слились в единый поток. На пике близости реальность вокруг него словно дрогнула. Тела женщин начали меняться, будто их формы стали податливыми, текучими; он с изумлением наблюдал, как меняются пропорции Ликаны, как её фигура становится пышнее, а затем заметил похожие перемены и в Сарманте.
Это зрелище не пугало его. Напротив, в нём было что-то завораживающее: модификации секс-форм, как выяснилось, Сарманта умела вызывать древней практикой, соединённой с действием препаратов. Викорд уже не мог отделить любопытство от желания и перестал сопротивляться происходящему. Всё, что ещё недавно казалось невероятным, теперь воспринималось как часть одного общего опыта.
Сарманта оставалась рядом, направляя происходящее и внимательно следя за реакциями обоих. Викорд почувствовал, что сознание снова сдвигается, но на этот раз он не оказался в чужом теле. Перед ним возникло видение — яркое, почти осязаемое: объёмная схема из тысяч мерцающих линий, словно выстроенная прямо в воздухе.
Он понял: это не бессвязная галлюцинация. Мозг, освобождённый от привычных ограничений, наконец складывал решение, которое он так долго искал. Направленные излучения нужной частоты, наложенные на поток радиоактивных частиц, могли создавать резонанс, разрушающий энергетическую структуру птиц, но не повреждающий обычные материальные объекты.
Видение разворачивалось дальше. Турели с такими излучателями можно установить у прохода и оставить работать автономно; заряды следовало модифицировать так, чтобы они не рассеивались в атмосфере, а собирались в узкий направленный луч. Викорд знал, что Сарманта ведёт запись: она никогда не упускала возможности сохранить ценную информацию. Поэтому он начал выкрикивать идеи вслух, сбиваясь на дыхании и пытаясь удержать каждую деталь, пока схема оставалась перед глазами.
Ликана, чьё тело он в тот момент занимал, реагировала на происходящее всем существом. С каждым новым пиком видение становилось отчётливее, и Викорд, уже не различая границы между реальностью и внутренним образом, выдавал всё новые подробности: где разместить излучатели, какую частоту выбрать, как синхронизировать поток частиц с импульсами и как защитить турели от ответных атак.
Главное заключалось в создании вокруг прохода зоны, в которой энергетические структуры птиц не смогут удерживаться. Сарманта тоже менялась, словно примеряла разные формы, но не прекращала помогать ему. Она повторяла ключевые слова, вплетая свой низкий, тягучий голос в его сбивчивые выкрики, — и тем самым удерживала мысли, которые иначе могли рассыпаться.
Время потеряло счёт. Сауна, жар, запах трав, близость и светящаяся схема слились в одно ослепительное переживание. Когда напряжение наконец отпустило Викорда, он почувствовал, будто из него вышло не только накопившееся возбуждение, но и нечто гораздо более важное: идея, которой до этого мгновения не существовало.
Позже они лежали на полке, обессиленные и покрытые испариной. Горячий воздух постепенно остывал, дыхание понемногу выравнивалось. Сарманта первой пришла в себя и сказала, что записи нужно немедленно передать Сидетту: если они успеют собрать хотя бы один прототип, появится шанс остановить птиц.
Ликана прижалась к Викорду и призналась, что никогда не забудет эту ночь. Теперь она понимала, зачем Сарманта так настойчиво предлагала эксперимент; идеи, которые он выкрикивал, были для неё не просто словами — она чувствовала их рождение, словно они возникали в пространстве между всеми тремя.
Викорд посмотрел на женщин — на их изменившиеся, но всё ещё прекрасные тела, на усталость и удовлетворение в их лицах — и вспомнил Логгера. Возможно, тот был прав: сильнейшее наслаждение действительно могло становиться источником идей. А он сам только что сделал нечто, способное изменить ход истории.
Викорд поднялся. Приятная, тянущая усталость ощущалась во всём теле, но мысли оставались ясными. Он подошёл к двери сауны и вышел в прохладный коридор.
Там его ждал Сидетт. Тот уже получил записи и, судя по выражению лица, понял: это не просто набор догадок, а настоящий прорыв. Викорд посмотрел на друга и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. Теперь у них был план — и он мог сработать.


7
ДИПЛОМАТЫ

Великая стена льда и камня в кольцевом архипелаге Намизия осталась позади. За осыпавшимися краями подлёдного тоннеля разворачивалось невероятное, почти оглушающее панорамное пространство. Направленные энергетические турели и импульсно-радиоактивные системы, созданные по прорывным расчётам Викорда Болла, надёжно выполнили свою задачу. Агрессивные полупрозрачные птицы-хранители отступили, бесследно рассеиваясь в инистом воздухе при любой попытке приблизиться к периметру барьера.
Небо Розалии ничем не напоминало нежно-бирюзовый купол Дораса.
Оно непрерывно переливалось мягкими перламутровыми разводами, словно внутренняя поверхность гигантской раковины. Местное светило — Кунн этого смежного террариума — проходило свой путь гораздо ниже обычного. Оно отбрасывало длинные, густые тёмно-изумрудные тени от конусообразных хрустальных скал и бескрайних полей пористой растительности.
В этот удивительный, только что распахнутый мир прибыла специальная представительная миссия Ливрейского Союза. В её состав вошла Катрона Паласс — статная, гордая тридцатилетняя женщина с безупречной осанкой, естественной грацией и строгой, изысканной красотой. Вместе с ней прибыла ее спутница и возлюбленная Вилейра: миниатюрная двадцатипятилетняя секретарша ростом всего сто тридцать сантиметров, обладавшая пышной фигурой и яркими фиолетовыми волосами. Обе женщины выступали в качестве официальных дипломатов, призванных оценить масштабы открытия и установить первый контакт с исследовательской группой Викорда Болла.
Сарманта Родер встретила гостей в главном модуле передовой базы.
Уловив особый гармоничный ритм и затаённое влечение между роскошной зрелой Катроной и соблазнительной Вилейрой, Сарманта мгновенно загорелась новой идеей. Ей захотелось вовлечь дипломатический дуэт в свою секретную практику ментально-телесного обмена сознаниями во время глубокого оргазма.
Подходящий случай представился во время выездной тренировки на оборудованной террасе комплекса.
День выдался жарким. Все участники группы оделись исключительно в открытые спортивные бикини. Вилейра демонстрировала окружающим свою упругую, невероятно соблазнительную фигуру, пока Катрона притягивала общее внимание безупречной гладкостью кожи, шикарными зрелыми формами, широкой линией бёдер и высокой грудью. Сарманта, прогуливаясь между снарядами в откровенном рыжем купальнике, подстроила комплекс упражнений так, чтобы разгорячённые тела женщин оказались вплотную друг к другу.
Её пальцы уже были готовы нанести особые химические маркеры на влажную от пота кожу Катроны и Вилейры, чтобы спровоцировать двойную реакцию и заставить их сознания переплестись и поменяться местами прямо в момент пикового возбуждения. Сарманте предстояло лишь быть недалеко от них в момент секса.
Однако в самый последний миг, встретив ясный, наполненный глубоким достоинством и твёрдостью взгляд Катроны, Сарманта вовремя опомнилась.
Она отступила.
Сарманта отчетливо поняла: эта дипломатическая миссия несёт в себе фундаментальную устойчивость, которую не следует разрушать психофизическими экспериментами перед лицом куда более великих тайн.
Тем временем технический прорыв крезонцев позволил окончательно обойти защитные механизмы смежного террариума. Чужеродные формы жизни Розалии — не только летающие полупрозрачные сущности, но и колоссальные эфирные структуры, прораставшие сквозь каменистую почву, — оказались лишь внешней оболочкой, охранявшей уникальную автономную экосистему от внешнего вмешательства. Нарушив этот естественный барьер и отключив нейтрализующие системы птиц-хранителей, инженеры Крезона стояли на самом пороге встречи с теми, кто изначально спроектировал эти замкнутые сотовые миры.

8
ВЫШЕ НЕБЕС

Мир Розалии, ещё недавно казавшийся исследователям лишь диковинным смежным террариумом за эфирным куполом, в одно мгновение утратил привычные очертания и обратился в грандиозную, почти непостижимую панораму.
Викорд Болл, Сидетт Кусс, Ликана Оннет, Сарманта Родер, а также прибывшие с дипломатической миссией Катрона Паласс и Вилейра стояли на прозрачной палубе странного судна. Корабль не имел ни крыльев, ни привычных двигателей, однако плавно поднимался над перламутровыми равнинами, хрустальными скалами и пористыми полами чужой растительности. Его корпус, созданный из материала на стыке полированного обсидиана и застывшего света, казалось, сам являлся частью эфира. Он не рассекал пространство, а словно бы просачивался сквозь него, устремляясь всё выше и выше.
Горизонт плавно изогнулся, открывая взгляду то, что прежде скрывалось от жителей Крезона за пеленой облаков и плотными слоями атмосферы.
Под ними простиралась бесконечная, уходящая во все стороны горизонтальная плоскость, разделённая на идеально правильные ячейки-соты. Каждая из них покоилась под отдельным эфирным куполом, мерцавшим в лучах множества светил. Эти небесные тела — крупные и мелкие, голубоватые и медно-розовые — двигались по выверенным, никому до конца не понятным траекториям. Они отбрасывали на купола причудливые тени, создавая впечатление, что весь этот необъятный мир живёт по законам, совершенно недоступным человеческому разуму.
Викорд, привыкший доверять расчётам и строгим схемам, ощущал, как его инженерный ум отказывается воспринимать увиденное. Никакая модель не могла вместить подобную мозаику миров. В его серых глазах, обычно спокойных и сосредоточенных, застыли детское изумление и холодная, твёрдая решимость, всегда появлявшаяся при встрече с неразрешимой задачей.
Сидетт Кусс стоял неподалёку. Его привычная озорная ухмылка исчезла, уступив место предельному напряжению, а рыжеватые волосы все так же торчали в разные стороны. На лице Ликаны Оннет — высокой, с пышным бюстом и длинными синими волосами, заплетёнными в тяжёлую косу — застыла благоговейная тревога. Она только что осознала, насколько хрупок и величественен мир вокруг.
Сарманта Родер держалась чуть в стороне. В её насмешливом взгляде читалось не только изумление, но и тот хищный исследовательский азарт, который всегда охватывал её при встрече с неведомым. Катрона Паласс — статная, гордая женщина с безупречной осанкой — и её спутница Вилейра, миниатюрная секретарша с ярко-фиолетовыми волосами, прижались друг к другу. В их взглядах, устремлённых на открывшуюся панораму, восхищение мешалось с тревогой за будущее оставленного дома.
Как только корабль набрал высоту, окружающее пространство преобразилось.
Из самой пустоты эфира возникли голоса — мужской и женский. Они звучали одновременно, но удивительно гармонично дополняли друг друга, точно два инструмента, исполняющие одну партию в разных регистрах. Не имея видимого источника, эти голоса лились отовсюду и ниоткуда, пронизанные абсолютной, не допускающей сомнений уверенностью.
Создатели — а это были именно они, архитекторы замкнутых сотовых миров — заговорили.
Они объяснили, что каждая ячейка уникальна и не подлежит смешению в процессе своего развития. За каждым отдельным сегментом непрерывно наблюдают свои хранители. Нарушение установленных границ, даже совершённое из самых благих побуждений, неизбежно влечёт за собой непредсказуемые последствия.
Викорд вслушивался в эти слова, ощущая, как привычный ход мыслей рушится. Он привык искать закономерности в материальных объектах, но здесь, на борту корабля, прорезающего эфир, столкнулся с силами, не поддающимися никаким измерениям.
Сидетт тихо пробормотал, что всё происходящее напоминает какой-то грандиозный паноптикум. В его обычно лёгком голосе впервые прозвучала растерянность человека, выбитого из привычной колеи. Ликана, прижавшись к Викорду, смотрела на мерцающие купола внизу. В её весёлых, душевных глазах блестели слёзы от осознания того, как мало они знали о собственной реальности.
Сарманта, наблюдавшая за происходящим с холодной внимательностью, вдруг осознала: её личные амбиции, интриги и эксперименты мгновенно меркнут перед лицом этой панорамы. В её взгляде на миг мелькнуло нечто похожее на смирение. Катрона и Вилейра продолжали крепко держаться за руки. Их охватило смешанное чувство восторга и страха за судьбу Крезона.
Когда голоса смолкли, эфир вокруг судна уплотнился, формируя образы.
Перед ними возникли фигуры: прекрасные мужчины в легких струящихся одеждах и соблазнительные, статные женщины, чьи тела казались сотканы из того же свечения, что и купола внизу. Это были не люди из плоти и крови, а неосязаемые энергетические проекции, поражавшие своей совершенной гармонией.
Они вновь подчеркнули: каждый мир уникален и самодостаточен. Вторжение в чужую ячейку разрушает хрупкое равновесие, и именно по этой причине создатели так долго оставались в тени, не вмешиваясь в развитие своих созданий.
Викорд не выдержал и задал вопрос, терзавший его со времён чтения рукописей Киверта Логгера. Он спросил, почему искусственные светила, Кунны, описывают столь сложные орбиты и какая сила заставляет их двигаться.
Ответ создателей изумил его.
Они пояснили, что Кунн перемещается сам, взаимодействуя с эфирным куполом посредством особых импульсов. Апир в чистом виде — лишь концепт, ведь природа не терпит пустоты. Пространство за барьером пропитано особыми газами, эмиром и энерго-цепями, которые и создают иллюзию вакуума, принимаемую жителями Крезона за открытый космос.
Сидетт снова пробормотал слово «паноптикум», но на этот раз в его тоне слышалось чистое восхищение грандиозностью замысла.
Создатели, казалось, вовсе не были удивлены прорывом купола. В их тоне даже промелькнули нотки одобрения: именно сексуальные эксперименты, именно те ночи, когда сознания менялись телами, дали импульс, позволивший крезонцам преодолеть границы.
Фундаментальные идеи всегда тесно сплетены с высшим наслаждением. Обмен сознаниями — далеко не предел, но лишь одно из направлений, и Сарманта избрала верный вектор. При этих словах в глазах рыжеволосого конструктора вновь вспыхнул знакомый огонь исследовательского азарта.

9
ОБНУЛЕНИЕ

Когда корабль создателей растворился в эфире, а Викорд, Сидетт, Ликана, Сарманта, Катрона и Вилейра вновь оказались на твёрдой земле — точнее, на обледеневших платформах у входа в тоннель Намизии — первое чувство оказалось неожиданным. Это была не радость возвращения. Они ощутили странную, почти физическую пустоту, словно из их тел и умов вынули нечто жизненно важное, оставив лишь смутное, настойчивое ощущение утраты.
Проход оказался полностью разрушен. Никакая взрывчатка или направленные заряды не приложили к этому руку — сработала сама природа. Породы безжалостно сдавили подпорки, и дорогие щиты, призванные выдерживать колоссальные нагрузки, смялись простой бумагой. Тоннель вместе со всеми передовыми технологиями крезонцев оказался погребён под толщей камня.
Чертежи, уникальные установки и оружие против птиц растворились без следа.
Когда Викорд попытался восстановить в памяти точный процесс сборки дронов или расчёты частот для излучателей, его охватил ужас. В памяти зияли пугающие пробелы. Словно чья-то милосердная рука тщательно стерла ключевые страницы, оставив лишь общие очертания былого. Он помнил лишь сам факт прохода по десятикилометровым тоннелям на другую сторону и невероятную картину за эфирным куполом.
Сарманта столкнулась с точно таким же ментальным барьером.
Она тщетно пыталась воспроизвести методику управления обменом сознаний или ритмику прикосновений. Воспоминания растаяли, превратившись в зыбкий сон. С холодной досадой она осознала: её многолетние наработки и уникальная способность бесследно исчезли.
Создатели провели тотальную чистку человеческих умов. Эта акция не несла жестокости — скорее, спасительное милосердие. Они понимали всю смертельную опасность добытых знаний для хрупкого баланса миров. Людям позволили вернуться к привычной реальности, оставив лишь слабый отблеск великой тайны.
Больше всех сокрушался Сидетт.
Его эмоциональные причитания выглядели настолько искренне и по-детски наивно, что мрачная атмосфера мгновенно разрядилась. Он бесцельно шагал по обледенелому настилу, воздевая руки к небу. Инженера возмущала несправедливость: почему создатели не захватили на борт Филину и Силейру? Его верные биороботы с ярко-красными волосами и стильными косичками были для него не просто механизмами.
Сидетт искренне не понимал, почему этим удивительным созданиям не нашлось места в небесном путешествии.
В его лёгком голосе звучала неподдельная обида. Викорд и Ликана переглянулись, едва сдерживая улыбки. Эта забавная забота о биороботах посреди глобального крушения привычного мира отчетливо напоминала: они всё ещё остаются людьми. Со всеми своими слабостями, привязанностями и милыми странностями. Именно это делало их сильнее любой бездушной системы.
Сарманта позволила себе редкую мягкую улыбку. Даже её прагматичный разум осознавал освобождающую суть этой утраты.
Катрона и Вилейра стояли немного в стороне. В их глазах читалась тихая, глубокая нежность. Родной Крезон со всеми его проблемами ждал их внизу. Им предстояло вернуться к обычной жизни, унося в сердце отзвук грандиозного зрелища.
В этом смутном воспоминании таилась важнейшая истина.
Каждый мир уникален, каждый человек неповторим. Никакие технологии и высшие расы не способны лишить людей главного — способности любить, смеяться, оплакивать любимых роботов и находить утешение в объятиях друг друга.



ЭПИЛОГ


Ресторан «Меридиан», расположенный на верхнем ярусе Дораса, поражал воображение монументальной архитектурой. Панорамные окна во всю стену, изящные хрустальные перегородки и мягкий свет сквозь титановое стекло задавали тон вечеру. Викорд Болл занимал место во главе стола. Его тёмный смокинг с единственной серебряной заколкой выглядел демонстративно скромно на фоне ярких нарядов остальных гостей.
Рядом сидела Ликана Оннет.
Она была облачена в глубокое синее платье с открытой спиной. Ликана то и дело касалась руки Викорда привычным движением, словно проверяя его реальность.
Сарманта Родер выбрала для вечера изумрудное платье с глубоким декольте. Она носила его с присущей ей царственной уверенностью. Подняв бокал, Сарманта заговорила о павших — о Киверте Логгере, Секуре Кронне и тех, кто навсегда остался в Намизии. В её ровном голосе скрывалось больше боли, чем в любых кричащих фразах.
А затем последовало признание.
— Я должна кое в чём признаться, — произнесла Сарманта. В её внимательных глазах угас привычный холод. — Логгер завербовал меня ещё до встречи с Викордом. В Летунде. Я регулярно отправляла ему отчёты с аудиозаписями. Не просто сухие факты, а живые детали. То, как Викорд стоит у окна, как шутит Сидетт, как смотрит Ликана.
Сидетт замер на полуслове.
Его бокал так и не достиг губ. Рыжие волосы взлохматились ещё сильнее от внезапного шока. Он медленно опустил руку, окинул друзей растерянным взглядом и крепко прижал к себе Филину и Силейру. Верные биороботы с аккуратными косичками испуганно жались к нему.
— Ты... писала о нас? Всё это время? — выдавил Сидетт, балансируя между обидой и восхищением.
— Не всё, но достаточно, — спокойно отозвалась Сарманта.
Викорд и Ликана переглянулись. В их глазах не читалось шока — лишь усталое понимание давно угаданной истины. Викорд сдержанно кивнул и поднял собственный бокал.
— За то, чтобы наши мемуары о величайшей экспедиции увидели свет, — промолвил он. — И за тех, кто не вернулся. За Киверта. За Секура. За всех.
Хрусталь со звоном соприкоснулся в полумраке.
Вскоре к столику присоединились опоздавшие. Катрона Паласс в элегантном тёмно-бордовом платье и миниатюрная Вилейра с ярко-фиолетовыми волосами извинились за задержку из-за затянувшейся пресс-конференции. Викорд поднялся им навстречу, обменявшись с Катроной долгим, глубоким взглядом.
О вербовке Сарманты решено было пока молчать.
Душевные раны ещё кровоточили, а информации для осмысления было слишком много. Катрона смотрела на Викорда с мягкой, почти сестринской нежностью людей, объединённых тайной.
За окнами неспешно закатывался Кунн. Небо над Дорасом окрашивалось в благородные тона меди и багрянца. В этом свете лица собравшихся казались удивительно молодыми.
Где-то далеко за эфирным куполом продолжала жить бесконечная мозаика миров. Создатели наблюдали за своими ячейками, храня безмолвие. А за этим ресторанным столом сидели те, кто заглянул за грань дозволенного. Им предстояло учиться жить с грузом этого грандиозного знанья.
Сидетт тихо наклонился к Викорду.
— Знаешь, что бесит больше всего? Что она описывала меня раньше, чем я сам себя понял.
Викорд едва заметно улыбнулся.
— Зато теперь у тебя есть стороннее мнение о себе. И это ценнее любых куполов.
Ликана рассмеялась, доверчиво приникнув к его плечу. Сарманта подарила друзьям редкую, искреннюю улыбку.
Ночной Дорас вспыхнул тысячами огней, превращаясь в гигантский механический театр. Каждый прохожий казался крошечной фигурой в чужом спектакле. Но сидевшие за столом точно знали: эта игра никогда не была чужой. Они сами составляли её суть — со всеми страхами, ошибками и надеждами.
Викорд поднял финальный тост молча.
За найденную правду. За павших товарищей. И за ту долгую жизнь, что ждала их впереди, сохраняя хрупкую память о великом путешествии.



РЕМАРКА ОТ АВТОРА

Этот рассказ по некоторым аспектам выбивается из стилистики дилогии о планете Крезон (повести «Эфир смерти» и «Горизонты»). Все три истории, безусловно связаны одной нитью сюжета. Здесь также работает классика принятой формулы: «Паноптикум», как и указанные повести дилогии, выступает как самостоятельный рассказ, не требующий обязательного ознакомления с предыдущими частями дилогии. Иначе скажем, этот рассказ – просто ещё одна история в мире планеты Крезон с некоторыми новыми и старыми героями.

Рассказ публикуется после стилистической редактуры нейросетью