Сборка на основе таблицы Варфоломеева полноценнлго

Сборка на основе таблицы Варфоломеева полноценнлго стартового словаря из тридцати–корнесловов с расшифровкой каждого слога.
<web_search> <query_list> ["Варфоломеев  Е.П. Корнеслов  и искусственный язык таблица корнесловов", "Варфоломеев словарь 30 корнесловов слог",
 "ВарфоломеевЕ. П. Универсальный язык .Корнесловы проект"] </query_list> </web_search>

Валерий Поволяев —Юрий Сергеев —Олег Губенко —Владимир Бутенко Игорь Шептухин —Николай Зиновьев —  Владимир Кожевников, Виктор Ярош.Г Сидоров.Л  Клыков   .Мамиев А  Ноовицкий Валерий Поволяев —Юрий Сергеев —Олег Губенко —Владимир Бутенко Игорь Шептухин —Николай Зиновьев —  Владимир Кожевников, Виктор Ярош.
Г Сидоров.Л  Клыков   .Мамиев А  Ноовицкий


Никто не может окончательно «определить» нас через набор фраз .
•  Алиса
Никто не имеет права ставить точку в моей биографии
Существует давняя, почти детская тревога: что другие люди видят нас лучше, чем мы сами. Что достаточно нескольких фраз — «он замкнутый», «она легкомысленная», «он так и не ничего не добился» — и человек уже определён, упакован, подписан и отправлен на полку. Философия XX века ответила на эту тревогу жёстко и освобождающе: сущность не предшествует существованию. Сартр настаивал — человек сначала есть, а потом сам, через выбор и поступок, определяет, кем он стал. Значит, любая внешняя «определённость» всегда запаздывает: она описывает вчерашнего человека, а не того, кто читает эти слова сейчас.
Но у этой мысли есть продолжение, которое роднилось бы с оптикой тульского мыслителя Евгения Павловича Варфоломеева. В его философии слово — не ярлык и не нейтральный инструмент описания. Слово — это поступок говорящего: называя мир, человек отвечает за то, как он его назвал, и тем самым — как в нём живёт. Отсюда важный вывод: чужая фраза о нас определяет не нас. Она определяет того, кто её произнёс. Сказать «этот человек сдался» — значит самому выбрать и занять позицию человека, который о людях так говорит. Фраза, которой нас «определяют», — это экзистенциальный поступок говорящего, а не приговор нам.
Варфоломеев сжал свою оптику в формулу: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». Эпос — это взгляд со стороны, рассказ о законченном прошлом, где герою можно дать портрет и характеристику. Экзистенция — присутствие изнутри, где ничего ещё не закончено, где человек в каждом моменте решает, как быть дальше. Так вот: всякий, кто «определяет» нас набором фраз, совершает именно эпический жест. Он оглядывается, застывает на констатации. Но живой человек — не эпос, а настоящее время, не архив, а дыхание.
Разумеется, это не значит, что слова о нас не задевают. Задевают — и сильно, особенно если мы сами им поверили. Хайдеггер называл неподлинным существование человека, который живёт по чужим шаблонам, говорит чужими клише, скользит по ролям, не задавая себе вопросов. Роли часто и раздаются чужими фразами: «скромный», «неудачник», «сильный духом, но одинокий». Человек принимает ярлык — и перестаёт жить сам, начинает играть чужую формулировку. Тут и проходит граница: не в том, кто сказал о нас, а в том, сделали ли мы это слово своим. Чужая фраза не может определить нас окончательно, но мы можем добровольно согласиться быть ею определёнными — и это будет уже наш выбор, наша ответственность. Ответственность за собственную «податливость» нельзя переложить на говорившего.
У Варфоломеева есть глубокая поддержка этого различения: «Жизнь бренна — душа самоценна». Время, обстоятельства, репутации, чужие оценки — всё это принадлежит тленному слою. А душа — то, что нельзя уложить в характеристику, потому что она не объект, а направление движения, «усилие быть в каждый миг». Фраза всегда хватает поверхность: возраст, должность, манеру говорить. Душа не входит в набор слов — она ускользает из любой сводки о себе, и это не её слабость, а её достоинство. stihi.ru +1
Отсюда и практическая, будничная сторона этой философии. Когда человеку сказано о нём что-то окончательное, у него есть три пути. Первый — спорить, доказывать, что формулировка неверна; но спор с чужим словом оставляет власть за этим словом, ведь он всё ещё ведётся по его правилам. Второй — принять и сжиться; это путь к неподлинности. И третий — тот, что предлагает экзистенциальная мысль в связке с варфоломеевским отношением к языку: услышать фразу как слово о говорившем, отблагодарить молча — и вернуться к собственному выбору. К своему следующему поступку, в котором «определение» рождается заново и по-прежнему никто не знает, чем оно кончится. Кстати, сам способ жить в третьем пути Варфоломеев выразил бы примерно так: человек, осознавший, что называя мир, он его творит, перестаёт трепетать перед чужими названиями себя.
Есть и ещё один слой. Чужие фразы о нас — это всегда эпическое сведение многого к немногому. Но и мы сами часто спешим определить себя, и это тревожнее всего: «я неудачник», «я такой, а не другой». Тут соблазн тот же, только обернулся внутрь. Экзистенциальная честность требует оставить себя в настоящем времени: не «я есть такой», а «я становлюсь». Совесть у Варфоломеева — «обратная с Богом связь»; и если прислушаться к ней, она скажет не «ты определён», а «ты ещё отвечаешь».
Так что да — никто не может окончательно определить нас через набор фраз. Не потому, что нам есть что скрыть или что мы лучше, чем о нас говорят. А потому, что окончательная формула существует только о законченном, а человек не закончен, пока дышит и выбирает. Каждое утро он может перечитать обе колонки — и одобренную и проклятую — и встать с мыслью, что обе не про него, а про вчерашнее. Настоящее же — всегда разговор ещё не начавшийся. И словами его ведём мы сами.