Габарит

По дороге из красновато-рыжего наста, привезенного
сюда от шурфа закрытой шахты, который оставлял на
сапогах неприятного цвета пыльный след, шел зэк. В
темном костюме, темной телогрейке и шапке –
одноцветной, как и вся его одежда. Это был звеньевой
осужденных, работающих на «расконвойке» Колька
Степанов. Его выпускали за территорию колонии чуть
раньше остальных. Он должен был дойти до габарита,
где были склады и «узколейка», входящая на зону, где
находился завод по производству вентиляторов, и
забрать документы у сторожа с данными о вагонах,
прибывших на габарит за ночь. Их с вечера оставлял
дежурный мастер.
Шел Колька Степанов быстро, стараясь согреться.
Складов не было видно из-за тумана, стелящегося
окрест, поглощающего, обволакивающего. И вдруг
наперерез человеку из этого туманного марева вышел
пес, серый, крупный. Зэки звали его Графом. Пес
недоверчиво глядел на человека. И не подошел, исчез
как мираж. А Степанов, увидев огонек в окне – это
был домик сторожей, – прибавил шаг. Он вспомнил, как
пытались застрелить Графа прапорщики и как пес бежал
по полю, к посадке белоснежных берез, а прапорщики
только жаловались: «Не подпускает, сука, к себе…»
Так и выжил Граф, хотя остальных собак прапорщики
отстреляли. Мол, пугают женщин, идущих на габарит,
на работу.
Сейчас, думая о Графе, Степанов вдруг почувствовал
даже уважение к этому непокорному псу.
В комнате сторожей Аксинья, старуха, одетая всегда
аккуратно, вежливая, точно не от мира сего, отдала
звеньевому документы и вышла из домика, вслед за ней
пошел ее песик Мишка, важный, с красноватыми
внимательными глазами. Оставшись один, Степанов на
плите разогретой печи заварил чай. Стал ждать
остальных зэков. Было тихо, так тихо, что хотелось
выть, и думалось о Графе – тот мог спокойно сейчас
идти за территорию габарита – туда, где нет окриков
конвоя и одуряющей тяжести неволи.

Домой

Прислушивался Степанов. Нет. Не вызывают на
контрольную вахту освобождающихся зэков, хотя
завтрак уже прошел. В опустевшем жилом помещении
отряда тихо. Уже ушла первая смена на развод на
работу. Прохаживался Степанов вдоль жилого
помещения, мимо двухъярусных кроватей. Маленький
рост, угрюмое лицо – все говорит в нем о глубокой
усталости. За ней скрывается огромное напряжение
последнего часа в колонии из тех пяти лет, что отвел
ему приговор.
Тишина становится почти осязаемой. Хочется, чтобы ее
что-то нарушило. Но никому нет дела до угрюмого,
маленького зэка.
И вот разорвалась тишина: по селектору объявил
дежурный по колонии фамилии освобождающихся
осужденных.
Вышел Степанов из одинокого ощущения ожидания. Взял
небольшой рюкзачок с книгами и письмами, собранными
за прошедшие годы неволи, и пошел на свежий воздух.
Морозило. Запахнул Степанов телогрейку, поправил
шапку-ушанку на голове и пошел по своему локальному
сектору, припорошенному свежим ночным снежком, к
ограде. Звякнул открываемый замок на двери
локального заграждения. Впереди белесый, с
прогалинами вытоптанных зэками участков плац. По
нему прошел Степанов торопливо, будто бы старался
быстрее преодолеть это расстояние до контрольной
вахты...
Позади все формальности. В руках справка об
освобождении, выданная дежурным по колонии. И в
сопровождении офицера Степанов и два таких же, как и
он, счастливых человека – освобождающихся, проходят
к КПП. Звякнула дверь. Дежурный по колонии что-то
сказал солдатам, и они пропустили бывших зэков на
волю.
У двери колонии кого-то ждали родные. Кто-то одиноко
побрел по заснеженной дороге от зоны к недалекому
поселку. Степанова встречала мать и две старшие
сестры. Слезы. Объятия. Степанов старался улыбаться.
На его худом, бледном лице улыбка не казалась очень
уж веселой, но он, человек, сдержанный в чувствах,
ликовал…
Он шел по заснеженной дороге, в обрамлении замерзших
березок, и душа его пела! Родные еле поспевали за
ним... Те минуты, о которых Степанов мечтал долгие
годы, стали реальностью…
К вечеру приехали в родной городок, где не был
Степанов пять лет. Племянник, подросший, рыжий,
внимательный, после ужина повел Степанова в
кинотеатр. В новом кинозале была в основном
молодежь. Степанов ловил себя на мысли, что вокруг
незнакомые люди, будто бы и не в родном он городке…
А ночью снилась колония. Степанов проснулся с
сильным сердцебиением. Он лежал с открытыми глазами,
привыкая к мысли, что он дома. Знакомая с детства
комната понемногу успокаивала. Он вдруг с отчетливой
ясностью понял, что колония будет неотступно
следовать за ним по жизни, в сновидениях, в
томительных воспоминаниях… И от этой гложущей, как
собака кость, хмурой мысли уткнулся Степанов в
подушку. Хотелось плакать, как мальчишке, от
счастья, что он дома.