Сирены Траная

Глава первая, в которой два землянина заказывают билет в утопию, не отходя от кухонного стола
Дождливым октябрьским вечером, когда водосточные трубы Сикерка выводили свою обычную жалобную мелодию, два немолодых мужчины сидели в тесной кухне перед ноутбуком. Один был высок, худощав, сосредоточен и одет в строгий серый свитер, застёгнутый на все пуговицы, словно перед важным докладом. Другой был невысок, кругл, румян и держал у уха телефонную трубку, хотя звонить в неё было некому.
На экране мигала страница «Галактик-Тур: ваш путь к звёздам начинается здесь». Мигали баннеры: «Ледяные арфы Борея — всего за 9 999!», «Фестиваль цветных туманностей: вторая путёвка в подарок!», «Горячие источники Фреббиса: седьмая ночь бесплатно!». Высокий не удостоил их взглядом. Его интересовала только строка поиска, в которую он, высунув от старания кончик языка, вводил название, заранее выписанное на бумажку, чтобы не ошибиться ни в одной букве.
— Транай, — произнёс он вслух и нажал «Ввод».
В углу экрана пискнуло окошко: «Здравствуйте! Меня зовут Вика, я ваш виртуальный консультант. Куда мечтаете отправиться? А кстати, у нас сегодня скидка на драконов!»
Донни Кихото набрал: «Мне нужен билет на Транай».
«Транай — прекрасный выбор! — ответила Вика. — Уточните, пожалуйста, это курорт грязевых ванн Траньяй-Ти? А кстати, грязевые ванны сейчас со скидкой 15%!»
«Нет, — набрал Донни. — Это планета. Обращается вокруг одноимённого солнца».
«Секундочку, ищу, — сообщила Вика. На экране завертелся голубой кружок. — К сожалению, по вашему запросу ничего не найдено. Но не расстраивайтесь! Возможно, вас заинтересует Камелот-пять, рыцарский тур для истинных романтиков. Драконы сертифицированы, копья резиновые, победителю выдаётся кубок и справка о героизме. Желаете оформить?»
— Резиновые, — прошептал Донни, и пальцы его побелели на клавишах.
Санни Пенсо отнял от уха трубку и кивнул с профессиональным одобрением.
— Заметь, как она работает. Сперва отказ, потом альтернатива, потом дефицит. «Только сегодня», «по вашему запросу ничего не найдено, но…». Я двадцать пять лет так продаю кастрюли. Это план по продажам, Донни, живой человек такого не напишет.
— Живой человек вообще мало что способен написать, — ответил Донни. — Но мне нужен Транай.
Он набрал: «Мне нужен Транай. Как можно ближе».
«Вы так решительны, мне это нравится! — отозвалась Вика. — Для вас у нас есть тур выходного дня на Скидку-четыре. Там за десять дней не происходит решительно ничего, и это гарантируется договором!»
— А договор можно посмотреть? — оживился Санни.
— Санни! — сказал Донни.
— Я только спросил.
Донни набрал, нажимая клавиши с такой силой, словно вдавливал их в стол: «ТРАНАЙ».
Вика помолчала. Голубой кружок крутился дольше обычного. Потом на экране появился маршрут, и в нём было что-то усталое, как в справке из бюро находок.
«Составляю цепочку, — написала Вика. — Фреббис-два, пересадка на Макуху, далее местными рейсами с остановками на каждой луне до Тунг-Брадара-четыре. Если Галактический Вихрь будет в настроении, оттуда на Беллисморанти. Это половина пути. Дальше, к сожалению, зона вне покрытия: ни рейсов, ни страховки, ни поддержки, ни связи со мной. Но не грустите! Не желаете оформить премиум-подписку на мои уведомления?»
— Зона вне покрытия, — повторил Санни и мечтательно закрыл глаза. — Двадцать лет я о ней мечтал.
Пока Санни подсчитывал в уме убытки предстоящей дороги, Донни открыл вторую вкладку. Накануне он нашёл любительский сайт «Транай: рай для немногих» и с тех пор заходил на него в каждую свободную минуту. На главной странице висела фотография: молодая женщина с золотистыми волосами, в лёгком платье, на фоне тёплого неба смотрела прямо в объектив, будто знала, что на неё смотрят. Подпись гласила: «Дулисия Табос, жительница Порт-Транай. Снимок сделан в обычный будний день».
— Фотошоп, — сказал Санни, не глядя.
— Это лицо не знает слова «фотошоп», — тихо ответил Донни.
— Заметь, — продолжил Санни, — Дульси Тобози, Дулисия Табос. Почти то же имя. Тебе не кажется, что ты любишь одну и ту же женщину, просто в разных городах?
— Это Знак, — сказал Донни. — Дульси не ответила на мои письма, потому что мы не там искали. Я буду защищать имя Дулисии Табос от любого, кто посмеет произнести его без почтения.
— Донни, тебе сорок семь. Нельзя влюбляться в фотографию.
— Можно, если на ней написано имя.
В углу экрана пискнуло: «Вижу, вы изучаете местных красавиц! Добавить романтический пакет? Только сегодня!»
«Скажите, а что вы ищете на Транае? — вдруг спросила Вика. — Я подберу вам персональное предложение!»
— Подвиг, — сказал Донни и набрал то же самое.
— Утопию, — вздохнул Санни. — Нам так сказали.
«Утопия — отличный выбор! — ответила Вика. — Добавить к заказу страховку от разочарования?»
Донни и Санни переглянулись. Курсор мигал над кнопкой «Оплатить», и в углу экрана все ещё висел баннер: «Только сегодня! Драконы со скидкой 20%».
Дональд Кихото родился в Сикерке, штат Нью-Джерси, и до сорока семи лет проработал инженером-теплотехником на Сикеркской теплоэлектроцентрали. Работа его состояла в том, чтобы тепло, добытое городом с большим трудом, доходило до жителей. Тепло не доходило. Оно оседало в карманах подрядчиков, растворялось в смете и теряло последние градусы где-то между главным распределительным пунктом и радиатором на третьем этаже. Каждую зиму Донни составлял докладные записки, в которых писал одно и то же: система отопления Сикерка держится на честном слове и гнилых трубах. Записки ложились в папку, папка в шкаф, шкаф стоял в подвале, а подвал заливало.
Когда в семнадцатый раз прорвало магистраль и половина города села обедать в пальто, Донни понял, что мир делится не на богатых и бедных, не на добрых и злых, а на тех, кто читает докладные записки, и тех, кто не читает. И тех, кто не читает, подавляющее большинство.
Тогда он основал Лигу за тёплые батареи, Союз против протечек и Орден Чугунной Батареи. В Орден вступил он один. Он писал в мэрию, и мэр отвечал, что письма очень трогательны. Он полюбил Дульси Тобози, ведущую прогноза погоды на местном канале: ему казалось, что, когда она обещает похолодание, она смотрит прямо на него, с сочувствием и укором. Он отправил ей шестьдесят три письма. Она не ответила ни разу, а потом вышла замуж за владельца автосалона, и в программе о погоде на её пальце появилось кольцо.
Последней каплей стал ветропарк на окраине Сикерка. Донни принял лопасти ветряков за великанов, укравших у города тепло, вышел на поле с лопатой наперевес, и счёт за ущерб составил триста восемьдесят долларов. Заплатил Санни.
Санни Пенсо, по паспорту Александр Пенсов, жил на той же лестничной площадке. В детстве его звали Сашей, потом Алексом, но когда в двадцать два года он устроился продавать по телефону товары, ему объяснили: никто не слушает человека по имени Александр, а вот Санни, это звучит как улыбка. С тех пор он двадцать пять лет улыбался в трубку: «Добрый день, меня зовут Санни, и у меня для вас уникальное предложение!»
Он продавал кастрюли, которые не пригорают, ножи, которыми можно резать гвозди, массажёры, которые вылечат всё, и подписки на журналы, которые закроются через месяц. Он продавал людям, которым было нечего продавать, и людям, которые не умели отказывать. Он научился слышать в трубке молчание и безошибочно определять, когда на том конце уже положили её на стол и ушли варить суп. К сорока семи годам Санни понял, что голос его перестал быть голосом и превратился в товар, а человек за этим голосом давно ушёл варить суп вместе с остальными.
Однако у него была слабость. Донни Кихото был единственным человеком в Сикерке, который никогда не вешал трубку. Он слушал до конца каждое предложение, задавал вопросы по существу, а однажды даже купил стальную кастрюлю за девяносто девять долларов, и она до сих пор стояла нераспечатанной на антресолях. Санни не мог этого забыть.
В тот вечер они зашли в бар «Лунный свет» к Эдди, потому что Донни был подавлен очередным письмом из мэрии, а Санни надо было куда-нибудь деть свою трубку. Бар был почти пуст. В углу, под выцветшим плакатом «ТРАНСКОСМИЧЕСКИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ: МЫ ДОВЕЗЁМ, ЕСЛИ ВЫ ДОЖИВЁТЕ», сидели двое.
Один был стар, прям как жердь, с ястребиным профилем и бледной кожей в пятнах, которые Донни мгновенно и безошибочно опознал как радиационные ожоги. Другой был помоложе, худой, с беспокойными глазами человека, который слишком долго что-то прятал и теперь не помнил что.
— Санни, — прошептал Донни, остановившись на пороге. — Ты видишь?
— Двух выпивох? Вижу.
— Это живые легенды.
— Это двое, которые просят у Эдди в долг в третий раз за вечер.
Но Донни уже шагал к столику, поправляя свитер.
— Господа! Позвольте представиться: Дональд Кихото, инженер-теплотехник. Прошу разрешения присесть и выслушать вас.
Старик приподнял бровь.
— Капитан Сэвидж, — сказал он, не вставая. — Бывший командир пятидесятидюзового клипера, ныне производитель бетона. Садитесь, сынок. Закажите «Особого транайского», пока Эдди не разбавил.
— А это Марвин Гудмен, — добавил капитан, кивнув на соседа. — Главный роботехнолог. Человек сложной судьбы.
Гудмен вздрогнул, как от сквозняка, и выдавил улыбку, в которой не было и капли тепла.
— Просто Марвин.
Эдди принёс четыре стакана серо-зелёной жидкости. Санни понюхал свой и поморщился: пахло так, будто в ацетоне растворили старый носок. Но Донни уже пил, и глаза его блестели.
— Транай, — произнёс капитан Сэвидж, и лицо его затянуло дымкой, как закатное небо. — Вы слышали когда-нибудь о благословенном Транае, который за Галактическим Вихрем?
— Нет, — признался Донни и вдруг запнулся. — То есть… вообще-то мы сегодня как раз заказывали билет.
— Не может быть, — сказал капитан. — Туда не летают.
— Нам сказали, что есть маршрут, — вставил Санни. — До зоны вне покрытия.
Капитан не слушал. Он говорил долго, и с каждым словом Транай вырастал над столиком, как башня света.
— Космос тогда был другой, сынок, и мы были другие. Я пересёк Кислую Пустошь на корабле, у которого вместо двигателя была вера в капитана, а вера в капитана у экипажа к тому времени кончилась. На станции «Горячий Бублик» у шлюза сидела вдова Грюндиг и брала триста долларов за то, чтобы не задавать вопросов, и ни один вопрос так и не был задан. Над Протухшим Рукавом шныряли «ржавые гарпии», а в Пасти Крампена приходилось сушить паруса, хотя парусов у нас не было. В общем, представь, что я почувствовал, когда однажды наткнулся на Транай.
Там не знали войн шестьсот лет. Там не было ни преступлений, ни бедности, ни налогов, потому что государство заботилось о стариках и украшало ландшафты. Там жили самые простые люди, не аскеты и не интеллектуалы, и оттого были счастливее всех в Галактике.
— Утопия, — закончил Сэвидж и отхлебнул. — Настоящая. Единственная.
Донни сидел не шевелясь. Рука его, сжимавшая стакан, слегка дрожала.
Санни, не поднимая глаз, шептал себе под нос: «Шестьсот лет без войн. Ни одного преступления. Без налогов. Ни один продавец в такое не поверит, а я продавал людям вещи и подозрительнее».
— Капитан, — подал голос Донни. — А как там с отоплением?
— Что с отоплением? — не понял Сэвидж.
— Я инженер-теплотехник. Мне важно знать, греют ли там по-настоящему.
— У них там весна десять месяцев в году, сынок, — усмехнулся капитан. — Греть нечего. Греется сама жизнь.
Донни закрыл глаза и тихо, почти беззвучно застонал от счастья.
— Капитан, а почему вы вернулись?
— Космическая подагра, — пожал плечами старик. — Списали подчистую.
— Где вы теперь работаете?
— В «Строительной корпорации Сикерка». Знаешь, из чего там делают бетон?.. Ладно, к чёрту. Ещё по одной за Транай?
Донни повернулся к худому:
— Марвин, вы тоже там были?
— Был, — тихо ответил Гудмен.
— Расскажите!
Гудмен долго смотрел в стакан, словно искал там ответ.
— Там особая система налогов, — сказал он наконец. — Людей встречают на улице и берут деньги лично, без бумаг.
— Без квитанций? — насторожился Санни.
— Без.
— Но это же нарушение!
— Там это называется гостеприимством.
— А телефон? — вдруг спросил Санни. — Звонки? Реклама?
— Телефон есть, — медленно ответил Гудмен. — Но звонят только по делу. Просто так там никто не звонит.
Санни Пенсо перестал дышать.
— А женщины? — спросил Донни, который в таких вопросах был старомоден.
— Восхитительны, — сказал Гудмен.
— Совершенно, — подтвердил капитан.
— И не стареют, — добавил Гудмен и посмотрел в стакан с такой тоской, словно увидел там дно колодца.
Санни, много лет слушавший, как люди врут по телефону, насторожился. Он слишком хорошо знал, как звучит человек, который что-то недоговаривает.
— А ещё, — продолжил Гудмен чуть быстрее, — у них не хватает желающих править. Землян упрашивают занять любой пост. Губернатор, президент, министр. Контракт на год, достойный оклад, лёгкая работа.
— А риски по должности? — тихо спросил Санни.
— Какие риски? — Гудмен отвёл глаза. — Только общественное мнение.
— Какое именно?
— Оно там… очень живое.
Донни сидел с лицом человека, которому показали в небе созвездие, названное его именем.
— Марвин, а почему вы не остались?
— Космическая малярия, — сказал Гудмен. — Из-за неё я не могу вернуться. А вы молоды, вы здоровы. Вам стоит увидеть.
Санни быстро сложил в уме: подагра у одного, малярия у другого, обоим запрещено возвращаться. «Мне не нравится статистика», — подумал он, но было поздно. Донни уже стоял, и воротник серого свитера сиял под лампой, как мантия.
— Санни, это Знак! Сама Вселенная послала нам этих мудрецов. Мы летим на Транай!
— У нас уже есть билеты, — осторожно сказал Санни. — Почти. Мы не нажали «Оплатить».
— Так нажмём!
— У нас нет денег на дорогу.
— Заработаем!
— У нас нет карты дальше Беллисморанти.
— Нам её нарисуют!
Капитан Сэвидж пожал плечами и допил свой стакан. Гудмен опустил глаза.
— Лети, инженер, — сказал он глухо. — Только береги свою даму сердца.
— Есть, — ответил Донни, и щёки его порозовели. — Дулисия Табос. Я видел её фотографию.
— Красивое имя, — сказал Гудмен после паузы и вдруг очень внимательно посмотрел в стакан. — Певучее. Там много таких певучих. Они прекрасны. Они зовут. Они поют.
— Поют? — переспросил Санни.
— Фигурально, — быстро сказал Гудмен и потянулся к стакану.
На улице Донни остановился под фонарём.
— Санни, — торжественно начал он. — Инженер без дамы сердца — это просто бродяга с чертежами. Я найду Дулисию Табос, и пока я жив, никто не посмеет произнести её имя без почтения.
— Донни, — осторожно сказал Санни, — ты видел одну фотографию.
— Мне хватило, — ответил Донни. — И вот что, Санни Пенсо. Двадцать лет ты улыбался в трубку чужим людям. Ты заслужил землю, где тебя будут слушать. Когда мы доберёмся до Траная, я сделаю тебя губернатором.
— Губернатором? — переспросил Санни и сам не понял, когда успел в это поверить. — А что делает губернатор?
— Ничего, — сказал Донни. — Он правит.
— Тогда я согласен, — сказал Санни. — Но с условием: министров назначаю я сам, и чтобы никто не звонил по выходным.
Донни положил ему руки на плечи:
— Санни Пенсо! Ты не оруженосец. Ты мой брат по оружию!
— Я оруженосец, — вздохнул Санни. — Но с пенсионными отчислениями.
Гудмен смотрел на них из дверей «Лунного света», и лицо его медленно менялось: сперва в нём мелькнул ужас, потом жалость, потом почти нежность, какая бывает у человека, который видит двух детей, играющих на краю пропасти. Он поднял руку, то ли прощаясь, то ли предостерегая. И никто не заметил, что рука так и осталась в воздухе, как недописанное слово.
На следующее утро они нажали «Оплатить». Вика пискнула: «Спасибо за заказ! Не забудьте оценить наш сервис!» — и тут же прислала уведомление: «Хотите добавить к поездке тур на Камелот-пять?»
Спой же, Муза, а за неимением Музы пусть споёт Вика, хотя она и предложит скидку, о двух мужах, что долго скитались по звёздным дорогам после того, как оставили родной Сикерк, штат Нью-Джерси. Многие миры они повидали, многих людей нравы узнали и много претерпели в пути, и всё это ради женщины, которую один из них видел только на фотографии, и ради должности, о которой другой ещё не знал, что она ему не нужна.
Первым на пути лежал Фреббис-два, где пассажиры в зале ожидания дули на замёрзшие пальцы. Донни, не вытерпев, снял крышку с обогревателя, торжественно произнёс: «Во имя прекрасной Дулисии Табос!», нашёл причину за две минуты и полчаса объяснял удивлённому персоналу, что нельзя греть воздух вентилятором, если в трубе пробка. За это его чуть не арестовали, но Санни продал начальнику порта набор кастрюль в рассрочку, и обоих отпустили с извинениями.
Вторая станция называлась Лотос-Дрейф, и она сразу не понравилась Санни, потому что всё там было бесплатное. Улыбчивые аборигены встречали пассажиров у трапа корзинками сладких плодов, похожих на мармелад. Донни, как человек, привыкший сначала читать состав, прочёл на корзине мелкий шрифт: «Забвение гарантировано», и отказался. Санни, который двадцать пять лет читал мелкий шрифт во всех полисах мира, на этот раз его не прочёл, потому что бесплатное не читают, и съел три штуки.
Через час он сидел в гамаке, смотрел на два заката и объяснял, что Транай, в сущности, слишком далеко, а кастрюли можно продавать и здесь. Через два часа он забыл, что такое телефон. Через три не мог вспомнить, как его зовут. Донни вытащил его за ногу, встряхнул и произнёс то единственное имя, которое помнил сам: «Дулисия Табос!» Санни вздрогнул: имя звучало как пароль, которого он давно ждал и никогда не получал. Тут же у трапа торговец, ещё не доевший свой лотос, взглянул на фотографию Дулисии в бумажнике Донни и лениво назвал её ретушью. Донни вызвал его на дуэль гаечных ключей. Торговец был слишком сонным, чтобы драться, и извинился, не вставая, а Санни, ещё не вполне пришедший в себя, продал ему на радостях набор кастрюль.
На Макухе их ждал порт, где диспетчером служил автомат «Полифем-1» с одним огромным сенсором посреди корпуса. Пассажиров, у которых не хватало документов, Полифем отправлял в утилизацию с уведомлением по электронной почте. Запертых в ангаре Донни и Санни он спросил равнодушно: «Ваши имена для базы данных?»
— Никто Нетов, — не моргнув, ответил Санни: двадцать пять лет по телефону он называл чужие имена, не краснея.
Донни не стал искать инженерных решений. Он раскалил в сварочной горелке стальной стержень и вогнал его в единственный глаз Полифема. Автомат заревел на всю станцию: «Меня сломал Никто!» Остальные автоматы обработали запрос и бесстрастно ответили: «Никто не может сломать диспетчера. Обратитесь в техподдержку». Пока Полифем ждал на линии, они выбрались из ангара, прицепившись к днищам грузовых платформ, которые везли на корабли тысячу овец, то есть тысячу контейнеров с шерстью.
Станцию «Цирцея», где гостей кормили ужином, а потом превращали в свиней, они миновали благодаря Санни. В тот единственный раз он прочёл мелкий шрифт в меню, и он спас им обоим жизнь.
У Эола Эоловича, хозяина заправки «Попутный ветер», они получили в подарок герметичный контейнер. «Здесь все попутные ветры до самого Траная, — сказал хозяин. — Не открывать до посадки!» Донни, человек слова, убрал контейнер в багаж. Санни, чья профессия состояла в том, чтобы не оставлять нераспечатанным ни одно предложение, продержался пять суток. На подходе к Беллисморанти он приоткрыл крышку «одним глазком». Ветры вырвались разом, корабль закрутило, Галактический Вихрь выбросил их назад, на девять недель пути, и Донни ничего не сказал: он только вздохнул, как вздыхает инженер, глядя на прорванную магистраль. Санни извинился по телефону, который уже не ловил сеть.
После второго прохода через Вихрь они прошли Беллисморанти, и там кончалась земная власть, а с ней последние бары с вай-фаем. Телефон Санни мигнул в последний раз: «Вы покидаете зону покрытия. Оцените наш сервис!» Потом экран погас. Санни убрал аппарат в карман. Впервые за двадцать пять лет никто не мог ему позвонить, и он обнаружил, что не знает, куда девать руки.
Граница зоны покрытия оказалась границей царства теней. Станция «Аид-Ноль» встретила их мерцающими экранами с потерянными аккаунтами и неотвеченными письмами, по которым, как по полу, бродили тени. Санни, привычный к призракам звонков, узнал одну из них: это был Большой Дэн Макклинток, которого, по слухам, видели на межзвёздных трассах. Призрак пожаловался, что за триста лет ему ни разу не перезвонили. А слепой старик в форме бывшего диспетчера, значившийся на бейдже как «Тиресий», сказал Донни: «Ты найдёшь то, что ищешь. Но оно найдёт тебя первым». Донни записал это на обороте билета и не понял. Санни понял, но промолчал: с пророчествами, как и с полисами, лучше не спорить.
Дальше началась настоящая дорога. На Двасте-два их обобрали в доках. На Мванти они три месяца ждали рейса и изучали транайский язык по гипнокурсу: Донни усвоил грамматику, а Санни только вежливые формы и слова «скидка» и «рассрочка», зато во всех падежах. На планете Динг Донни арестовали по подозрению в шпионаже за то, что он слишком внимательно рассматривал отопление в здании администрации. Санни вытащил его, продав начальнику стражи набор ножей, которыми можно резать гвозди.
На Мванти их ждала таможня с шестью окошками, и в каждом сидела свирепая голова в форменной фуражке. Её называли Сциллой: говорили, что каждый, кто выбирал не то окошко, исчезал без следа. Но Санни, сорок семь лет прожив в мире бланков, знал, чем кормить бюрократию. Он заполнил все документы в шести экземплярах, и Сцилла проглотила шесть копий вместо шести пассажиров. Донни и Санни прошли живыми, хоть и без копий.
На пустынной станции «Остров» хозяйкой оранжереи была вдова-астроном Калипсо. Она нашла Донни на пороге, продрогшего и усталого, накормила, согрела и предложила остаться: тёплая оранжерея, вечная весна, место главного инженера и бессмертие по годовой подписке. Донни, инженер-теплотехник, впервые в жизни увидел систему отопления, которая работала безупречно. Он прожил там год. Санни за это время дважды пытался увести его, но Донни возвращался: ему было тепло. Лишь когда Санни показал ему в бумажнике фотографию Дулисии, Донни встал, вежливо поблагодарил хозяйку за гостеприимство и ушёл.
— Ты отказался от живой женщины и вечного тепла ради фотографии, — сказал Санни. — Знаешь, как это называется в моём деле?
— Верностью? — предположил Донни.
— Отказом от гарантии ради рекламы, — ответил Санни.
И вот наконец они купили билеты на последний рейс, прямой, до самого Траная. Когда корабль проскользнул между спутниками Доу и Ри, из динамиков вдруг полился голос. Он был тих и нежен, он звал, и каждый слышал в нём своё.
Донни слышал: «Донни… Донни… иди ко мне». Голос принадлежал той, что смотрела на него с фотографии. Санни слышал, как где-то далеко-далеко звонит телефон, и приятный баритон говорит: «Санни, у нас для вас уникальное предложение: должность губернатора, оклад, лёгкая работа, и никто не вешает трубку».
Капитан, человек опытный, велел экипажу заткнуть уши жевательной резинкой и отвернулся. Донни побледнел, схватил Санни за рукав и прохрипел: «Свяжи меня!» Санни, человек практичный, снял с себя галстук и пояс и привязал друга к трубе парового отопления в каюте, той самой, которую Донни ещё утром назвал единственным достоинством корабля.
— Не слушай! — кричал Донни, натягивая верёвки. — Дулисия! Я иду! Развяжи меня!
— Не развяжу, — сказал Санни. Он стоял, прижав к уху телефон, который не ловил ничего, и шептал: — Алло? Алло? Слушаю вас…
Процедура заняла сорок минут. Голос смолк только тогда, когда корабль вышел на посадочную глиссаду. Это была приветственная трансляция транайского космопорта, и звучала она на всех частотах сразу. Санни потом долго вспоминал, как потрясающе точно она подбирала слова.
Шлюз открылся.
Внизу простирался Порт-Транай: широкие улицы, толпы прохожих, витрины с товарами. В небе сияло золотистое солнце, и воздух был тёплым и мягким, словно в нём растворили все докладные записки мира.
Донни вдохнул полной грудью, всё ещё держась за обрывок верёвки:
— Глава вторая, в которой выясняется, что в раю тепло не всем
Порт-Транай выглядел так, как рисуют будущее на открытках: широкие чистые улицы, белые здания с зелёными крышами, витрины, ломящиеся от товаров, и мягкий воздух, в котором хотелось раствориться. Прохожие шли неторопливо, смеялись, болтали, и ни у одного не было того озабоченного лица, какое Санни привык видеть у людей, ожидающих звонка.
И всё же присутствовала в этой картине странность. Первым её уловил Санни, потому что цифры были его профессией.
— Донни, — тихо сказал он. — Девять из десяти прохожих — женщины.
— Это замечательно, — отозвался Донни, выискивая в толпе золотистые волосы.
— А мужчины на улицах — либо мальчики, либо старики. Мне встретился один лет семнадцати и трое, которым за сорок. Ни одного от восемнадцати до тридцати пяти. Как будто кто-то вырезал середину.
— Эпидемия?
— Выборка, — мрачно сказал Санни. — Такой выборки не бывает.
Узнать причину оказалось нетрудно. Полицейских в Порт-Транае не было, но на каждом углу стояли вежливые таблички: «Идриг — сюда». Они пошли и очутились в белом здании, где принимали иммигрантов. Министром по делам иммиграции оказалась полная, жизнерадостная женщина лет пятидесяти с медальоном на груди: на нём молния дробила кукурузный початок. Она вскочила и энергично встряхнула обоим руки.
— Дена Мелит. Зовите меня Деной, формальностей мы не любим. Ноги на стол, чувствуйте себя как дома. Сигару?
— Спасибо, нет, — ответил Донни, растерянно оглядывая кабинет. На стене висела винтовка с глушителем и оптическим прицелом, а на обоях синели чернильные пятна.
— Земляне? — Дена просияла. — Нервозный, суетливый мирок, не в обиду. Здесь вам понравится. Задавайте любые вопросы.
Санни, привыкший отделять рекламу от договора, спросил самое конкретное:
— Где мужчины?
— В стазисе, конечно, — удивилась Дена. — В восемнадцать лет их кладут под деррсин-поле и выпускают в тридцать пять. Очень разумно. В этом возрасте мужчины шумны, воинственны и непрактичны, и всё время что-нибудь затевают: войны, реформы, любовь. Мы избавились от всего этого шестьсот лет назад, и вот результат: ни войн, ни преступности, ни бедности.
— А мужчины… они согласны? — спросил Донни.
— Они не жалуются, — сказала Дена. — Они ведь спят.
— Но это несправедливо!
Дена расхохоталась:
— Справедливость! Что может быть общего у справедливости и утопии? Утопию строят для обыкновенных людей, не для святых.
Санни достал записную книжку.
— Нам говорили, что землян охотно берут на ответственные посты.
— Конечно! — оживилась Дена. — Губернатор, министр, президент. Контракт на год, достойный оклад. Мы не любим править, это хлопотно. Но, увы, пост губернатора по обычаю занимает только женщина.
— Только женщина, — медленно повторил Санни.
— Это не закон, — поспешно добавила Дена. — Просто обычай. Но обычаи у нас крепче законов. Впрочем, выход есть: Институт перемены, на окраине. Три недели очереди, льготные тарифы для иностранцев, рассрочка до пяти лет.
— Рассрочка, — прошептал Санни, и в глазах его мелькнуло то, что у людей бывает при слове «любовь».
— Санни! — сказал Донни.
— Я только спросил.
Донни выпрямился:
— Нам нужно найти одну женщину. Её зовут Дулисия Табос.
— О, Дулисия! — Дена подмигнула. — Её знает весь Порт. Улица Весенней Прохлады, дом восемь. Только предупреждаю: она очень весёлая.
Дом на улице Весенней Прохлады был розовым, и Донни подходил к нему как к алтарю: в сером свитере, застёгнутом на все пуговицы, с букетом, купленным на последние дигло. Дверь открылась прежде, чем он позвонил.
Она была точь-в-точь как на фотографии, только живая и вдвое насмешливее: золотистые волосы, глаза цвета осеннего неба, лёгкое платье. Донни опустился на одно колено.
— Дональд Кихото, инженер-теплотехник, — произнёс он голосом, каким в старину зачитывали указы. — Я пересёк Галактику ради вас.
— Ради меня? — Дулисия склонила голову набок. — Вы меня ни разу не видели.
— Я видел вашу фотографию.
— Фотографию, — повторила она и вдруг рассмеялась, звонко, как колокольчик на ёлке. — Он шёл сюда восемь месяцев с одной фотографией! Мужчины так предсказуемы. Вставайте, вы смешной.
— Сударыня, я готов защищать ваше имя от всех…
— Моё имя в этом не нуждается, — сказала она. — А вот вам, милый, действительно что-то нужно. Сколько вам? Сорок семь? Вы уже начинаете осыпаться. Самое время лечь в стазис лет на двадцать. Говорят, замедляет старение. Проснётесь интересным. У меня в гостиной как раз стоит свободное поле.
— Свободное? — выдавил Донни.
— Муж на выходных, — пояснила она и распахнула дверцу шкафа. За ней колебалась голубоватая дымка, в которой неподвижно стоял высокий красивый мужчина лет тридцати, с чуть удивлённым лицом. — Клемент. Уже два года, и ни единой ссоры.
Донни поднялся с колена. Картонного шлема на нём не было, но лицо его пылало так, будто он надел его на голову.
— Мужчины не куклы, — тихо сказал он. — Нельзя убирать человека в шкаф, как зимнее пальто.
— Милый, — сказала Дулисия, вытирая слезу, — это самое смешное, что я слышала за год. Идите проспитесь.
Санни, ждавший на тротуаре, подхватил друга под локоть и увёл, пока тот не успел сказать ещё что-нибудь возвышенное.
Следующие дни они потратили на то, чтобы познакомиться с обычаями планеты, и чем больше узнавали, тем яснее понимали, что менять здесь есть что.
Они побывали в Гражданской кабинке, небольшом здании на тихой улице, где перед массивным табло с фамилиями всех действующих чиновниц стояли кнопки. Нажатием кнопки гражданка выражала одобрение или неодобрение, и отзывы вечно хранились в архиве. Мужчины к кнопкам не допускались: по закону их приравнивали к несовершеннолетним.
— Но они же совершеннолетние! — возмутился Донни.
— Им разрешают совершеннолетие в тридцать пять, — любезно пояснила служительница. — До этого они спят.
Они зашли в ресторан, где за каждым столиком сидели женщины, а мужчины-старики подавали, кланяясь, как заведённые. Заглянули в Музей науки, где в центре зала красовалась табличка: «Мужчина: история заблуждения». Видели детей: мальчики до восемнадцати играли на площадках, а потом, в день совершеннолетия, веселые, с цветами в руках шли в Институт стазиса, как идут в школу.
Донни не выдержал на четвёртый день. Он вышел на Центральную площадь, поднялся на постамент памятника Первой Обладательнице Кнопки и сказал так, как говорил когда-то у вентиляционного люка Сикеркской ТЭЦ, перед пустым залом:
— Дамы и господа! Если здесь есть господа! Друзья! Мужчины не куклы! Нельзя убирать человека в шкаф на семнадцать лет, потому что он шумен и воинственен! Он шумит оттого, что живёт! Он воюет оттого, что ему мало тепла!
Собралась толпа. Женщины улыбались, кто-то захлопал, кто-то зашёлся смехом, кто-то бросил цветок. Донни говорил час, и с каждой минутой смех становился всё громче: ему казалось, что он говорит убедительно, а на самом деле он смешил так, как смешат дети, серьёзно рассуждающие о налогах.
Вечером к ним в гостиницу пришла делегация из трёх дам в форме Комиссии по психическому здоровью.
— Господин Кихото, — начала старшая, — мы наблюдали за вашим выступлением. Утверждение, будто мужчины — люди, свидетельствует о тяжёлом расстройстве. Мы вынуждены признать вас сумасшедшим.
— Я инженер! — вскричал Донни.
— Тем более, — вздохнула дама. — Все инженеры немного не в себе. Не волнуйтесь. Вас положат в стазис, вы проспите лет двадцать и проснётесь совершенно нормальным.
Санни Пенсо встал между ней и Донни, привычно прижимая к животу портфель.
— Минуточку. У нас гостевая виза. Статья четырнадцатая, мелкий шрифт: иностранцев помещают в стазис только с письменного согласия, оформленного в трёх экземплярах.
Дама запнулась. Все три записали что-то в блокнотах и удалились, посмотрев на Санни с невольным уважением.
На следующее утро Санни вернулся из Института перемены бледный, с папкой.
— Я прочёл договор, — сказал он глухо. — Весь, до последней строки. Пункт 41: «Клиент соглашается на частичную утрату воспоминаний о прежнем поле». Частичную утрату, Донни. То есть сначала я стану губернатором, а потом забуду, кем был. А кем я был? Двадцать пять лет улыбавшимся в трубку. Это единственное, что у меня есть.
Он сел на кровать.
— Я так не хочу. Мне не нужен пост, на который меня прописывают заново. Давай уедем. У нас на Земле, конечно, тоже не рай, но там по крайней мере никто не кладёт меня в шкаф.
— Я не уеду, — сказал Донни, — пока я не отстою честь дамы.
— Донни, она над тобой смеётся!
— Это не отменяет её чести.
У Донни Кихото был свой, инженерный способ видеть мир: если система не работает, надо найти узел, который отказывает, и заменить. Узлом в системе Траная он считал Клемента Табоса, мужа Дулисии: человека, которого убрали в шкаф и который не мог ни возразить, ни хотя бы вздохнуть.
Он вышел на крыльцо розового дома и крикнул, не заботясь о том, что на него смотрят соседки:
— Дулисия Табос! Я, Дональд Кихото, вызываю вашего мужа на рыцарский поединок! В честь прекрасной дамы, которая не желает, чтобы её имя защищали!
Дулисия вышла на балкон. Некоторое время она молча смотрела на него, и в глазах её вспыхнул тот огонёк, который бывает у людей, получивших на скучном вечере неожиданное развлечение.
— Хорошо, — сказала она. — Послезавтра, в парке, в шесть. Приходите. Все придут.
Парк был полон. На скамейках расположились дамы в нарядных платьях, с веерами и биноклями, и кто-то уже принимал ставки. Клемента Табоса вывели из стазиса за час до поединка. Он выглядел как человек, которого вытащили из сна, чтобы посадить на карусель: высокий, красивый, тридцати четырёх лет от роду, с растерянным лицом и пластиковым мечом, выданным распорядителем турнира.
Меч был сделан на фабрике «Бытовые роботы Аббага» и имел прочность двадцать три фунта. Донни не знал этого и не знал бы никогда, если бы Клемент не вскрикнул при первом же ударе: клинок рассыпался в руках, как печенье. Меч Донни, купленный в магазине «Всё для дуэли» и сделанный из настоящей стали, остановился в дюйме от горла противника.
Парк затих.
Донни стоял над поверженным, тяжело дыша, и вдруг с изумлением понял, что победил. Не воображаемого дракона, не ветряк, не великана из супермаркета, а живого человека, который смотрел на него снизу вверх широко открытыми глазами.
— Вы победили, — сказала Дулисия. Она подошла неслышно, и в руке её лежал старомодный бластер «Дрог-3». — Теперь заверши.
— Что? — не понял Донни.
— Обычай. Победитель в дуэли обязан убить побеждённого. Иначе дело передаётся в Комиссию по психическому здоровью, и обоих кладут в стазис: вас как опасного сумасшедшего, а его как неудачника. Предохранитель снят. Целиться в сердце.
Клемент лежал, глядя на Донни. Он двадцать минут как проснулся впервые за два года. Он видел небо, деревья и дамский веер в двух шагах.
— Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста. Я хочу ещё хоть день.
Донни Кихото, Рыцарь Печального Тарифа, ударивший в юности швабрами по роботам и лопатой по ветрякам, медленно опустил меч. Потом так же медленно взял бластер из рук Дулисии, взглянул на него и разжал пальцы. Оружие со стуком упало на гравий.
— Рыцарь не убивает побеждённого, — сказал он. — Это не по правилам.
— По здешним правилам — по правилам, — возразила Дулисия и вдруг замолчала. Улыбка её исчезла, и впервые Донни увидел на красивом лице что-то другое. Не злость и не насмешку. Что-то вроде досады, что игра пошла не так.
Санни, который за спиной у Донни уже давно считал шаги до космопорта, схватил друга за рукав.
— Бежим!
На космопорте стоял готовый к старту грузовой корабль. Санни Пенсо продал пилоту набор кастрюль в рассрочку на десять лет, оформил всё в шести экземплярах, и через четверть часа они были уже между спутниками Доу и Ри. Далеко внизу, на Транае, оставалась улица Весенней Прохлады, розовый дом и женщина с золотистыми волосами, которая смеялась громче всех.
Обратный путь оказался таким же трудным, как прямой, но теперь у Донни не было цели, а у Санни не было иллюзий. Корабль дважды перехватывала таможня Сциллы, и дважды Санни спасали шесть экземпляров. Станция «Остров» встретила их пустой оранжереей: Калипсо уехала на материк. Станция «Лотос-Дрейф» предложила сладкие плоды, но Санни только прочёл мелкий шрифт и вежливо отказался. Галактический Вихрь, как старый знакомый, подбросил их в потоках и аккуратно поставил на нужную трассу. У Беллисморанти телефон Санни вдруг ожил и несколько минут подряд принимал уведомления от Вики: «Мы по вам скучали! Оцените поездку!»
Донни прошёл всю дорогу молча. Лишь однажды, у спутников Тунг-Брадара, из динамиков донёсся нежный женский голос, и он, вздрогнув, побледнел. Санни сунул ему в уши жевательную резинку, как когда-то делал капитан. Голос смолк. Они оба поняли, что это был просто радиошум.
Они вернулись в Сикерк, штат Нью-Джерси, где человеку совершенно нечего бояться, пока он исправно платит налоги. Донни снова поселился в своей квартире, Санни в соседней, и сперва казалось, что всё вернулось на круги своя.
Но Донни Кихото уже не был прежним. Он больше не писал докладных записок про батареи. Вместо них он основал Союз за освобождение мужчин от принудительного стазиса и сразу составил программу из четырнадцати пунктов: право не терять сознание в восемнадцать лет, право на собственное мнение, право выходить из дома без разрешения и свободу от любых форм принудительного оцепенения, включая офисную работу и просмотр телевизора. Санни, как опытный телефонный продавец, взял на себя вербовку и за первый месяц обзвонил четыре тысячи человек. Вступило двое: он сам и Донни.
Бар «Лунный свет» остался на прежнем месте, за столиком в углу сидели те же двое. Капитан Сэвидж встретил их, подняв стакан:
— Вернулись, сынки? Ну, как там наш Транай?
Донни долго молчал.
— Вы знали, — сказал он наконец.
— Конечно, знал, — ответил капитан. — А что, надо было сказать? Вы бы не поехали.
Гудмен, сидевший рядом, опустил глаза в стакан. На руке у него красовалась свежая царапина, как у человека, который недавно что-то ломал.
— Береги свою даму сердца, — тихо повторил он. — Я же говорил.
— Вы говорили, что они поют, — сказал Санни.
— Фигурально, — виновато ответил Гудмен.
Эдди принёс четыре стакана «Особого транайского». Санни понюхал свой, поморщился, но выпил до дна. Донни поднял стакан, посмотрел на серо-зелёную жидкость и вдруг улыбнулся, впервые за много недель.
— За Транай, — сказал он. — Где есть что менять.
— За Транай, — вздохнул капитан Сэвидж.
— За твой Союз, — добавил Гудмен. — Если хочешь, запишите меня третьим.
Из радиоприёмника над стойкой донёсся женский голос, приятный и ласковый:
«А теперь прогноз погоды на завтра. Ожидается похолодание…»
Донни вздрогнул и выпрямился. Голос звал его, нежно, как зовут только того, кого давно ждут. Санни положил ему руку на плечо.
— Это Дульси Тобози, — тихо сказал он. — Прогноз погоды.
— Я знаю, — ответил Донни, но не сразу опустил взгляд.
Конец второй главы