Последнее пристанище

Глава первая

  Ветер выл так, словно сама тайга решила выдавить из них последние остатки жизни. Двое мужчин в рваных, пропитанных грязью и кровью робах пробирались сквозь вековой ельник, не разбирая дороги. Они бежали из места, которое не имело названия на картах, но которое оба запомнили навсегда — «Хромой Медведь», спецблок для особо опасных душевнобольных преступников.

  Первый — Григорий Слепцов, по кличке «Гриша-Хирург», сорока двух лет, с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, в которых давно погас всякий человеческий свет. Он сидел три пожизненных за то, что «лечил» людей без анестезии. Второй — Аркадий Бубнов, «Бубен», здоровенный мужик с покалеченным ухом и руками, способными гнуть подковы. Восемь трупов на его счету, и ни одного сожаления.

  Они бежали третьи сутки. Без еды, без воды, без карты. Только инстинкт зверя гнал их всё дальше в глубь тайги, подальше от конвоя, от собак, от стен с решётками.

— Всё, Гриша, — прохрипел Бубен, падая на колени у поваленного кедра. — Дальше не пойду…

  Слепцов остановился, обернулся. В свете луны его лицо казалось маской смерти.

— Встань, — прошипел он. — Встань, я сказал. Они идут по следу. Слышишь?

  Он не слышал. Ничего он не слышал, кроме собственного дыхания и стука сердца. Бубен завалился набок, и Слепцов впервые за много лет почувствовал что-то похожее на страх. Не за себя — за него. За этого тупого, верного, как пёс, убийцу, с которым он делил баланду и парашу восемь лет.

— Ладно, — сказал он, садясь рядом. — Час. Час отдохнём.

  Но час растянулся в ночь. А утром, когда серый свет едва пробился сквозь кроны, они увидели его.

Глава вторая

  Он стоял в самой чаще, куда не ступала нога человека. Деревянный, тёмный, вросший в землю по самые окна. Купол — не православный, не мусульманский, какой-то другой, витой, похожий на перевёрнутый корень. Стены покрыты резьбой, смысл которой не мог понять даже Слепцов, повидавший на своём веку немало татуировок и символов.

— Что это? — прошептал Бубен, осеняя себя крестом. — Церковь, что ли?

— Не похоже, — Слепцов шагнул вперёд, и под его ногой хрустнула ветка. — Но кто-то там есть.

  Из трубы вился тонкий дымок. Запах — не то ладана, не то какой-то травы, дурманящий, тяжёлый.

— Пошли, — Бубен потянул его за рукав. — Обойдём.

— Не обойдём, — Слепцов облизнул пересохшие губы. — Жрать хочу. Умру, но сначала поем.

  Он толкнул дверь. Она поддалась неожиданно легко, без скрипа, словно ждала.

  Внутри было тепло. В центре — очаг, сложенный из камней, над ним — котёл. Пахло варёной картошкой и травами. А у дальней стены, на груде тряпья, сидел старик.

Глава третья

  Он был старый настолько, что казался частью самого храма — такой же тёмный, морщинистый, вросший в это место. Длинная седая борода, глаза — светлые, почти прозрачные, как у слепого, но смотрели они остро и прямо. Одет в рубище, босой, с чётками из каких-то костяных бусин в руках.

— Пришли, — сказал он негромко, без удивления. — Садитесь. Еда готова.

  Бубен и Слепцов переглянулись. Первым двинулся Гриша.

— Ты кто? — спросил он, усаживаясь у очага. — Поп? Шаман?

— Никто, — старец улыбнулся одними губами. — Просто старик. Зовите Старцем, если так удобнее.

  Он протянул им деревянные миски, наполненные дымящейся картошкой с какими-то кореньями. Бубен схватил свою, обжёгся, зарычал, но ел жадно, давясь. Слепцов ел медленнее, не сводя глаз со старика.

— Как ты здесь оказался? — спросил он, прожевав. — Один. В тайге. За сотни километров от жилья.

— Здесь мой дом, — просто ответил старец. — Я здесь всегда.

— Врёшь, — Слепцов отставил миску. — Всегда — это когда-то началось.

Старец посмотрел на него долгим взглядом.

— Началось, — согласился он. — Когда я перестал искать.

Глава четвёртая

  Ночь опустилась внезапно, как всегда в тайге. Бубен спал, свернувшись у очага, как пёс. Слепцов не спал. Он сидел, глядя на старика, и в голове его зрела мысль, простая и ясная, как приговор.

  Старик — один. Немощный. У него есть еда, тепло, дом. А у них — ничего. И если старик умрёт, никто не узнает. Никто не придёт.

— Слушай, — сказал он тихо, чтобы не разбудить Бубена. — Ты кто по вере?

— Никакой, — ответил старец спокойно. — Вера — это не название. Это способ смотреть.

— Загадки говоришь, — Слепцов усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Я такие загадки знаю. У нас в дурке один профессор был. Тоже всё говорил загадками. Пока я ему язык не отрезал.

  Он достал нож — самодельный, из заточенной ложки. Лезвие тускло блеснуло в свете очага.

  Старец не пошевелился.

— Убьёшь меня — останешься здесь навсегда, — сказал он всё так же спокойно. — Без меня этот храм — просто сруб. Я его держу. Не силой — вниманием. Убьёшь — и он рассыплется. И вы вместе с ним.

— Пугаешь?

— Нет. Предупреждаю.

  Слепцов сжал нож. Бубен заворочался во сне, что-то пробормотал.

— Что тебе надо? — спросил Слепцов, и голос его дрогнул. — Зачем ты нас пустил?

— Потому что вы пришли, — старец пожал плечами. — Разве этого мало?

  Нож остался в руке Слепцова, но он не ударил. Что-то держало его — не страх, не жалость. Что-то другое. Любопытство, злое и голодное, как у зверя, почуявшего незнакомый запах.

— Ладно, — сказал он, убирая нож. — Говори. Ты же хочешь говорить. Я вижу.

Старец кивнул…

Глава шестая

  Утром Бубен проснулся и увидел, что Слепцов сидит у очага рядом со стариком и они о чём-то говорят тихо. Бубен напрягся. Он знал Гришу двенадцать лет. Он видел, как тот убивает. И он знал, что если Гриша с кем-то говорит долго — значит, готовится что-то плохое.

— Эй, — сказал он, подходя. — Вы чего?

— Садись, Аркадий, — старец посмотрел на него ясными глазами. — И ты послушай.

  Бубен сел. Он не хотел слушать. Он хотел жрать и спать. Но что-то в голосе старика было такое, что он сел.

— Ты знаешь, что такое яд? — спросил старец.

— Ну, отрава, — Бубен пожал плечами.

— Яд — это всё, что превышает твои потребности, — сказал старец. — Ты убивал людей. Зачем?

  Бубен нахмурился.

— Они мне мешали, — сказал он. — Или бесили. Или просто так.

— Просто так, — повторил старец. — Ты пил яд просто так. И не мог остановиться. А теперь послушай: страх — это неприятие неопределённости. Ты боишься, что тебя поймают. Прими это — и страх станет приключением. Зависть — это неприятие добра в других. Ты завидовал тем, у кого была нормальная жизнь. Прими их добро — и оно станет для тебя вдохновением. Гнев — это неприятие того, что вне твоего контроля. Прими — и он станет кротостью. Ненависть — это неприятие человека таким, какой он есть. Прими — и она обернётся любовью.

  Бубен слушал. И чем больше слушал, тем страннее ему становилось. Он не понимал всех слов. Но что-то в груди у него разжималось — медленно, как сжатый кулак.

Глава седьмая

  Дни шли. Беглецы не уходили. Сначала они не понимали, почему. Потом перестали спрашивать. Они ели то, что варил старец — простую еду из кореньев и трав. Они спали на тряпье у очага. Они слушали.

  Старец говорил о многом. О том, что человек — это не то, что он сделал. О том, что прошлое — это не приговор. О том, что каждый день — это выбор.

— Ты убил людей, — сказал он однажды Слепцову. — Это факт. Ты не можешь это изменить. Но ты можешь изменить то, что будет дальше.

— Как? — спросил Слепцов. — Я не умею иначе. Я пробовал. В дурке. Врачи говорили — бесполезно.

— Они говорили это о тебе или о себе? — спросил старец.

  Слепцов задумался. И не нашёл ответа.

  Бубен в это время сидел в углу и что-то мастерил из дерева. Он никогда ничего не мастерил раньше. Он только ломал. А теперь — строгал ножом какую-то фигурку. Получалось криво, но он не бросал.

— Зачем? — спросил его Слепцов.

— Не знаю, — Бубен пожал плечами. — Хочется.

  Старец улыбнулся.

Глава восьмая

  На десятый день Слепцов проснулся ночью и увидел, что старец сидит у очага один. Огонь почти погас. Старик смотрел в угли.

— Не спишь? — спросил Слепцов, подходя.

— Думаю, — ответил старец.

— О чём?

— О вас. О том, что вы будете делать дальше.

  Слепцов сел рядом.

— Ты говорил о любви, — сказал он. — Что ненависть обернётся любовью, если принять человека. Я не понимаю. Я не умею любить. Я не знаю, что это.

  Старец посмотрел на него.

— Ты знаешь, — сказал он. — Ты просто не помнишь.

— Что?

— Когда ты был маленьким, тебя кто-то любил. Мать. Или бабушка. Или собака. Кто-то. Ты это чувствовал. Ты это знал. А потом что-то сломалось. И ты забыл. Но это всё ещё в тебе. Ты просто закопал это глубоко, чтобы не болело.

  Слепцов молчал. Внутри что-то дрожало. Он не хотел этого чувствовать. Он ненавидел это чувство. Но оно было.

— Я не могу вернуться, — сказал он наконец. — Я не могу жить среди людей. Я убийца. Маньяк. Меня посадят или убьют.

— А кто сказал, что ты должен вернуться? — спросил старец. — Я не говорил этого. Я говорю только: прими себя. Такого, какой ты есть. Не оправдывай. Не отрицай. Просто прими. И тогда ты сможешь выбрать.

— Что выбрать?

— Что делать дальше. Здесь и сейчас. Не в прошлом. Не в будущем. Здесь.

Глава девятая

  Прошло ещё три дня. На рассвете четырнадцатого дня Слепцов разбудил Бубена.

— Вставай, — сказал он. — Уходим.

  Бубен протёр глаза.

— Куда?

— В тайгу.

— Зачем?

  Слепцов помолчал.

— Я не знаю, — сказал он. — Но я знаю, что не могу больше здесь оставаться. Я не могу жить в храме. Я не святой. Я не могу притворяться.

  Бубен посмотрел на него. Потом на старца, который сидел у очага и не двигался.

— А он? — спросил Бубен.

— Он останется, — сказал Слепцов. — Это его дом.

  Они собрались. У них не было ничего, кроме одежды, которую они принесли. Старец дал им еды на дорогу — лепёшки из кореньев и сушёные травы.

— Идите, — сказал он. — И не возвращайтесь.

  Слепцов кивнул. Бубен — тоже. Они вышли из храма и пошли в тайгу.

Глава десятая

  Они шли долго. День. Два. Три. Тайга не кончалась. Она становилась гуще, темнее, страшнее. Но они не останавливались. Они шли, потому что не могли иначе.

  На четвёртый день Бубен остановился.

— Гриша, — сказал он. — Я не могу больше.

  Слепцов обернулся. Бубен стоял, опустив руки, и в глазах у него было что-то новое. Не злость. Не страх. Что-то другое.

— Что с тобой? — спросил Слепцов.

— Я не знаю, — Бубен покачал головой. — Я не знаю, кто я теперь. Я всю жизнь был убийцей. А теперь — не знаю. Старик сказал — прими. Я пытаюсь. Но не получается.

  Слепцов подошёл к нему.

— И у меня не получается, — сказал он. — Но мы идём. Мы не знаем куда. Мы не знаем зачем. Но мы идём. И это — уже что-то.

  Они пошли дальше. И через час вышли на поляну. На поляне стоял вертолёт. Возле него — люди в форме. Конвой.

  Слепцов остановился. Бубен — тоже.

— Всё, — сказал Бубен. — Конец.

  Но Слепцов не двинулся с места. Он смотрел на вертолёт, на людей, на тайгу вокруг.

— Нет, — сказал он. — Не конец.

  Он повернулся и пошёл обратно в лес. Бубен — за ним.

  Конвой их не заметил. Или заметил, но не погнался. Может быть, им было приказано не искать. Может быть, они уже считали их мёртвыми.

Глава одиннадцатая

  Больше их никто не видел. Ни Григория Слепцова. Ни Аркадия Бубнова. Их искали — долго, тщательно, с собаками и вертолётами. Но тайга велика. А они ушли в самую глубь, где не ступала нога человека.

  Говорили разное. Что их съели волки. Что они утонули в болоте. Что они вышли к какой-то заброшенной деревне и живут там под другими именами.

  Но была и другая версия. Её рассказывали редко, шёпотом, и только те, кто сам был в тех местах. Будто бы в самой чаще тайги стоит старый деревянный храм. И в нём живёт старик. И будто бы видели там двух мужчин — молчаливых, с изрезанными лицами. Они не разговаривали с людьми. Они просто сидели у очага и слушали.

  А старик говорил им о яде, который превышает потребности. О страхе, который становится приключением. О зависти, которая становится вдохновением. О гневе, который становится кротостью. О ненависти, которая оборачивается любовью.

  И они слушали.

Глава двенадцатая

  Прошло много лет. Старец умер — тихо, во сне, как и жил. Храм остался. Но он не рассыпался. Потому что кто-то его держал. Кто-то, кто принял себя. Кто-то, кто перестал пить яд.

  А в тайге, далеко-далеко, у самого края мира, где реки текут вспять, а деревья говорят шёпотом, появились двое. Они не убивали. Они не грабили. Они просто жили. Ловили рыбу. Собирали грибы. Иногда — помогали заблудившимся путникам выйти к людям.

  Их звали по-разному. Но те, кто встречал их, говорили, что у одного из них были глаза, в которых не было зла. А у другого — руки, которые больше не умели ломать.

  Однажды к ним пришёл человек. Молодой, злой, с ножом за поясом. Он был убийцей. Он бежал. Он хотел есть.

  Они не убили его. Они накормили его. И один из них — тот, что с глазами без зла, — сказал ему:

— Яд — это всё, что превышает твои потребности. Страх — это неприятие неопределённости. Зависть — это неприятие добра в других. Гнев — это неприятие того, что вне твоего контроля. Ненависть — это неприятие человека таким, какой он есть. Прими. И тогда ты сможешь выбрать.

  Молодой убийца не понял. Он ушёл в тайгу и пропал.

  А двое остались. Они сидели у костра и смотрели на огонь. И один из них сказал другому:

— Гриша.

— Что?

— А что если старик был прав? Что если всё это — правда?

  Слепцов помолчал. Потом улыбнулся — впервые за много лет.

— Я не знаю, — сказал он. — Но я знаю, что я больше не хочу пить яд.

  Бубен кивнул.

— И я, — сказал он. — И я.

***

  А где-то в глубине тайги, в старом деревянном храме, у очага сидел новый старец. Он был молод. У него были шрамы на лице. И глаза, в которых не было зла. Он ждал.

  Потому что кто-то всегда приходит.

  И кто-то всегда должен сказать, что  яд — это всё, что превышает твои потребности...