Моя государыня

               




                МОЯ   ГОСУДАРЫНЯ
               


Я работал тогда в экспедиции. Занесло меня к чёрту на кулички… потому что простору захотелось. Своей дороги. Встать на крыло хотел, взмыть в небо. Приподнять вуаль тайны хотел. С высоты посмотреть на мир. Нырнуть в него. Не прозевать лучшие годы. Ринуться в большую любовь хотел. Не понимал, что всё это можно, и не уезжая никуда, получить. Пространство родительского дома, окольцованное запретами, давило. Хотелось выпрямить пространство, вытянуть его, чтобы не утыкалось оно в разные преграды. На всё смотрел широко открытыми глазами. Тяга к неизвестному распирала грудь. Вот и бултыхнулся, как в омут с головой, в другую жизнь.
Два года прожил глупо и случайно, совсем не так, как вроде бы должно быть. Больших грехов не наделал, интуитивно понимая, что за всё придётся расплачиваться копеечка в копеечку не где-то там, в заоблачных высотах, а здесь. Ни с кем, чтобы быть душа в душу, не сошёлся. Ну, да, ни перед кем не отчитывался, покупал, что хотел, нотаций не выслушивал. Только вот спустя два года почувствовал, что сила, которая держала меня в равновесии, которая втискивала меня и в ненормированный день бродяги, и заставляла мотаться в поиске ясности, иссякла.
У Севера на всё свои понятия о дне и ночи, о взаимоотношениях. Здесь всё курьерское. То голубое небо, то пурга. Не за что глазу зацепиться. Погода на дню пять раз меняется.  Деревья – ревматически скрюченные палки. Занудливо-плоское однообразие вокруг. Сколько раз, стоя у окна общежитской комнаты, смотрел, как луна синей полосой входила в окно. В серой пелене облаков открывался чёрный бездонный провал, в нём начинали мерцать звёзды. Думал, неужели я только для того родился, чтобы давить койку в общаге, ублажать живот, мечтать об отпуске, корыстоваться, как сосед по комнате? А ещё, это недоумение вызывало, не помню кто сказал, но возле меня, это тот заявил, он чувствует себя ненужным, я, мол, ничего не довожу до конца. Мне-то плевать, кто как себя чувствует. Мне не хотелось меняться.
Ну и что с того, если не могу долго сидеть на одном месте, в меру трушу, в меру ленюсь. Это не достоинство и не недостаток. Не у всех тяга вдаль живёт в душе, у меня она как отзвук первобытной потребности. Предки такими были.
Учился я понемножку, пользы особой учёба не принесла, разве что пристрастился к чтению книг. С моими знаниями академиком не станешь. Бесприютно становилось, от тоски никакой защиты, некому довериться, некому излить душу было. Будто в самом деле немощный стал, без силёнок. И мысли, главное, мысли, они лениво и вяло противоречили друг другу. 
Обычная, как бы уже накатанная жизненная колея пофигиста-северянина, перестала своей необыкновенностью манить. Ну и что, всё это… Северное сияние, тундра, ягель, ненцы, этот простор, день по полгода, комары, морозы, все эти спекулянтские штучки, всё это перестало впечатлять.  Я… будто птенец из скворечника стал смотреть на мир, будто заплыл далеко в море на глубину, и сил не стало. Не то что плыть дальше, а даже просто поплескаться не было сил. Полная апатия. Пересмотр позиции. Привалиться бы к косяку двери, и стоять, стоять без сути.
Тяжко жить без сути. А суть… потянуло пожить той жизнью, какую показывали в кино: лежать в траве, кузнечики скачут. Можно искупаться в реке или озере, можно кричать во весь голос. В тундре тоже можно кричать во весь голос, но здесь никто не услышит, - на её просторах, на километре, один человек живёт по статистике. Тундра любовью не пропитана.
Мне почему-то хотелось зарыться лицом в сено на чердаке сарая, мысленно покачаться на радуге, после дождя вся она из светящих капель. Нет на северах такой радуги.
Обуревало не пойми что, вплоть до злорадства. И где я, кто я… железный человек, амбициозный… Куда там… Перестал я всё знать, чувствовать время.
В тоске время тянется. Тянется только вперёд, и следы, оставленные кем-то, тоже впереди натоптаны. Жил, как будто кого-то догонял. На меня судьба как бы махнула рукой – живи как знаешь. Хотелось говорить по-особенному, и сделать что-нибудь такое, чтобы все ахнули, сделать что-нибудь необыкновенное. Здешнее перестало светить.
Полная мозговая тошнота. Как всё дальше будет - никакого представления. Я в меньшинстве. В раздрае. Я тонул. Говорят, что обязательно один раз в жизни нужно утонуть. Чтобы научиться выплывать.
А потом…
Двум человекам признателен, что остался цел. От одного только и слышал: «Да что ты тут видишь? Это не жизнь… Псу под хвост лучшие годы… Потом пожалеешь…» Второй… второй не учил. Он просто поделился своим.
Вот и засела в голове мысль - всё бросить и уехать. Не получалось просто жить. Очухивался будто со сна, хватался за голову - всё было помимо меня, не соединено со мной.
Возникнув, мысль не исчезает, она ищет подтверждений. Мне стало казаться, что сзади на меня кто-то смотрит. С какой-то иронией, укором. Спиной я не мог видеть, я – чувствовал. Кто-то большими, круглыми глазами сверлил-смотрел. Я деревенел, оглянуться не мог. Только ощущал. Пустоту ощущал.
Что плюнуть, что сказать уеду - легко. Уехать легко. Как нитку оборвать. Но куда? К кому? Прижился, притерпелся, кое-какое уважение заимел… И опять всё сначала. Влюбиться бы… В кого? Выбор невест в экспедиции невелик. Что люди, что зверьё на северных просторах все своим умом живут, какой природой отпущен.
В экспедиционной общаге уже довольно прилично существовал один в комнате: сосед оповестил телеграммой, что не вернётся из отпуска. Подженился. Сосед не был мне близким другом, чем-то особым не был с ним связан, никаких общих интересов, даже взаимной симпатии не было. Из меня лезла книжная премудрость, а он… Как он говорил, у него среднее образование: в пятом, шестом и седьмом классах по два года провёл. Не учился, а провёл. Его занятием было приземлить меня на грешную землю. Иногда шутейно, иногда зло. Любил почесать языком – это исконная черта русского. А когда его не стало, меня и повело.
Дурь находила. То наплывала, то удалялась. Вернувшись в общагу с очередной вахты-командировки минутами выпадал из реальности. Просыпался от непонятной тревоги. Непонятной, потому что она была связана с ожиданием. Казалось бы, спи сутки, а меня начинало мучить: внезапно охватывал щемящий страх: всё вдруг становилось чужим, лежал, вперив глаза в потолок, поднимался, стоял у окна, тупо уставясь в пространство. Не хотелось никого видеть. Пробегал морозец по ногам. Хорошо, если полярное сияние за окном полыхало. Невозможно передать словами, насколько оно грандиозно. Это нужно видеть. Особенно, когда из чёрной бездны начинают свешиваться сиренево-красные столбы света. Они дрожат, словно колеблемые космическим ветром, а потом, словно кто повёртывает выключатель, испускается красно-зелёный занавес. И мысли мои… теперешние как бы встречались с прежними. Всё меркло, становилось маленьким и далёким. Хотелось распахнуть форточку. А если б и распахнул, - что изменилось бы? В такие минуты чёрная зависть по другой жизни гложет сердце не хуже червяка в яблоке.
Где-то читал, что только маленький человек торопит жизнь, старается жить быстро, а я… там, в углу, у меня под кроватью, кто-то или что-то шебаршило напоминанием. Оно было и на полке с пятью книгами. Не видно, но было. Существовало сгустком чего-то. И запахи наваливались… Пахло укропом, помидорной ботвой. Огурцы причудивались. Лежат на грядке в огороде – маленькие, колючие. Сверчки цыркают усыпляюще. Я ни разу не рассмотрел, есть у них глаза или нет. Цыркают, жалуются на своё одиночество. На Севере нет сверчков. Как бы хорошо броситься на песочек, поваляться на травке, подставив себя солнцу. Всё как в далёком детстве, когда жил в родительском доме.
Ну, ударял себя ладонью по колену, пытаясь снять раздражение. Со смыслом ударял, без смысла… ничего нового в голову не приходило.
То была какая-то неочевидность конкретики. С трудом нащупывал зыбкость мысли. Я смотрел не в окно или на стену, обклеенную разными картинками, а смотрел мимо всего, погрузившись в себя. Что высматривал, - неясно.
Работой наваливали неинтересной. Разнообразие, - когда отправят кое-чего подремонтировать в вагончиках на буровой. Слетаешь, пару дней там перекантуешься. Поселковые новости расскажешь, послушаешь байки знатоков.
Всё остальное - тошно. Будто от рождения в чём-то виноват. А что, может, и правда? Может, маета – это плач по несбывшимся надеждам, мольба о прощении? Ну, жил-жил, а человеком не сделался. Что-то против выходило. А раз что-то против, значит – не дозрел быть человеком.  И это проклятое ощущение, будто напрогляд живу.
Тут ещё предчувствие стало наваливаться: гость заявится. Подселят ко мне кого-то особенного. И что с того, что ножей я не ронял, и кошки у меня не было, которая гостей намывает. В общаге пустовать койка не должна.
От моих мыслей воздух в комнате густел, тесно становилось. Мне бы посмеяться над самим собой, в смехе смысл всегда есть, а не смеялось. Вроде, не в чем мне было и каяться… На сто раз иногда жалел, что рядом никого нет.
Я прятал слова и чувства. Я старался казаться равнодушным. Я понимал, что моё равнодушие – притворство. Минутный самообман. Откладывание чего-то на потом. А с чем едят то «чего-то», а бог его знает.
Кто не сталкивался с неожиданно пришедшим пониманием, что какая-то часть жизни прожита впустую, хочется не просто продолжения, а чего-то нового, тот меня не поймёт.
Соседом по комнате, тем, кто зародил во мне начатки блажи, с год был Тепленьких Василий. Учил-советовал, наставлял-высмеивал. Вот уж он крепко усвоил, что можно, а чего нельзя. А в отпуск уехал - телеграмму прислал. Такелажником Василий работал, сопровождал маршрутные поездки трактористов, часто отсутствовал. Пары в комнаты подбирались, чтобы дни отдыха жильцов не совмещались, чтобы не надоедать друг другу, чтобы кто-то в комнате жил: один на вахте или в поездке, другой – один кайфует. Но во времена болезней или каких-то там накладок, случалось такое, наши перевахтовки совпадали, и тогда Василий проедал мой мозг. Он был малость зацикленным, без винта. Он был любителем собирать разные сведения и затем распространять их кому попало и где попало, и всё это с комментариями. Воображение богатое у Василия было. Он мог проспать ночь и прихватить день. Он настолько углублялся в сон, что скрипуче-ржавый храп его, с бульканьем и посвистыванием, с скворчанием всасываемого воздуха, казался обморочным. Сосед не торопился просыпаться, не понимал суеты, не обгонял время. Проснувшись, жмурил глаза, как плотно закусивший сном кот. Закуривал, следя за дымом папиросы. Курил он уверенно с видимым наслаждением, давая этим знать, что папироса на то и есть, чтобы её выкуривать. И шик какой-то был, щелчком выкинуть окурок в форточку. Дымить в комнате было запрещено, но… мне как-то было всё равно.
- Ты пойми, чудак! – излагал Василий свои мысли, жарко полыхая лицом, – как считаешь правильным, так и живи. Отдых для того, чтобы душа заиграла. У меня душа жаждет уважения. Я временами тебя не понимаю. Не всегда, но иногда. Не будь дохлой вороной. Выбирать ты не научился. Ровненько жить хочешь, по норме жить. Мы богатство для Родины создаём. За это, сам понимаешь, на руках нас носить должны. Если ты достиг чего-то важного, то достоин уважения. Я – государство, и ты – государство, жить мы должны как самостоятельные независимые государства. Должны иметь всё для желудка и для души. То, что мы здесь не добираем, удовольствия и всё остальное, ими где-то там, - показывал пальцем в стену, - кто-то незаслуженно пользуется. Нет, но ты отдай мне то, что мне по закону принадлежит. Я обеспеченно должен жить.
Обеспеченно, по понятию Василия, есть до икоты, пить до дна, иметь женщин по прейскуранту. Выгода, во всём получать выгоду. Как он говорил, всегда в запасе что-то должно оставаться, помолчав, добавлял, для согрева души. 
После сытного обеда, когда пища смягчала, наполняла Тёпленького сладким брожением и клонило в сон, он, испустив из самой души отрыжку, любил порассуждать.
Порассуждать, – это привилегия мужчин. Женщинам такое не дано. Бабы в рассуждениях категоричны становятся.
«Баба, хоть и скверность от них, она нужна, - поднимал кверху Василий палец, - если она к месту, сам понимаешь, время провести. А чтоб женщиной её почувствовать, тем паче – женой, чтобы она душу понимала… такую не враз сыщешь. Все вокруг праведниками заделались. Объяснил бы кто, кто праведник, кто грешник, кто просто сволочь».
Мы жили в одной комнате, но как-то не сблизились, чтобы свободно говорить о чём угодно, иногда молчание томило, иногда казалось, едва-едва терпим друг друга. Мне не раз хотелось сказать Василию: не заедайся. Ты не следователь, чтобы пытать меня, я у тебя не на допросе. Ты хороший, я плохой. Но, так выходило, в споре ли, в разговоре, последнее слово было за ним. Как он научил себя прислушиваться и угадывать настроение – мне было непонятно.
Женщин Василий делил на баб, коих большинство, и на женщин, – которые товар штучный. Таких, может, десяток за жизнь попадается. С бабами он без любви обходился.
А из мужика, на полном серьёзе объяснял он, хоть в каждом намешано всего, но жизнь выдавливает из смеси каждого, по выводу Василия, что-нибудь одно. Он меня уличал в отсутствии крепости. Это касалось и женщин и всего остального.
Василий был набит разными сведениями, откуда всё почерпнул, - загадка, знаток тот ещё был. Стоило ему заговорить, как мне начинало казаться, что всё это слышал сто раз. Слышал, знал, да и забыл за ненадобностью. Упоённо выкладывал он свои знания. В трусах и майке, босые ноги на спинке кровати, из сигареты или папиросы исходит голубая струйка дыма.
«Ненадёжный ты какой-то, - в чём ненадёжность, Василий не формулировал. - Рискованности в тебе нет, не битый, - говорил Василий. – От битья железо и то крепче становится, умный умнее делается, в святом писании, мне бабка говорила, биение младенцев не возбраняется. А бабы, бабы крепость признают, достаток. Они, оглядывая, сравнивают, они рождаются – знают, какой им нужен. Результат не в твою пользу. Совесть, душа, смысл жизни, - всё отжившие старомодные фокусы».
Не задумываясь он высказывал нечто такое, за что его ни похвалить, ни поругать не получалось. «Здоровье надо копить в детстве, сколько набрал в мешок, стольким потом и пользоваться будешь».
И ведь не скажешь, что Василий неправду говорил мне, втиснутому в замкнутый цикл, но его правда беспокоила, смущала, даже огорчала. Его правда била без промаха, ошеломляла, мучила, как болезнь, вот и ходил, отравленный ею. Вот и предпринимал попытки перемочь.
Я поначалу горячился, готов был вступить с Василием в спор, сердился на него, а толку – сердиться на дождь или холод бессмысленно. Жизнь вроде бы приказывала: побереги себя. Неси свой крест, как и несёшь. И от Василия, и от наваленного на меня креста я просто устал. Для Васьки не было ничего слаще слова, сказанного «не по шерсти».
В жизни не всё умное. Разная она. Как с сухой луковицы, шелушась, слетают те или иные приобретения, понятия, выводы. Чего там, стоит вдуматься, так по-разному привораживают даже и женские губы. Какие-то нравятся больше, какие-то – меньше. Нечестного в жизни много, обманного. Есть и такое… сразу его не видно, но оно есть. Сгустком, силуэтом… Мне казалось, если начну возражать, то вместо слов зарычу или залаю. На прежнего, каким приехал сюда, перестал быть похожим. Удачливость растерял.
Привычку приобрёл на многое передёргивать плечами, набирать побольше воздуха в себя, чтобы прояснить голову и успокоиться. Прислушаться норовил к тишине, чтобы услышать, как подобно ошалевшей мухи, ударялись мои мысли в стекло. Я не ангел. И куролесил, и в карты играл, и в компанейских разговорах участвовал, где после пропущенного стаканчика каждый к каждому уважение выказывал: «Я тебя не только уважаю, но и ценю. Ты на меня надейся…»
В маетные дни, про которые высказываюсь, которые накатывали, мне даже не хватало Васьки Тёпленького.
Из-за этого душа и ёжилась, делалась маленькой, забивалась, как заморыш-котёнок в глухоту, предоставляя телу возможность жить само по себе.
Лето пережил, осень-зима, а там… Уехать мне хотелось. Тёпленьких теперь обитал на юге, где много любви.
- Я ращу любовь лёжа, - заверял Тепленьких меня. – Я своего дождусь.
- А если её не растить?
- Не ращёная она свалится на голову, захлебнёшься-запутаешься в женских си-си-си да паутине их слов, не заметишь, как пройдошливая в плен возьмёт.  Ценность бабы не пропорционально площади раскрываемого рта. Запомни. О, им много всего нужно! Разочаруешься. С накрашенными губами, поджатыми, им что от нас надо – сберкнижку со срочным вкладом, чтобы он больше процентов принёс. Ты обеспечь её. А любовь… Пойми, если баба что-то решила, то слова – формальность, она и без слов видит и чувствует, зрит в корень. Выбор, пойми, дурачок, всё одно за ними. Мы что, мы выполняем одну функцию – дать! А это причина мужику напиться. Ты, салага, учись утираться. Плюнули тебе в морду – утрись. Утрись с достоинством, получи от этого удовольствие. Мотай на ус, салага: с первого раза баба лишь понравиться может. Ну, заинтересовать.
- А если… отвернуться, закрыть глаза, а потом снова открыть, увидишь всё как будто в первый раз или как?
- Не смеши… Мужик с закрытыми глазами не мужик. Фиксировать разучишься. Эх, Витюха,.. допущения возможны, но… не дай бог заболеть, дать завлечь себя этой самой любовью… Не опасная эта болезнь для других, а для себя… Любить разных одинаковой любовью не-воз-можно! Какая бы она ни была, она пройдёт, а прошла, - блажь тебе в награду. У них всё в отместку. Большинство притворяются. Если ты её не любишь, она сразу поймёт. Она всё из тебя вытянет. Гляжу на тебя, ты… ты как будто с детства напуган. Не знаешь, что тебе нужно. С одной стороны, с другой стороны. Учись нейтрализовать. Твёрдости, твёрдости побольше. Си-си-си, глазки как лесные цветы, а холод из них, насмешка и вообще. Каторга это, семейная жизнь и всё, что с ней связано. Мечтать о королеве – это одно, а жить с ней… Из мечтаний суп не сваришь. Всё они могут… Ты вот для чего живёшь? Какая тебе нужна вера? Скажи что-нибудь умное.
Послать Ваську куда подальше не мог. Понимал, что не бывает сплошной беды, как и безостановочной радости не бывает. Бродили какие-то туманные мысли недовольства собой, своей жизнью и всем остальным. Хотелось просто поговорить, пожаловаться, услышать слова сочувствия. Неуютно себя чувствовал и тягостно. Василий, пользуясь паузой, приразжав губы, выпихивал дым, перегонял папиросу в другой угол рта. Ждал мой ответ. Он никогда не торопил. Бесстрастная маска обездвиживала лицо. А я думал, что вот раньше, что не так – дуэль была. Не словесно отвечали, а культурно на поединок вызывали. На шпагах дрались, пистолеты применяли.
- Не знаю… Ну, для… продолжения рода, для предназначения… Для любви! Для работы.
- Для работы, - хмыкал Тёпленьких, глядел на меня, сморщив лицо, и было в этом выражении множество чувств. - Девок тебе щупать нужно, а не работать. За бутылкой с добрыми людьми посидеть – тоже неплохо. А работа – она работа и есть, она, какая хошь, обрыднет. А любовь… Ты сначала найди эту любовь. Где она здесь? Чтоб её найти, нужно жить долго. А тут… кислорода не хватает… Холодина… Комары жрут. Ты спроси нашедших эту самую любовь, какова она на самом деле? Накатит страсть, схлынет, и другими глазами на всё начнёшь смотреть.
После таких разговоров занозы какие-то дырявили моё сознание. Что-то настораживало, возникала потребность внутренне подтянуться. Как вот относиться к тому, что говорил Василий? С одной стороны, с другой стороны. Василий внушал робость, инстинктивно возникало желание держаться подальше. Копились вопросы, что сказать был готов, толком не знал, но понимал, рано или поздно мне придётся что-то своё сказать или выслушать чужое, которое растворит в себе моё. Василий как бы вещал откуда-то сверху, с облаков, делясь своим опытом. Мне туда не докричаться, я готов был абсолютно на всё.
Пропала восхитительная уверенность в нужность. Хотя я и понимал, что уверенность привнесённое чувство, от меня зависит, поверхностное оно или… Или что? Что и оставалось, так смотреть на всё с едва заметной улыбкой, вскрикивать безмолвно от ужаса, когда приходило понимание, что окружающие читали мои мысли. Сломалось во мне что-то.
Я никому не желал зла, но слова в минуты напряга застревали в горле, губы чуть шевелились в попытке выдавить что-то.
В пятницу, слава богу, не тринадцатого числа, я не очень-то верю в приметы, ко мне подселили Николая.
Николай, Николай… На нём сошлись мои представления о последующих месяцах. Он сделался неким олицетворением. Противоположностью Василия, что ли, «антивасилием».
На Севере Николай был «вшивцем», новым человеком. Согласно предпочтениям комендантши общежития мадам Миллерши, так мы звали громкоголосую женщину, а она нас «мои гаврики», она новичка никогда сразу не селила к старожилам общежития. Новичков она недели две «на профилактику», «под наблюдение» (мы этот срок звали «проверкой на вшивость») мариновала в левом крыле общаги, в «резервном фонде», где для этого были выделены две комнаты. Они не пустовали. К зиме обычно «искатели лучшего» где-нибудь оседали, это начиная с весны, лето и осень, брожение шло. Люди приезжали, попробовав наших сухарей, ехали искать лучшее. Был, конечно, и костяк. Те, которые лет по десять вместе переезжали с места на место – старожилы, но они жили сами по себе. Они нас не касались, они – семейные люди. У них занавесочки на окнах, котлетки на обед. У них давно определились дружеские отношения. А общежитские… Перекати-поле… Только приглядишься к человеку, как он исчезал. 
«Мои гаврики», за которыми нужен был глаз да глаз, обитали в правом крыле. Если кто из «гавриков» попадал в немилость, чем-то проштрафился, запил, стал прогульщиком, иногда таких переселяли на левую половину. Но такое было редко. Скорее, не прошедший проверку увольнялся. А тут, чем уж так Николай понравился нашей мадам, ко мне она его подселила.
Возвращаюсь из столовой, а на кровати, на тюфяке сидит гость, молодой мужик. Чуток к тридцатнику. Сидит, скрестил руки на коленях, в задумчивости, чуть смешливо сощуря глаза, исподлобья глянул на меня. Глянул как-то странно, будто хотел пожаловаться, но почему-то не посмел, как бы не желая выпустить из себя застоявшееся. Он молчал, мне показалось, что молчание его невероятно долго находится в комнате, заполнило её. Более того, мне показалось, что не он, а я новичок, я не втиснусь туда, где жил почти два года.
- Надолго или как?
- Скорее, или как… Синекуру, говорят, здесь найти можно, вот приехал шукать. Понимаешь, жить охота, а там, откуда приехал, нет мне житья. 
Голос у гостя резковатый, доверительность в интонации… будто разговор наш начался уже давно. Он спокоен, в голосе снисходительность, он презирает всех, кто лезет без спроса в душу, но высокомерия не было. Я спросом будто оторвал его от важных размышлений. А меня любопытство одолело, язык сам по себе молол:
- Не поделили кого-то? Кем приняли?
- Ну, что не поделили, - отчасти. Там пространства для меня не осталось, а тут… Решил с чистого листа начать. Там шоферил, здесь топором махать буду. В стройгруппу пока направили… С батькой кой-какой навык приобрёл, плотничал, в школьные каникулы коровник строил.
Тут он улыбнулся. Я кивнул, тоже улыбнулся, обменялись улыбками вместо рукопожатия и случайных слов, которые при знакомстве могли оказаться лишними, за которые потом почти всегда становится неловко. Я тоже в стройгруппе работал. Значит, с этим новичком работать вместе.
- Меня Николаем зовут… Не подскажешь, где столовая находится? Малость оголодал.
Я себя назвал, Николай ушёл в столовую.
Странный какой-то мужик. Променять баранку руля на топор, в этом подвох какой-то. Слово непонятное из загашника вытащил – синекуру какую-то ищет. Из таких героев труда лепят. А спокойное пренебрежение, оно напускное, оно смутить любого может. Шоферюга… Привык из кабины смотреть на то, что мелькает мимо. А так… довольный, вроде.  Мало ли какая хвороба заставила покинуть насиженное место, мало ли причин, чтобы поехать. Не спросил ни о чём таком местном, значит, временный.
Тыр-фыр, фу-ты ну-ты… Толку-то стараться понять то, что не поддаётся понятию, заламывать руки, сетовать, стараться перегрызть привязи, а на кой? Не терплю пренебрежения, не люблю, когда меня подковыривают.
Кто вот я, как ни крути, хоть и прожил здесь два года, – всего лишь домашняя принадлежность общежитской жизни, как стул, кровать, тумбочка. Не машина, разбив меня, никто ничего выплачивать не будет. У меня, по всему, потребительское отношение, и у жизни ко мне такое же. Используем друг друга по привычке.  Зачем?
Иногда и во сне от этого слова «зачем» становилось неприятно, всплывало оно с пониманием, что сделал что-то ужасное и никак не выходило проснуться. Попробуй объяснить, почему одно нравится, а другое нет. И вот что чудно, во сне и без объяснения многое принимается.
Во сне не перед кем разыгрывать из себя порядочного человека. Во сне лишь вспомнить что-то требуется. Что-то добавить, но что добавить, не приходя, оно забывается, вытесняется новым. 
И тут этот Николай… Я не лез к нему с расспросами, и он держался просто, не навязчиво. О себе отмалчивался или говорил скупо. Я и не выпытывал, причины без нужды выпытывать не было. Спросил он однажды, как отсюда письмо отправить и где приходящую почту получают. Стал довольным, узнав, что почта не теряется, вертолётом её привозят, у секретарши из конторы её наша комендантша забирает. Он не объяснил, от кого ждёт письма.
А потом нас направили строить сарай под цемент и глину на буровой. Понятно, перед этим накачали: «надо», «срочно», «вы уж постарайтесь», «если что, мужики-вышкомонтажники помогут».  Весна, распутица, а потом лето, - никуда не сунешься. Дорог в тундре нет. Бурить глубокую скважину - на это не один месяц уйдёт. Цемента и глины запасать много нужно. Под открытым небом такое богатство хранить нельзя.
Поишачили недельку как папыкарло. Но суть не в этом. Суть в том, что там Николай неожиданно вправил своим рассказом мне мозги.
На Севере вертолёт как такси. До нужного места в миг доставит. Ну и завезли нас куда-то, куда Макар телят не гонял. Конец марта. Солнце вовсю светит. Ветра нет. Куда ни посмотришь, всё одно и то же: небо на горизонте сходится с землёй. Место под сарай было расчищено. И на место, где буровая должна была стоять, тоже отвалы снега указывали, нагрёб их бульдозер, расчищая площадку. Инженер, наскоро, разъяснил, что и как. Вертолёт улетел, огляделись, и тут что-то вроде озноба-страха возникло. И небо как бы просело, давить стало, и осознание пришло, что на много километров никого. Я маленьким себя почувствовал. Железный пруток торчит из земли. Центр, пуп, ось на которой Земля вертится. Эта арматурина с привязанной сверху рукавицей, место будущей буровой отмечала.
Вагончик стоял чуть в отдалении. Нам в нём жить. Вагончик видел виды, пропах соляркой. Сколоченные нары, печка из бочки. В углу запас дров. Столешница с краями до черноты затёртая рукавами телогреек, банка из-под консервов, полная окурков. Канистра с соляркой, железяки трактористов. Ведро на столе с замёрзшей водой. Не хоромы, но перебиться можно. И в худшем живали.
Как обычно в таких случаях, посулили начальству во все дыры большие проблемы, – могли бы и больше народу отправить этот проклятый сарай строить. Начали обживаться.
Затопили печку. Набили в ведро чистого снегу. Пока он таял, мы сидели молча на своих нарах. Существовали как бы в двух мирах: здесь пока не прижились, но уже были оторваны от обжитой жизни на базе. Как много можно сказать, не промолвив ни слова. У человечества за сотни и сотни лет со временем замылилась звериная интуиция выживать, вместо, чтобы что-то делать, характер проявить, человек начинает думать, прикидывать, каяться. Время, которое самого чёрта не раз обводило, прищуренными глазами из углов поглядывало на нас с насмешкой, - не дай бог, говорило оно, испугу к вам прицепиться: не знамо, чем отбиваться придется.
Жизнь проверяется не в толпе, а оценивается одиночеством, когда на многие километры вокруг никого нет. Кто есть кто, это само, нюхом определяется. В тишине голова удивительно очищается от разных дум. Всё становится проще, яснее самому себе. как бы умнее делаешься. Спадает, отслаивается все ненужное, что наросло, что тревожило. 
Нам предстояла образцово-показательная жизнь, работа и только работа. Ни слова о водке и женщинах. И не потому, что сами так задумали, а наша командировка – почва на которой должна распуститься сама воздержанность, - я это предчувствовал.
В ожидании, в несчастье, в радости – главное – выговориться. От этого, вероятно, хранить душевные тайны тяжко, самый молчаливый хоть раз, хоть перед кем-нибудь, хоть за минуту до чего-нибудь поворотного, а исповедуется. Чего скорей почувствует, то и выложит.
Удивительная тишина стояла.
-  Тыща мошек заменяют пару картошек, мясного вкуса не будет без гнуса… - так у вас тут говорят? – внезапно сказал, вздохнув, усмехнувшись, Николай. – И картошек нет, и гнуса нет. Хорошо.  Всё по нам. Не переживай, слепим мы этот сарай. Умнее жизни не всем дано быть. Не ты, так тебя… Эх, Витюха, одиноким себя чувствуешь не по охоте, так сказать, по характеру это. Я в армии отслужил. Механиком-водителем. Домой вернулся. А многие по комсомольским путёвкам на стройки подались. И мне бы надо… А я устроился водителем. Не знаю, чего так. Не люблю тишину.
… Когда я её первый раз увидел, такая же тишина меня оглушила. В ушах звенело. По надобности мне частенько мимо деревеньки Грязи приходилось ездить. Деревня так себе, ничего запоминавшегося. Но в её окрестности из склона овражка целебный, с приворотной водой, чуть ли не святой родничок с самой вкусной водой фонтанировал. Вода пробивалась из земли неслышно, по желобку струйка в колодезный четырёхбрёвный сруб стекала. А из сруба невесть куда вода уходила без змеистого ручья. В траву. Глянешь, ничего, как и нет. Холоднючая вода, ледяная. Восемь глотков, и ты напился. Сруб давнишний, замшелый, позеленел от времени. Хочешь напиться, подставляй ладони под струйку, воды набрать для нужд нужно – черпай из колодца.
С дороги родничок незаметен был. Чужаки про него не знали. Деревенские за водой для самовара туда ходили. Девчонки, по поверью умыться, чтобы красивой стать. Никто не додумался зеркало на сук повесить, чтобы сличать до и после.
Все, кто про родничок наслышаны были, те всегда той водой опивались, и с собой в тару набирали. А я той водой радиатор машины наловчился доливать, умасливал машину, чтобы не подводила. Ну, приходилось, держась за перила на двух рогулинах, к дороге ведро с водой нести, так это ерунда.
И в тот раз всё как всегда: напился, набрал воды, уже и пошёл к машине… я и не углядел, откуда её принесло. Ангел на крыльях.
Коротенькое платьице, полуулыбка на лице, раскрасневшаяся. Торопливая. Чуть не налетела на меня. Даже ойкнула-вскрикнула от неожиданности. Её ойк, мне показалось, звоном раздался, зазвенели переливчато мелкие колокольчики. Рука сама выпустила ведро на землю. В этот момент она поскользнулась. Я поддержал её за локоть, она повернулась лицом ко мне и схватилась за рукав рубахи. Я, чёрт видимо дёрнул меня, чтоб лучше удержать, обхватил её за талию. В глазах её испуг, смех и любопытство. Чудно она наморщила нос, не изменила положение. Я притянул её к себе в попытке коснуться губ. Промазал. Тут же подумал, что она влепит оплеуху или скажет что-нибудь такое, после чего… Собственно, этого мне и хотелось.
Как-то всё быстро произошло. Испугалась она? Чёрт его знает. С самоконтролем у меня плохо. Попал в глупое положение. Как-то надо было выпутываться.
А она взглянула на меня, тут же потупилась. От силы микросекунду-две смотрели мы друг на друга. Всего короткий миг… без вздоха. И выражение…знаешь, мне подумалось, что она спешила к роднику, она предполагала, что я, не я так кто-то, будет здесь. На суженого-ряженого загадала… Я даже вздохнуть, сглотнуть не успел. А она… одёрнула платье. Тут чуть слышно «спасибо» выговорила. Ведро ударилось о воду в глубине колодца. Мне бы помочь ведро вытащить, а я стою… Чурбан. Молча стою. Тут лицо её стало насмешливо упрямым, было безмятежным, с синевой под глазами, а тут глаза сузились, искорка проскочила, но молчком.
Набрала воды, вид делала, что меня не замечает, наладилась уходить. А я, не зная почему, оцепенело смотрел, боясь дыханием оставшуюся после неё процеженную взвесь воздушную разрушить.
Размытым как бы всё стало. Протянуть бы вслед руку в пронизанную светом пустоту, схватить… а что схватить, если она отвернулась. Дурак дураком сделался.
То тишина, а то птицы запели звонче, и ощущение родства со всем, и запахи трав обозначились сильнее. И толкнула в грудь, стесняя дыхание, острая тревога, - как бы мне её остановить. Сердце застучало часто и громко. Чья? Хмель ударил в голову, тяжесть какая-то натекла, замутились глаза. Вроде ничего не изменилось, но ощущение таким стало.
Я вслед и крикнул:
- Как хоть вас зовут?
После недолгого молчания ответ:
- Вера…
- А я Николай, - зачем-то крикнул в пустоту.
Что к чему, зачем крикнул?
Как во сне сел в кабину своей машины. Не было со мной такого. Откуда её принесло? Вера! Меня как прожгло? Ну, минуту посидел, облокотившись на руль. А что, собственно, случилось, девчат, что ли, сроду не видел, девка-пигалица, чья-то молодая женщина… Да я, да их… Замужняя. В гости приехала? Живёт здесь? Платье-то ей чего одёргивать? А внутри себя пустота, никакого движения. С чего ойкнула? не выдержала мой взгляд, и что? Обожглась! А глаза светло-серыми показались.
За пару секунд и глаза рассмотрел, и прядь волос, падавшую на лоб, и то, как резким движением, как бы отгоняя муху, смахнула волосы со лба.
Всё другим стало, всё напоминающим, помню, что между сосенками была растянута паучья сеть с повисшими капельками росы, это тоже запомнил.
Мне бы забыть всё то, а не смог. Как стала перед глазами, так куда бы ни ехал, так и начинала мерещиться. Сущее наказание. Как будто до этой встречи ни одного дня счастливого не было.
Убеждал себя, что она спит с кем-то, что она баба, что ничего в ней особенного нет, но огромные глаза её причудивались.
Неделю терпел, той дорогой не ездил. Если нужно было, к речушке сворачивал, там радиатор доливал. А по ночам… тишина, маета, луна во всё небо, а на земле пусто, и в душе пусто… Белая тоска гонит, поднимайся и иди, иди, куда глаза глядят. А куда идти, - нового нигде нет. Печаль нутро заполнила, не отпускает сердце, печаль она всегда вслед ходит.
Мать что-то поняла, посматривать стала. Ничего не спрашивала, только вздыхала. Поняла, что я перестал принадлежать ей.
Не выдержал я.
Ругал себя. Смеялся: да она думать не думает о тебе, забыла. Да ты для неё… Мало ли кто за водой к роднику ходит.
Клин выбивают клином. Девчонку девчонкой выбивают. Одна отказала, подкатись к другой. Их на любой вкус… В дурака, одним словом, превратился. И что странно, наводить справки о ней, кто, с кем, откуда даже не пытался.
Стало невмоготу… поехал. Спустился к роднику, сел, жду. Там кем-то из двух жердин скамейка возле родника была сработана. Жду, а чего жду… Говорю себе: буду сидеть до тех пор, пока она не придёт.  Приказываю себе не думать о ней, а о ней только и думалось. Должна же она прийти.  Чую, что придёт. Она и пришла с ведром в руке. Пришла совсем по-другому. Тихонько, опустив глаза. Едва выговорила: «Здрасте». Поймал лёгкое смущение, ожидание глаз. А потом с вызовом спросила:
- Что, манит вкусная вода?
А я тем же манером, тоже с вызовом:
- Раньше за водой ездил, теперь, чтобы вас увидеть…
- Чего на меня глядеть? Я не хозяйка родника. Была б хозяйкой, я бы огородила его забором, чтобы некоторые в грех не вводили.
- Влюбился в вас. Влюбился не с той минуты, когда увидел, я понял, родился с любовью к вам. Нас бог свёл.
Слова сами с языка спрыгнули. Поистине, родник спасителем стал, не будь его никогда бы не встретились. А тут… для неё причина, - вода закончилась. Никто не станет проверять, есть она или нет. Ведро взяла, пошла за водой, хоть в доме прорва воды, никто слова не скажет, не спросит: «Куда?» И для меня… я ведь не просто так к роднику пошёл, - радиатор залить нужно.
- Кого это нас свёл? Для чего?
- Чтобы тяжесть с души снять… Вот пришёл для того, чтобы не забыть…
- Почему?
- Каторжное это дело – любить. Себе не принадлежишь.
- То-то гляжу, глаза, как у зайца, в разные стороны.
Тут и разглядел в глазах её какую-то скрытую счастливость. Конец недосказанной фразы, кончик, мешал губам сомкнуться. Вроде, что-то ещё сказать хотела, но не сказала. А у меня ком забил горло, никак протолкнуть его не выходило. В конце концов лучше помолчать или болтать всякую чушь напропалую, до тех пор, пока не запершит в горле. Терпеть не могу молчунов. Завидую тем, кто сыпать словами может. А на языке так и крутится – Вера, Вера. Ну и примиряюще буркнул:
- А вам бы, чтоб окосевши все ходили, чтоб на вас только смотрели. Не позволите, сударыня, госпожа-Вера, из вашего ведра напиться? Руки бензином пахнут.
Вера поставила ведро на скамейку.
- Пейте.
- С рук вода вкуснее.
- Не сверху воду, сударь, из чужого ведра отпивать нужно, а с самого донышка черпануть, тогда думки того человека поймёшь…
Я долго тянул первый глоток. Глядел, косил глазом снизу, открыв что-то непонятное. Подхватить бы её на руки и понести к машине. Станет ли она упираться в грудь руками, станет ли бить по воздуху ногами? Может возмутится, заплачет? С женщин станется.
А она как-то хорошо улыбнулась, как пожалела. Ребёнком себя почувствовал, подумал, вот отчего так, всё хорошее где-то на стороне, чьё-то, что тебе нравится, оно кем-то застолблено. А если б выбирать возможность была, выбрала б по-другому она, не того, с кем живёт, а меня? А зачем я ей? Может, у неё всё хорошо? Зарок бы какой произнести, мол, пусть кости станут камнями, кровь – родниковой водой, дыхание – ветерком, который траву колышет, ну, а души наши пусть соединятся в белое облако. А вместо этого выговорил: «Счастливая! Сразу видно».
- А что, счастливая, - с вызовом подтвердила Вера.
К кому был обращён этот вызов, ко мне или к кому-нибудь другому, я не понял, но уточнять не собирался. На душе стало легко, все тревоги куда-то уплыли.
- А хорошо быть счастливой или плохо?
- Опасно. Каторжное это дело, быть счастливой. Того и гляди сглазят.
- Я могу полную безопасность гарантировать.
- Ой, неужели, правда? Свекром, что ли, стать? – язвительно спросила Вера. – Так у меня есть… Не тешьте себя. Вы, я сразу поняла, вы из тех людей, от которых меньше всего мне спокойствие придёт… Не сердитесь, пожалуйста…
- А чего мне сердиться?
- Я же вижу, вы, Николай, рассердились. Вы из породы больших детей, а я взрослых детей не переношу. Хотя…
- Что, хотя? (А имя-то запомнила!)
- Много будете знать, скоро состаритесь… У каждой женщины своя доля и та доля распоряжается нами без нашего согласия. - Вера заговорила так, будто перестала быть сама себе хозяйкой в сложившихся обстоятельствах. - Доля, она, божью искру в человеке раздувает. Она знает, кому, с кем пребывать на свете по назначению… и как прожить. Вот вы… Вы не внимаете своей истине. Не знаете своего предназначения, не знаете, что для вас хорошо. Втемяшили себе, что… с любовью родился. - Вера не уточнила, к кому и что я втемяшил. - Мальчик, который не знает, как любовь завоёвывается. Вы, Николай, лишены главного – умения просто жить.
Во как открылась! Сразу определила, кто я есть. Шибко умная. Мне показалось, что вверху рванул ветер, вот-вот обрушится на землю всё разом – темень, стена воды, блеск синеватых молний.
- Приходит – уходит… Я не такой, я – хороший… Ничего дурного не сделал. Мальчиков и девочек бог сводит, - только и вымолвил.
Я не обиделся, надо признаться, доля правды, до некоторой степени, в словах была. Верины слова меня чуть-чуть задели. Не под тем углом она меня разглядывала. Не показался. Вернее, рядом со мной она себя не видела. А я ещё собирался сказать ей, что скоро всё будет по-другому, что на заработки собираюсь поехать, на машину заработать, её с собой возьму. Если она захочет…
Отчитываться или там раскладывать себя по полочкам, откровенно говоря, мне ещё не доводилось, не часто выслушивал, что говорили обо мне люди. Ходил-гулял со многими девчонками, а, чтобы зацепило сильно, чтобы привязаться, начать думать, как семью построить, - такого не было. Легко расставался. Но при всём при том, я не так уж и снисходителен к себе, а тут смутили назидательные слова. С раздражением отметил, что говорю совсем не то, о чём думаю. Мне показалось, что Вера чуток понимала моё состояние. Я, как это сказать проще, из тех, кто не думает о ком-то того, что не мог бы потом сказать ему в глаза. Умничать не в моих правилах, ну и что, если кое-кому безобидные вещи кажутся дурными. Вера, кажется, испытывала некое удовольствие, не насмешливое, а любопытное.
«Нас бог свёл», - как бы про себя повторила Вера. – Свести-то свёл, а дальше? А я вас вспоминала… Руки… которыми подхватили.
Собираясь уходить, она не торопилась уходить.
- Я на стройку поеду…
- Надолго? – спросила Вера.
- Ну года на два, может быть…
- На два года – это много.
Вера замолчала. Стало зябко. Повеяло холодком тревоги. Как найти веские, убедительные, единственно нужные в эту минуту слова, если женщина замкнулась. И зачем, дурак, про поездку сказал? Надо бы уходить. Не травить себя. Не мучиться. Оторвать – и всё. Ну, буду изредка вспоминать. Пусть память останется. Память - штука ровная и долгая, ну, не совсем долгая она, эта привычная память.
Что она услышать от меня хочет? Чтобы не молчать, решил уточнить:
-  Поясните, с добрыми помыслами вспоминали или как?
- Просто вспоминала. Пару раз причудились. Я ведь замуж сразу пошла. Не гуляла долго. Поэтому круг, тех, о которых добрым или не добрым словом вспомнила бы, не больно велик. Что ж, вам нужно о себе заявить. Что-то открыть, что-то построить, куда-нибудь поехать, там стать мужественным и несгибаемым… Потом предстать во всей красе… На машине, богатым… Поезжайте, поезжайте…  Я буду приходить сюда и вспоминать, поддерживать вас морально, издалека. (Это было сказано с сарказмом) Только… когда вернётесь, придёте к роднику… а тут уже другая с ведром…
Она сказала это улыбаясь, на щеках проступил румянец.
- Не другая, а вы…
- Какое благородство! Алёнушка и братец Иванущка. Да для женщины два года в век протянутся… Морщины прибавятся, она постареет… Да и родник не вечен, усохнет. Может, дорожки кто перекопает, чтобы не ходили…
В словах слышалась горькая лёгкость, говорила, как бы посмеивалась над собой.
Если б это была встреча до её замужества, наверное, и благородство, и доброта, из которых рождаются сердечные чувства, не выглядели бы так противоестественно, соединение вчерашнего и сегодняшнего не было бы так болезненно. Унижение какое-то чувствовал, заплакать хотелось. А ладонь вспоминала трепет, как поддержал, когда она оступилась.
Легкомысленно себя вёл. А у легкомыслия тоненький краешек. Чуть переиграл – двусмысленность. И начнёшь стыдиться своего похождения.
А Вера, усмехаясь, договорила:
- Да и… где гарантия, что там родника не будет, что не встретите возле него ещё лучше на своей машине? Шило на мыло менять… А вот… я… у меня… Напугали ведь тогда. Уедете, так и родник с собой забирайте. Не знаю, чтобы сразу так… приятие… чтобы сразу своим приглядным стал… точно бог пихнул. Но в жизни… ведь ничего не переиначишь…
- Откуда такие познания? Сейчас про зароки жить вместе до гробовой доски никто не говорит. Сколько поживётся, этому надо радоваться.
- Поживётся не для меня. Я не такая.
Вере в тот момент, очевидно, ей было всё равно. Слушаю я или нет, она даже не смотрела в мою сторону, целиком захваченная своими мыслями и чувствами. А я, как кот ходил вокруг нее, мысленно оглаживал.
- Я… Время подошло, - наградил бог любовью, и недавно, а туманно всё вспоминается, никак не опомниться. А любовь это была или что-то, скорее, судьба. Кому что на роду написано. Парни, вы, парни, это потом доходит, не красотой дороги, красоту не лизать. И с дурненькими живут куда как хорошо. Жила – не сохла, - чуть помедлив, сказала Вера, будто вглядывалась вдаль, не находя сразу нужного слова. - Меня вполне устроит: если хочется плакать, иметь возможность поплакать, если горе, посмеяться, когда радость… Такая уж я. И тут вы. Что в вас такого? Я ведь снова потом на родник пошла. Проверить: были вы или не были. Все всё мимо да мимо ездили… Корила себя, мол, бесстыжая рожа на шофёра запала. А шофера они такие…. Тонно-километры… Нам, женщинам, не до тонно-километров, мне от жизни немногого нужно – простого человеческого счастья, ясности, покоя. Вот же… торкнуло сердце – пошла, и теперь… Снова сердце торкнуло. Пошла, как знала. Как у пятнадцатилетней дуры.
Про дуру она сказала в порыве непонятной ярости, прорвавшейся, видимо, как вспышка многих размышлений и чувств. Слова прозвучали как-то механически, будто думала она при этом о другом.
Как это назвать, - не знаю, но бывают в жизни периоды, когда устоявшиеся моральные ценности, которыми регулировал отношения с окружающим миром перестают удовлетворять, а что-то новое никак не родится, бродит рядом подспудно, пульсирует, тревожит своим неопределённым томлением. Жить по-старому нельзя, а шагнуть в новое… стимул не появился. Боязно.
Случай сводит. Мелочи начинают главенствовать. Вера выговаривалась. Вроде, бесстрастно. А вроде, как и усмешка судорожно вспыхивала и гасла на лице. Ну, ляпни я что-нибудь не так… и всё. Я понимал, что надо что-то сказать, чтоб закрепиться, о чём-то говорить.
Встретился глазами с Верой – «а она не так уж и проста… ярится и… улыбается. Это я, изголодавшийся, готов наброситься».
Вода в колодце отстоялась.  Холодным светом ртути застыла. Я начал мямлить, что всё не случайно… Вы - государыня моя… (Откуда в голову пришло это – государыня моя!?) Приказывайте…
Вера как будто испугалась, съёжилась, зябко втянула голову в плечи. Живёшь вот так и не знаешь, кому что придёт в голову. Этот её испуганный вид вызвал желание защитить её. Говорить нужно было, но нужные слова ускользали.
Пойми этих женщин… Дан им дар смотреть по-особому. Смотрит, и кажется, что она читает мысли. Смотрит и читает, видит насквозь. Ничего особенного, а обжигающая. Коснёшься такую и ойкнешь. И всё для них – невозвратимость потерь. Мелочь – не предмет страданий. Одна какая-нибудь боль становится главной и подавляет другую боль.
- Значит, на заработки, - сказала Вера тихо, – а мне отводите участь -  приходить сюда и ждать... Ну, что ж…
Чёрт меня остановил, не сказал, что я искренне верю, что главное в жизни – уметь ждать. Твёрдость духа поддерживать. Каждый должен своими глазами на мир смотреть. Это теперь дошло, мир мы чаще всего видим не своими, а чужими глазами. Готовые мысли и рассуждения без проверки принимаем.
Чем бы всё это закончилось, куда завели бы мои мысли, начни умничать, но поймал на себе её смешливый и вопрошающий взгляд. В её глазах я был слабым и беззащитным, плохо приспособленным к реальной жизни. Вот она и взирала на меня с улыбкой. Ещё понял, что сократилось расстояние между нами, возникло ощущение добра, которое связывает. Я испугался нарушить это ощущение, ляпни что и моя невежественность разрушит всё.  Сидеть возле родника и мечтать, смотреть на неё, - это одно, а замужнюю перезамужить, дар для этого нужен.
И потом несколько раз ездил на родник, не отыскивая никакого предлога. Мне нужно было хотя бы мельком, одним глазом увидеть её, словно утопающему при всплытии глотнуть воздуха, чтобы можно было жить дальше. Однажды два часа проговорили. Она всё про себя рассказала. И пожаловалась, и глаза у неё намокли. Про то рассказала, что замуж вышла без сомнения: как солдат в армию пошла. Раз надо, чего тянуть, не сегодня – так завтра. Муж у неё самостоятельный. А она тогда в любви мало чего понимала. И только увидев меня, поняла, что безо времени вышла, рано. Поняла, что любит и не любит мужа.  Что уйти от него не позволит мораль. Почему? - об этом бестолку расспрашивать. И не встреть возле родника меня, она прожила бы спокойно. Половина ведь так и живёт: вышла замуж и существует. А теперь… я что-то сломал в её убеждениях, «в предвкушении встречи, начинаю бледнеть и краснеть, всё словно в тумане делается».
И что с того, что впопад и не впопад ляпал: «Выходи за меня замуж. Уедем вместе».
В ответ слышал:
- У меня духу не хватит уйти от него. Жалко мне его будет. Пропадёт он без меня.
Как её ни уговаривал, одно твердила: тебя люблю, больше всего на свете, но уйти от мужа не могу. И вроде как осмелела, один раз посмотрела так, что у меня внутри всё захолонуло, шагнула, прижалась, поцеловала не как-нибудь мельком, а страстно, за всё, что накопилось за эти дни, сказала: «Не мучь меня, уезжай».
- Глаза закрою, подумаю, так и слышу её голос, - сказал Николай. - Она вокруг меня, в каждом вздохе. Она моя государыня. Не коронованная.
- Так нужно было добиваться… То, сё, подарки… Как мой бывший сосед говорил – нахальство проявить. Она ведь не отталкивала.
- Ну да, нахальство, а потом отторжение… Стоит перед глазами, - сказал Николай, - испуг в глазах, чуть напряглась… чистая обезьянка, казалось, спружинит ногами и окажется где-то там… Широко распахнутые глаза вмещали в себе целый мир. В каждом зрачке по звезде. О, как она смотрела… трепетно и почти восторженно. Как они умеют… глаза завлажнели, ресницы соскользнули вниз, пригасив зрачки…
Намертво всё впечаталось, в её глазах сгустилась голубизна, ресницы завздрагивали, чуть морщились кончики тонких губ.
- Ты прям как поэт… Так описать… Дар пропадает.
- Поэт… поэт в слова чувства переводит. Знаешь, она потом засмеялась, а мне показалось, не сама засмеялась, а маленькие слёзы щекотали ей кончики век, не капали, растворялись в глазах.
А это её «уезжай», таким голосом сказала, такого голоса я не слышал ни у кого. Сердце ухнуло в груди, как бы оглох. Что удивительно, показалось, всё вокруг разом ухнуло – уезжай!
- Ну, не знаю. Уехал – забудь. Копи теперь на машину. Прошляпил момент.  На штурм надо было, на приступ. Чего теперь…
- Теперь она – моя государыня!
- Глазом бы поглядеть… Ты это, тату набей.
- Тату… Клин клином вышибают… Ты вот что увезёшь отсюда, когда сие гостеприимные края бросишь? Небо, тундру, снег… Белую печаль? Здешний простор размывает чувства.
-  Зато белая печаль сердце не морочит. Если так невмоготу – напиши, позови сюда. Позвони.
- Нет, нужно с чем-то перед ней явиться.
- Ну, я тогда не знаю…
- А вообще-то, иной раз прикину, - сказал Николай, - сошлись бы, точно упрекать стал бы, ревновал, да и она… Запил бы от радости. Сгорел бы жарким пламенем. А так…ну ругну себя, посмеюсь. Позвала бы – пополз точно бы.
Это потом до меня дошло, жизнь, если её не торопить, сама всё расставит по местам самым лучшим образом. А слова, что будет, а как оно будет, - жизни плевать на условности. Она не признаёт тайн. Главное, не ври. Для вранья особый талант нужен.
В последнюю нашу встречу пелена на Верино лицо сползла. Веселинки из глаз исчезли, они сделались надменно-холодными. Немигающе посмотрела. Тяжело. Так делают данником: кто не свой, того как бы и нет. Отсекла.
Цель обозначается не словами, а ощущением. От любви до ненависти короткий шаг. Она и выдала:
- Ты наивный эгоист. Всё о себе переживаешь. А мне твои переживания нужны? Что, кроме любви дашь?
О, эти слова, произнесённые спокойно и даже с улыбкой, чужой, с усмешкой перегорания. Она перешагнула через себя, освободила себя. Взнуздать себя такая не позволит. Наша встреча – подарок, не вещественный, всякой женщине постоянно подарок от жизни нужен.
Через неделю я рассчитался. Вот отработаю два года, куплю машину и приеду в Грязи. Я докажу. День у родника просижу, но дождусь её. Я скажу ей «спасибо», а за что, пускай сама думает.
Сидел, слушал Николая. Любовь, конечно, творит чудеса. Маленькая, большая… Маленькая творит маленькое чудо, большая ломает все преграды. Я ни той, ни другой пока не был заражён. Что-то добавить, чем-то перебить, соврать... Чтобы соврать так, чтобы поверили – особый талант нужен.
И совета ведь не спросишь. Облакам кричать бесполезно. На облака гляди, - этого хватит. Сможешь, - глаза зажмурь.
- Ни я, ни она мне, никто ничем не обязаны. Всё может быть, на этом свете чего только не бывает. Помнится, - покрутив головой, криво усмехнувшись, сказал Николай, - напоследок глянули друг на друга. Мне показалось слегка испуганно. Понимаешь, совсем не обязательно слушать, что тебе говорят, можно только смотреть на женские губы, всё понимать, представлять себе их вкус.
И тут Вера сделала то, что никак не забыть. Она коснулась пальцами моего лба.
Я не шевелился, пока она ощупывала мой лоб. Кожа на кончиках пальцев у неё была шершавой. Я притянул её к себе, почувствовал, как напряглась её грудь. Она чуть не укусила меня, целуясь, вовсе не от неумелости – в этом была нежность, которая делала меня беспомощным и одновременно сводила с ума. Что-то я говорил, но слова произносил не те, смысл моих слов не доходил до меня.
Сердце бешено колотилось, в голове толкалась бессвязно, повторялась и повторялась бесконечно одна и та же словесная мешанина: «Как же… Как же…»
Мы поцеловались, она не отвела губы. Напротив, ответила, непроизвольно прикрыла глаза. Перехватило дыхание.
- Уезжай.
Есть такой закон, нет, но события парно происходят. Хорошие – плохие, тепло и холодно. Свет и тень. Мужчина и женщина. Ты по ком-то сохнешь, а у неё в это время своя жизнь. Смотрит она тебе в глаза, говорит, слушает, и между выбор давно уже сделан. И не понять, в чью пользу. Жизнь. Никуда от этого не деться.
- Я не твоя… У меня есть муж, сын…
А у меня как будто внутри всё оборвалось. Сдулся я. Понимаешь. Упустил момент. Перегорел.
Упустил момент и время начинает раскрутку вспять. От самого себя ведь не отрешиться. Каждый играет роль. Вот вспоминаю её меняющиеся и странные глаза, необыкновенную улыбку. Иной раз что-то хищное вижу.
Во всей моей неразберихе желаний и чувств, явственно слышу одно - «нет». Если женщина говорит «нет», то иногда это действительно нет. Я осознал истинный смысл этих слов. Осознал, как намёк на мою трусость, нерешительность.
То ли в прямом смысле, то ли в обратном… В смысле… никакого смысла не было. Всё потеряло какое-либо значение. Я так и остался сторонним наблюдателем, не более. Я опоздал, мне бы раньше родиться, раньше её встретить. А так… вот из толпы опоздавших выбираюсь. Никак не выбраться.
…Сарай мы построили. Спустя два месяца я был уже далеко, я был там, где били из земли родники, где росли одуванчики, где о ерунде говорят серьёзно. Где, наверняка, пока ещё не угаданной, жила та, которую. «государыней моей» я готов был назвать.