Маета

                Маета

                Муж не тот, что картиной писан,
                А тот, что на роду записан…

- Кто тут у вас? Жена? Подруга? Мать? Если чужая могила, то на чужой могиле грех рассиживаться.
Слова, так показалось, вороной как бы каркнуты-выплюнуты были. Откуда-то сверху. Громко, хрипловато. Повёл глазами по сторонам – никого. Если не считать трёх ворон на берёзе, которые молча дожидались своего часа, то есть, когда я уйду, и они проверят, не оставил ли чего на могиле. Гиены, мусорщики.  Помоишное племя.  А когда я прицелился в них из пальца, две вороны ворохнулись, забеспокоились, а третья, было, завозилась, вытянула шею, потом обмякла, лишь встопорщила перья. Хрипло-пренебрежительно что-то проворчала, типа: «Сидите! Этот не стрелок». Так вот те вороны сидели молча, вобрав головы в серые полушалки. Каркнул кто-то другой.
Тут и разглядел старушку. На свороте с дорожки, чуть ли не в двух шагах от оградки, каким ветром её занесло, чтобы машина прошумела – не слышал, старушка стояла. Росточком вровень с крестами, худенькая, такую и тень от креста скроет. Если быть точнее, ростом чуть выше памятников на могилах. Мумия. То ли вылезшая из могилы, то ли не успевшая перед восходом солнца уйти в своё подземелье. Настоящая баба-яга. Длинный нос, как апрельская сосулька, разве что не каплет с него, густые седые волосы, большие, чуть навыкате глаза. Две морщины, не то следы когтей жизни, не то плоды раздумий. Да ещё вязаная спортивная шапочка, из-под которой и выбивались волосы, делавшая её лицо малопривлекательным.
- Чего молчишь? Чихвостить тебя не собираюсь. Все вы для меня теперь на одно пошлое лицо. Меня саму кто бы за короткую память наругал. Нехорошо себя веду? Извини. Жизнь всему научила да ото всего отучила. Сидишь, вспоминаешь? Поди, жалеешь себя? Будь оно всё неладно. Мене себя не жалко. Чего жалеть? Нам, бабам, всё хочется слаще сахару пробовать.
Проговорила, что к чему, - а бог его знает. Старуха опиралась на палку. Смотрела требовательно, чувствовалось, перед тем как выговорить дозу слов, долго ворочает во рту языком. Остатние зубы пересчитывает или это был её ритуал – кто знает, по-видимому, так ею уже давно приготовлялась суточная порция слов, которую надо проговорить.
На лице и настороженная отчуждённость, и сетка особых морщин, которые указывали на то, что врать этот человек не будет, а то, что у неё на душе, она и сама не враз поймёт: оно, наползшее, тлеет-тлеет, вконец охолодит, да и отправит чуть свет на поиски собеседника. В эту охолодь, видимо, для неё настают минуты, единственные минуты, которые ну никак не прожить одной. И не она в этих минутах находится, а минуты как бы изнутри норовят вытолкнуть в пережитое.
Бог его знает, что со мной творилось в это утро. Поднялся ни свет, ни заря. Вроде бы чисто на душе, а голова кружилась. Распустёхой входить в день нельзя, слюнтяя муха обидит, жизнь жёстко брать нужно, собрать горсть в кулак, да ткнуть в нужное место.
Тишину чувствовал, сильнее обозначились запахи. Какое-то смутное ощущение родства со всем. Но что-то не давало спокойно радоваться привычному. Ну, сидел, ну, на несколько рядов перебирал события минувших дней, мысленно переживал их минута за минутой. Ничего плохого не было, а сердце не унималось: словно вот-вот кто-то окликнет. Сидел, изживал минутки, потому что даже самые счастливые люди не живут две жизни. В молчаливом раскаянии, а поход на кладбище и есть раскаяние, избавляешься от объяснений, от словесных прощений, равносильных казни.
Наторопях жил. Не медовым месяцем жизнь прошла. Вот и не понять отчего сама собой образовалась пустота вокруг. А в душе много чего скопилось. Прожито, пережито, передумано - это и требовало выхода, то есть осмысленного разговора. И не о теперешних делах и проблемах, с пятого на десятое осудить дороговизну всего, а требовался разговор со смыслом. И тут этот божий одуванчик… Старушке тоже подперло, поговорить хочется, душу выкричать. Говорят, что перед смертью многие не могут наспаться, как бы остатнее иссыпают, а иным душу маетную выговорить необходимо. Жизнь в покормушках оставлять боязно. Мысли божьего одуванчика не мной заняты, я всего лишь… живая душа. Сидел бы кот на скамейке, она бы и у кота спросила, и у вороны, приведись той сук рябины у соседней могилы облюбовать.
Словно уловив мои мысли, старуха проговорила: «Ужас не люблю котов! Жрать да спать мастера, мышей теперь не ловят. Изленились, - она проговорила это с такой запальчивостью, что и я оскорбился на котов. - Эх, милок, горбатеньким человек рождается, горбатеньким и помирает… И всё-то у него до всего есть дело. Редкая это штука – до всего самому доходить. Баба что, бабу и леший боится, самого бабьего духа, а вот хочется оправдаться-распрямиться… Ой как хочется… Кто-то опережает время, кто-то использует его. а кто-то поперёк времени живёт… вперёд положенного выскочит. Иной и отстанет. Любить или не любить, - причин много найдётся. Любить можно за красоту, за доброту и вообще бог знает за какие достатки, а жизнь добра лишь к справедливым. Уважает справедливых, но не всех…»
Было тихо. В прожог между двумя берёзами за дорогой виднелись крыши крайних поселковых домов. Оттуда белым лоскутом лениво наползало нахохлившееся облако.
       И не помешала мне эта старуха, но сбила с настроя. Я-то не способен до всего сам доходить. Мне бы кто растолковал, разложил по полочкам. Я, если что, упрусь в главное, силясь его понять… На лавочке возле могилы только человеком сам и становишься: ни тебе начальства, ни тебе плана, и осудить некому. И на душе как бы просторно… А мысли что, как бы ни выматывал себя, они всё одно к одному сведут.
     Прикрыв рот ладонью, прищурившись, зевнул во весь рот, лениво глянул на небо. День только начинался, а я уже усталость чувствовал.
     Появление старухи вернуло в обычный лад. Оно как, можно день сиднем просидеть на скамейке да у той же могилы – никому до тебя нет дела, никто не посочувствует. Сидишь, ну и сиди. О чём думал – и не вспомнить! И никто не пожалеет. А если сам кого-то пожалеешь, так в ответ словесно чуть ли не обобрать постараются. И всё больше наказующе. Ну и ещё иной раз голос поманит, от которого впору онеметь. А перед глазами возникнет что-то неясное, предполагающее чуть ли не великий обман, и начинает он дурманить голову. Зашевелятся косматые призрачные тени. Тревожно станет на душе, а потом вокруг всё стихнет, замрёт. Морок какой-то. И запоздалое раскаяние: что, в чём вина, для чего сопереживать, что простить надо… тошно сделается, а отчего… А бог его знает. И сил нет, и желания… Да пропади всё пропадом! Вот и сидишь тогда, сжимаешься в комок.
        Всё, как всегда. Вот и теперь понял, что, если открою рот, начну двигаться, я всё равно не стану полезным человеком, потому что в принципе не испытываю сейчас желания двигаться. Сторонний наблюдатель. Иногда кажусь чужим – одежда тесная, воротник давит, воздуху не хватает. Ну, не такой я, как все, раз припёрся чуть ли не в темноте на кладбище. Что-то не даёт мне развернуться. Будто родился не в то время, не у тех родителей. «Карахтер», как говаривала моя бабушка, далеко не ангельский у меня. А не знаю, чего хочу, потому что ленился в школе, не все книги прочитал, пропустил важное мимо ушей, прослушал что-то, что втолковывали учителя. Не с теми дружил. Не так любил жену. Не там работал. Вдобавок, втемяшилось в голову, допускаю, что жизнь снова и снова так и будет меня использовать в неблаговидных целях. Дупло я, в которое запихать всё, что угодно, можно. Кто я, для чего – не знаю. Выслушивать кого-то, разве это не неблаговидное дело?
    Что по чём… Годы – уроды! Вон и бабке, поди, лет двести. Возраст, когда всё кажется зыбким миражом, преходящим, непостоянным, когда, что и остаётся, так сравнивать. Кто-то живёт с молитвой, кто-то с пол-литрой. Рюмочку там, рюмочку здесь. И не трезвый, и не пьяный, не дурак и не умный… А мне накрутили с рождения пружину и живу, и буду жить, пока завод не кончится. И никто не объяснит, для чего. Маюсь, одним словом.
    Живу, будто потачку даю. Выматываю себя. Такое мгновениями находит, но стоит приглядеться, как понимаю: ничто меня не исправит, я тот самый, из детства, каким родился. Я просто воображаю, что я другой. В глупости вникаю.
      Редко, но, когда смотрю на себя в зеркало, смотрю со странной улыбкой, без надежды, с чувством, что надеяться не на кого и не на что. То ли моё время ушло, то ли я отстал, то ли... А есть у человека своё время, когда он сам по себе? Сам по себе…  Это сам по себе какое-то смутное довольство вызывает. Терпеливый я, в общем.
     Как и раньше, день мой начинается с того, что ежедневно каждое утро читаю листик отрывного календаря. Сижу, глаза не промыл, а читаю о восходе, заходе солнца, о долготе дня, что в этот день когда-то происходило. Наставляю себя: вперёд не забегай, сзади не отставай, в середине не толпись. Не нервничай, не выясняй отношение.
     Живу в элементарном мире, сам элементарный. Как залез когда-то на определённую точку зрения, так и живу с убеждением, что твёрдый и прямой. Все делаю, чтобы сбросить груз условностей и предрассудков. Надо бы начать перестраиваться. Углублять, расширять себя во все стороны. А что расширять? Всё у меня срослось, всё в меру. Где-то рядом промелькнуло возвышенное, что-то святое, несоизмеримое с корыстолюбием. Так прожитое всегда сбоку. А вообще-то я боюсь этого несоизмеримого. Боюсь быть окончательно отвергнутым. Разве я могу признаться, что сижу, вспоминаю, а что значат для меня воспоминания на самом деле? Что, у других не так?
     Давно окончил школу. Работал. Не одна сотня человек «в друзьях» перебывала. Что удивительно, наш класс ни разу не собирался. Все разъехались, у всех свои дела. Приведись встретиться, так и не узнаю. Не сказал бы, что встреча со школьными друзьями, теперь не могу определить, кто был другом, доставила бы большое удовольствие. Сказать по правде, не представляю, о чём бы повёлся разговор. Вспоминаю, как познакомился с женой. Давно это было. Теперешнее, что происходит с каждым, меня мало волнует. Это мне не интересно.
     В тишине эффект вознесения правдоподобен, чувствуешь отрешённость и одиночество. Если б не старуха…
     Почему мысли в голове не цветные?
- Жутко сейчас в ночи. Темно. Хоть ложкой ночную сырость черпай. Ночь как норовистая девка: с вечера белая, в полночь - чёрная, к утру слезливая, охочая до перемен. Ночь – она для придиру.
Для придиру! Бормочет старуха, а что к чему – не понять. Разговаривать с такой, следует набраться терпения. Из своего бездумно и бестревожно просто так не выберешься, уколоться обо что-то прежде нужно. Вот и уколол меня голос старухи, отозвался.
На небе пусто и мертво. Но если попристальней туда вглядеться, можно что-то проклёвывающее заметить.
Я охотно буду соглашаться со всем, что она скажет. Кто злой – пусть он злым будет, кто упрямый – мне всё равно, кто плачет, забившись головою в подушку, я ведь не знаю, отчего он плачет, по какой причине. Ну не дрогнула на моём лице ни единая жилка. Глупые мысли и поступки обычно бывают самыми искренними. Всё до тех пор, пока внутренняя судорога не сорвёт с места и куда-то не погонит.
Особенность в мыслях, когда сидишь один: нет в них надобности, так лезут умные, а когда требуется что-то решать – исчезают напрочь. Не могу точно припомнить, что мне приходило в голову, потому что, когда долго мыслю обо всём и ни о чём, то забываю почти всё. Бессчётно людей ни о чём не думающих, но всё-всё помнящих, и всё понимающих, и готовых рассудить и подсказать. Не знаю, не из-за этого ли, но пятым, десятым, двадцатым чувством уловил то, что в другой раз это и не затронуло бы, вот и отметил, что в больших глазах старухи, когда-то выразительных, светится невысказанная, как уточняют, смертная тоска, торчит кончик радости воспоминаний. Может, последних, какие, край как необходимо, выговорить. Кто бы потащил их.
Каждый живёт свою жизнь, пашет свою борозду на поле жизни. Кто провёл первую, об этом история умалчивает, за ним второй свою повёл, как это обычно делается – заваливает первую пластом. А там третий. Четвёртый… Свою борозду и не разглядишь, не видно её, а распаханное поле, которое жизнью прозывают – вот оно… И засеяно то поле… не перечесть, что каждый в пригоршне бросил в борозду.
- Помру я скоро, - объявила старуха. Это заявление, чужое, на кладбище воспринимается совсем не так, как те же слова слышишь, допустим, от кого-то из родных в доме на кухне. А что, возьмёт и помрёт тут, и что я буду делать? – Чувствую, что помру. В груди теснит. В белом всё снится… И белая лошадь во сне в ограду ломилась, и белая дорога привиделась, а я иду по ней, иду… И нервная дрожь… И силуэт человечища вызвернулся из земли в белом, воздел руки кверху, чуть ли не по облакам скребёт… и пошёл, не касаясь земли. Растрёпанные седые волосы, чёрный провал рта. И крик не крик, смертная тоска, отчаяние. Удавкой отчаяние горло перехватило. Разъедает душу одиночество, особенно по ночам какой-то неосознанной, скрытой виной, пугает смутным стремлением. Я уж и телевизор не смотрю…
Помру я скоро… При этих словах я покосился на старуху: очень уж не вязалось спортивная шапочка, её иду и иду с тем, как она выглядела. Ползу и ползу уместнее было бы.
- И ничего у меня не болит. Легко так мне. И всё слышу: «Мама, мама». А конец у снов давно всегда путаный какой-то. Сирота я одинокая, несчастная, - чуть ли не причитая, проговорила старуха, - никакой мне заступы, ни радости. И зачем жизнь прожила, господи! Ты не думай чего, это я так, не серчай на старуху, что окликнула. Из ума я не выжила. Зажилась, правда…
Старушечий голос, само собой, дребезжит, как отщеп с полена. Он сам по себе тоску нагоняет. Как из могильной дыры доносится.
- От мыслей в одиночестве и сопреть можно… С людьми горем поделишься, его меньше станет, а радость с кем разделишь, у тебя её ещё больше сделается. А пошто мне теперь радость? В тишине могил хорошо повспоминать, грехи перебрать… хотя, грех и не грех вовсе, а… жизнь нескладуха. Пока ноги таскают, - это и жизнь, хожу вот сюда. Сынок тут у меня. Разговариваю с ним. Так и ты, раз пришёл так рано на погост – подпёрло. А уж меня, - повторила она, - мил человек… До крайности дошла. А ну как у ворот покаяться попросят? Выложить потребуют всё как на духу… А ну как слова позабуду? Мне бы записать на листок всё, да с тем листком не расставаться… На тот свет без репетиций же забирают… Помру скоро, - повторила старуха. - Некому выговориться, никого нет… Хошь, судьбу свою расскажу? Пускай и она послушает, - кивнула старуха на фотографию жены на памятнике. – Красивая она у тебя была. Мало только пожила… Подвинься чуток, обходить тебя не буду. Какая она была?
- Какая?.. – я несколько оторопел, почувствовав потерю чувствительности в губах. Мою попытку привстать можно было понять, как угодно. Я пытался скрыть некоторое смущение, замешательство. Той женщины, в смысле жены, которую я помнил, её уже не было. Как казалось, никогда не было. Образ сохранился. Я держусь за образ, мучительно сравниваю, сличаю.
- Красивая, говорю…
- Наверно, - ответил нехотя.
- Не ценил при жизни, а теперь ходишь…
«Ты, чёртова Изергиль, я не жалуюсь, подумал, это ты, старая, перед чужим человеком распинаться надумала… Да, любил жену! Ведь как любил. Тогда не замечал, не понимал, не хотел. Что-то не принимал…»
Внезапно подступило из глуби лет прошлое, будто прожитого в одиночестве промежутка времени не существовало, будто всё то было вчера, сегодня, будет завтра. И не последовательно, а сразу в ощущении, в ослепительной картине. И как только припоминать попытался последовательность, всё отступило назад. Стало скучно, тошно.
Закрыл глаза, открыл, неприятное ощущение, что не в силах пошевелиться, что перестал чувствовать руки и ноги, стал будто мёртвым, не проходило неприятное ощущение. А ведь и не отлежал или не отсидел ничего. А потом «мурашки» проползли, а потом мысль возникла: что-то вспомнить должен. Какой-то сон.
Сны если и снились, то какие-то страшные. Куда-то иду, грязь по колено, развалины кругом. Спрашиваю дорогу у встречных, они направляют в разные стороны. Потом перестал вообще спрашивать… А потом неодолимый туман наполз… Он поглотил всё миновавшее: дни, годы, встречи, разлуки. Мне захотелось сунуть руку в этот туман. Сунуть наугад, вытащить первое попавшее. Первое попавшее с миновавшим счастьем. Но ладонь не проходила сквозь толщу. Если то было, а было ли счастье вообще? Тут же подумал, что роль играю. Плохая для меня написана роль. Нет ни завтра, ни вчера нет.
Вот тебе и посидел в тишине… Я только-только настроился, готов был уши развесить, про чужое благополучие послушать. Своё – не гарантировано, а чужое… Старуха смотрела на меня пристально, её взгляд будил страх и любопытство. Жизнь промелькнула, как тень в зеркале, я её толком и не распробовал. Про свои принципы-устои никакого понятия, поэтому волей-неволей присоединяюсь к чужим. Старость… вроде рано, грех жаловаться, самое время глядеться в зеркало жизни. У большинства оно старое-престарое, может, купленное в антикварном магазине, стекло того зеркала, если протереть, отобразит сотни лиц – весёлых и грустных, с надеждой в глазах и болью. У меня всегда так, ещё ничего не начинаю, а размечтаюсь, в голове туманность появляется, будто сундук с кладом передо мной поставили. Может, думаю, что-то важное услышу.
- Тебя как зовут? – старуха придиристо ощупала выпуклыми глазами, оглядела меня с ног до головы. Потом с головы до ног. Взгляд этот несколько смутил, хотя и не содержал в себе ни недовольства, ни вызова. От пристального взгляда я ей стал виден насквозь, казалось, ничего не ускользнуло. Левая бровь слегка надломилась. Хмыкнула, поджала губы. И всё время своим острым носом как бы всхлипывала. - А-а… А меня, Сергей Васильевич, Васёной, Васёной Заовражной по названию нашей деревни, а так я - Василиса Евдокимовна… У нас девки да бабы прозывались по названию деревни. Замужних так по мужу величали, я Мишихой звалась бы, да не вышло. Я тоже в молодости в девках красивая была. У-у, давно это было. До войны ещё. Будь она проклята. Не будь её, всё бы по-другому вышло.
Война, опять эта война! После той войны сколько новых было, а отсчёт всё одно с той ведётся, с Мировой, с Отечественной. Со всеми что-то было, только разными словами описано, слово в слово, миг в миг. Только, слушая, не всякий раз поверишь, когда прямо говорят, в это с трудом верится. Вот и стараешься уловить, где подвирают, чтобы поверили.
От слов Василисы Евдокимовны почему-то почувствовал, как по спине забегали холодные мураши, словно пригоршню сырого песка сыпанули: явно что-то необычное услышу. Прикрыл глаза и поплыл, земля ускоренно повернулась вокруг оси. Оно так, вроде и не придуман такой прибор, которым можно сразу пользу от вреда отделить, но задним своим числом, в чью сторону баланс качнётся, я определю. Бабулька явно не просто бабулька, а жертва. Все мы – жертвы: кто-то жертва пьяного аборта, кто-то жертва «перестройки», кто-то… Да мало ли где и когда наедет жизнь! Жертва… Так всякий, я, она, все вместе, все мы, наверное, невинные горемыки за чьи-то происки. Не герои. Герои красиво гибнут, чтобы стать героями. Горемыки мы, это точнее. Чтобы стать героем, свободным себя нужно чувствовать. А если нет ощущения свободы? Впрок свободу не накопишь. За чей-то грех всякий расплачивается. За вольный грех или невольный… Каждый человек в грехах. Каждому больше хочется того, чего нельзя. Каждому хочется, чтобы ему говорили только правду. Каждый когда-то обещал говорить правду: зарекался, если обманет, то пусть его считают плохим. И кара его настигнет. Вот и выходит, что обманывать можно только в шутку.
Не об этом надо думать, а вот лезут в голову нелепицы. Не зря мать, когда, бывало, рассердится, говорила, что у меня в голове ветер вперемешку с фантазиями.
- Ты не гляди, что теперь на бабу ягу походить стала. Статью я не удалась, не вытянулась к солнцу, но мал золотник, да дорог, голодными годы были в детстве. Ключицы торчали, рот вечно готов был к приёму пищи. Это не мешало мне, как сказать проще, непутёвой расти. В беготне не одно платье спустила, всё глазами рыскала по сторонам, - куда бы рвануть из дома. За этот вечно открытый рот мать меня ласточкой-береговушкой прозвала.  Та летает с открытым клювом, мошек на лету ловит, чуть что, в норку под откос берега юрк, и я, чуть прикрикнут, в угол забивалась. Как-то добегалась до того, что ночью кричать стала. А мать: эвон, никак тебя, дева, сглазили. Тут же собрала все ложки, налила в ковшик воды, забренчала в нём ложками, потом этой водой ручку дверную обмыла, и этой же водой лицо мне протёрла. Деве небесной просьбу выговорила, чтоб хворь отвязалась.
Песни я любила слушать… Наполненные страстью девки песни пели, жалили они сердце, заставляли его сжиматься от тоски. Будто знали, что впереди одно горе. Порой мне от этих песен завыть хотелось.
Отца я рано лишилась, деревом его придавило.  Мать после этого с причудами стала. Если ране одной грозы боялась: как начиналась гроза, закрывала вьюшку в печи, двери, форточки на крючки, садилась в угол к простенку, вот шепчет что-то… А как мужа убило, то… временами была умной, как баба-яга, а то превращалась в форменную дуру, то рассуждала, как учительница, то ребёнок ребёнком делалась. Стала верить без разбору во всё: и в бога, и в чёрта, и в леших с кикиморами. От любого треска замирала. Вообще-то, мы, маленькие, – добавила старуха, - экономные: и еды нам меньше нужно, и материи на одежду, и могилку рыть сподручнее. Голодомор, как те годы теперь обзывают, я пережила. Выжила, и то ладно. И в школу меня из-за худобы на десятом году отдали, букварь за три километра сил носить не было. Торбочка с тетрадками, да кусок хлеба, росточком маленькая, а ходить надо было через Манькин лес за три километра. А ходило нас из деревни пятеро ребятишек.
Вдруг я отметил для себя, что лицо Васёны Евдокимовны резко изменилось: на нём стало как бы два лица, две половины, причём одна осталась прежней, горестной, старческой, другая, моложе – словно бы высматривалась по за ней, из мутной сырости. Сырость, это был туман не туман, пар не пар, и не облако осело на землю, далёкое далёко проявилось девчоночьим лицом. В глубине ввалившихся глаз увидел печальную в это мгновение не упрятанную зависть, - мне-то ещё жить и жить. И вдруг я понял, что мне не нужно ничего вспоминать. Не надо и всё! Я ничего не помню. У меня нет воспоминаний. Есть напоминания о чём-то и не более. И не из-за склероза.
- К пятнадцати годочков пять классов школы одолела, дальше не привелось учиться.  Да и мать всё время повторяла, что девке заучиваться вредно. Оно, к тому времени, вроде, и полегче жить стало. Голода уже не было, но маманя совсем расхворалась, лёжкой иной день лежала. Она слегла, а я выправилась. Природа-порода своё взяла - заневестилась. Готова была на каждый цветок лететь как та пчела: кто ни посмотрит, сердечко ворохнётся. Всё думала: не он ли мой? Откуда что и вылезло – бойкость появилась, насмешницей стала, Парням это нравилось. И я отмечала одного. Попадётся на глаза, так и хотелось подняться над землёй. Непонятная сила эта любовь, она сильнее страха и стыда. Не умела скрывать я её. А то, что эта самая любовь для меня оказалась несчастной, время показало. Не могу утешиться.
Василиса Евдокимовна замолчала. Минутная откровенность соединяется обычно еще с чем-то не сказанным, что повисает тишиной промеж двух, что хочется угадать. Но не получается. Может, и так бывает, пережившая всё женщина минутой начинает блудить в словах и мыслях, словно в трёх соснах. Легче тому, кто не создавал своего мирка, кто жил в согласии с собой. Мне не хотелось утвердиться, боялся я утвердиться в некоем предвзятом мнении об этой женщине. Отсюда и неуверенность, и неопределённость.
Что-что, но деревенские дела мне хорошо известны – с уха на ухо, с угла на угол, да переиначат, да приплетут такое… ещё и свару заведут. Сороки. Любят стрекотать о ком-то.
Я вообще-то отвык от чужого внимания, чтобы так… подсела женщина и заговорила. А уж про чужое внимание. Об заботе чужого человека… отвадило время. отвадило. Несколько лет живу без опоры в душе, без надежды вернуть ушедшее и обрести силу.
- Не суди строго, из ума не выжила, что плету, то наболело… Всё, что было после, – лишнее. Всё после смерти сына стало лишним. Что истолковываю не так теперешнее, так ране всё другим было. Бабьем счастьем, может, и уворованным от кого-то, судьба меня не обнесла, но это всё потом, за это мне ответ и предстоит, а вот… Наша деревня на взгорке кое-как прилеплена была, будто наспех, впопыхах построенная. Как могли, так и лепили предки домишки. Будто для передышки, на несколько дней, оттого дома и были в полном беспорядке, без улицы. Дом, а рядом поросшие лебедой остатки бывшего чьего-то дома, - свезли хозяев, в войну Гражданскую пропали или сами сбежали, потом ещё изба, и опять холмики, как большие могилы… Кого раскулачили, кого сослали. Мне думается, осерчали в районе на наших мужиков. Диковатые. Лесные деревни бедные, земля худая. При царе горохе деревня строилась, а от горя двадцатых годов домишки съёжились да ставнями прикрылись на окнах. Потом, правда, при колхозе малость вздохнули: ферму, коров на полста, построили, четыре доярки, отара овец, лугов, правда, раз-два и обчёлся, овёс да рожь сеяли, картошку на лоскутных пашнях. Деревня деревней, но не все даже у себя коров держали, сено заготовлять своим коровам негде было. Много ли накосишь по кустам? Жесткая установка была: пока не накосят сено для общественного стада, никто не имел права для своей скотины и клочка запасти. Где стожок найдут – свези на общий двор. Строгий бригадир был. До «белых мух» заготовляли, вожжались с колхозными заготовками. У нас с матерью коза была. Не в ущерб колхозной работе сено для неё готовили: днём на колхозной работе мать убивалась, на ферме, ночью с серпом по кустам, по болотине, по оврагу мешок-другой для козы мы с ней траву пластали.
Не, оно бы всё и наладилось, если б не война. Война исстари поливается бабьими слезами. Я не жалюсь, не одну меня обглодала жизнь. Глодала, глодала да подавилась. Видишь, живу до сих пор. Накатит, вспомнишь, так по-волчьи завыть хочется. Всяко было. И на любовь напоролась, и горе мыкала. И робила не хуже колхозной лошади. Ох и доставалось. Всё на нас, девках да бабах. Лошади не выдерживали, а мы – ничего. И откуда силы брались.
Так вот, парень, на которого я глаз положила или он на меня, Михаил, был из соседней деревни, куда я в школу бегала. Семейка его та ещё, а он, ох и плясун был. Никто так задорно не плясал, как Мишка. Для меня его деревня чуть ли не городом была, наши деревенские её почему-то величали посёлком. «Куда идёшь? Так в посёлок», - так и говорили. Понятно, там и школа, и магазин, и медпункт. И народу разы больше. Теперь смешно как бы посёлком деревню величать. Деревня и есть деревня: и дым из труб, как и везде вверх ползёт, и петухи так же кричат, а весной и осенью улицы в грязи тонут. Летом, как стадо коров и овец запружит улицу, - пыль до неба. Сарай у них ещё под клуб был переделан. Радио было. Ну, кто кого первый высмотрел, не знаю. Михаил, наверное. Поймала как-то на себе его восхищённо-оценивающий взгляд. Секунду, ну, от силы две секунды на меня смотрел. Подумать только, всего две секунды, а как током ударил. Глаза светились бессмысленным обожанием. И – хоть лопни, хоть реви – не уходили из памяти его глаза. Как наваждение, как наказание, как сущая беда. С этого начались особенные отношения: внутри бурлит, а снаружи показное равнодушие. Никто так не смотрел на меня, никто так не отворачивался равнодушно. Отношения с чего-то начинаются, только, как правило, начало забывается. Упёртым Мишка был. Переубедить его не было никакой возможности. Он и не спорил, но и не соглашался, оставаясь при своём мнении. А чего там, единственный сыночек, потакали ему: «умница» да «играй, Мишенька». Мишенька и жил играючи. Вот он стал ухаживать за мной. А сам ещё и в армии не отслужил. Смехом ли, всё спрашивал, буду ли я его ждать? По первости я как замороженная была, бойкость пропала, поглядит в мою сторону – меня в дрожь кидает. Посмотрит своими глазками-шильцами – чуть ли не обморок. «Ты, Васёна, по себе зарься, на што тебе тот, кто поиграет и бросит, - наставляла мать. – Ты в семье Михаила не уживёшься. Будешь из-под чужих рук кусок выглядывать. Им работница в дом нужна, а ты…»
Может и так… Только мы, девки, как кровь заиграет, ненаучаемыми становимся. Как подхватит горячая волна, так и несёт. Бледнеешь, краснеешь, ходишь, словно в тумане. Чисто женское желание нравиться приходит, неосознанное оно, инстинктивное. Захолонет сердце, словно в холодной воде барахтаешься. Так и прижалась бы к парню, так и расцеловала всего и не мельком, впопыхах, торопливым поцелуем, а сильно, страстно, вложив все свои чувства, всё, что накопилось на сердце. И ругаешь себя, и коришь, оправдывая себя, а сама толком не знаешь, что нужно, томишься любовью. И тревога, чем-то похожая на страх, страх какой-то щемящий, приятный, завладевает. И всё время ждёшь, боясь слов, взгляда, боясь глаз. Слова матери как об стенку горох. А Мишка как-то сказал, что всё знает про меня. Ох и озлилась я.
«Ты, что, на манер колдуна-пророка, уверенный в своих чарах? Выспрашиваешь, подглядываешь?»
Всё в этой жизни происходит как-то глупо и случайно, совсем не так, как вроде бы должно быть. Меня после его слов суеверный ужас охватил. Печаль по тому, чего у меня не было и чего не будет, почему-то я прониклась этим его несбыточным всезнанием. Я, вообще-то, любила отгадывать всякие тайны, высмеивала завравшихся. А вот с Мишкой меня почему-то всё время несло на ссоры. Хотелось его уязвить, зацепить.
Лежало за клубом такое особое бревно, там неумелую любовь крутили парочки. И я с Мишкой частенько сиживала. Он там меня молча целовал, я пьянела. Губы распухнут. А он норовил потискать своими конопатыми ручищами так, что после бока болели. Обалдевала я от его прикосновений. Прикоснётся, в дурочку превращаюсь, оттолкнуть не могу, мертвею. Прижимаюсь к нему, льну. Не любовь, а неистовство тела. Кровь бунтовала, но последнюю грань не переходили. А в голове одно: «Вот уйдёт в армию и забудет… Как же я…». Как заголосит первый петух, домой убегала… Рано я в девки вышла. В голове ветер, ума нет, а всё другое – пожалуйста. И никто меня ничему не учил. Наставления матери… а кто их слушает? Мать-то всё больше болела… Вот бы, - проговорила Василиса Евдокимовна, - появись такая возможность, послушать бы те деревья и кусты, сколько клятв, горячих слов, гордого смеха, горестного напряжения и тяжёлого молчания они выслушали, вот уж кто мог бы порассказать историй.
   - Ты, вот, Сергей Васильевич, ты-то сам себя понимаешь?
- Кто себя сейчас по-настоящему понимает? То-то и оно. Все чего-то хотим, чего-то всё надо. Живые, и ладно. Пустоту какую-то в себе ношу.
- Тебе моё не прочувствовать, - после минутного молчания добавила Василиса Евдокимовна, - прямо до слёз иногда хочется, чтобы свой мужик сидел за столом. Любить кого-то хочется, ласкать и чувствовать, как тебя любят и ласкают, говорят нежные слова. А я бы его кормила. И чтоб поругал изредка, даже побил, но чтоб свой это сделал… И уж, что было не так, простила бы. Одна тоска осталась. Лютая тоска по настоящему мужику, по мужской ласке, за которую в бабьем одиночестве отпускаются все самые грехи тяжкие. Не девка и не баба… Так век свой прожила…
Я не знаток женщин, хотя сотни раз целовал их лебединые шеи, бессчётное множество изумлялся мерному колыханию бёдер… Действительно ли я их любил и желал? Любил, скорее, не как женщин, а любил их тела… Что такое любовь? кто любит душу, кто тело… И откуда эта обманутая готовность… А ведь кто-то всё вместе любит… А я, кажется, не могу даже вспомнить, чего ради женился… Вот и приучаю себя к мысли, что ничего не вернётся, запрещаю себе даже вспоминать лучшее.
Забыл в эту минуту, отчего пришёл сюда. Должно быть, чтобы села рядом эта маленькая женщина и увела за собой, а я что, я пойду, покорно пойду, не задумываясь о том, правильно поступаю или нет, хорошо мне или плохо. Я бы предоставил себя её заботам.
Чтобы понять это, нужно в себе разобраться. Женщина нужна для домашних надобностей. Вот сидит рядом старуха, от всей её напряжённой позы исходит волнение, оно передаётся мне.
Смотрю куда-то мимо. Оттуда, из этого «мимо» никто знак не подаст, никто весточку не пришлёт, никто не попросит любить. Ой как хочется, чтобы там встала или проявилась та, с кем жил, которая позволила себя любить. Помнится, солоноватый привкус был у её глаз. И у слёз, и у глаз, когда она плакала. Непонятно отчего она другой раз плакала: то ли от счастья, то ли от моего неловко брошенного слова. И смешно, и грустно теперь вспоминать об этом. Так и чего вспоминать, если пустота образовалась. Сама собой. А я… что и делаю, так по привычке. Никого не хочу оскорбить.
Явь и сон мешаются. Цветной калейдоскоп. Проживаю такое, чего со мной не случалось. Что-то тревожит и будит. Не старуха, а кто-то наклонился к самому уху. Слышу дыхание. Чувствую прикосновение.
- Это сейчас разговариваю тихо, смотрю в землю, потому что чувствую вину. Грудь тоска сжимает. Потому что нет мне места на земле, с которого обозреть родной мир могу. Вот и хожу сюда. Нет у меня такого человека, которому могу пожаловаться или хотя бы накричать на него. Меня сейчас не одолевает жажда любви. Живу как живётся, не доискиваюсь сути. Как живётся, так и живу. Не ощущаю я к себе ни отвращения, ни злобы, ни презрения. Краденой какой-то жизнью жила. А ведь осудить меня за то краденое, пожалуй, никто не возьмётся.
Стану иной раз перед зеркалом – яга ягой… И где всё прошлое? Где молодость? Где что упустила, отчего когда-то не спохватилась, что должно вернуться с памятью к тем дням, когда обмирала? А вот жадность к некоторому не пропала. Доброта к некоторому сохранилась.    
Как часто бежала домой с посиделок, злилась на весь белый свет, каялась, что больше ни ногой, не выйду никогда из дому к тому бревну, а губы горели, а то телу разливался томный страх, а соблазнительная, влекущая сила уже рисовала минуты новой встречи. Миша, Миша… Чувствовала на щеке его дыхание. Как он тянется своими сухими губами. Встречи были спасением, гарантией успокоения.
Хата Михаила стояла чуток на отшибе от всех, небольшой овражек отделял её от улицы, и выходило, что не только хата, но и жившие в ней как бы откололись от всех. Оно так, Мишкина семья справнее моей жила. Корова, поросята, огород. Своя баня, маленькая, но своя. Не в печке мылись, как иные. Из одной чашки не ели, у каждого своя тарелка. Патефон у них был. Часто пластинка с Утёсовым хрипела. Усадьба забором обнесена. Только чудно – ни одного деревца во дворе, ни одного цветка. А у нас с маманей забор вокруг избы – в две жердины. Цветник под окном. Мы как могли, так и хозяйствовали. Три курёнка да коза, - всё наше богатство. Маманя одно твердила, что мечтает мне паспорт выправить да в город отправить, там легче жить. Чтобы уехать из деревни в то время, нужно сначала было вымолить справку у бригадира нашего отделения, потом у председателя колхоза, обе справки, что они не возражают против моего убытия: без меня колхоз не зачахнет. А потом из сельсовета справку. И бригадира надо было умаслить, и перед председателем спину согнуть. Хотя, девушке… парня городского окрути, вот и возможность замуж выйти. Некому за меня просить-ходить было. Если б родня какая в городе была, а то никого. Я уж говорила, что всего пять лет в школу выходила-выбегала, пользы особой не вышло, не сказать, что шибко грамотная, но необходимое на лету схватывала, по тем временам пять классов для девчонки куда как хорошо было.
Те, наши посиделки, не чета теперешним. Всё просто было. Песни пели, частушки, когда музыки не было, так под гребёнку отплясывали. Дуня Шишова наловчилась на гребёнке мелодии выводить. Девки из-за того, чтобы с Михаилом круг пройти, чуть ли не дрались. А мне и лестно. Глянет он на какую девку, ту в жар бросает, а то и в слёзы. И меня его жар обогревал.
Слушал старуху, смотрел на носки своих башмаков, будто они очень и очень были для меня интересны, всё ждал, когда старуха до главного доберётся. Всегда так: когда долго ждёшь известие о каком-то удивительном событии, заранее в своём воображении смакуешь его, - почти всегда наступает досадное разочарование. «Жаром её обдало! – подумал. - А чем ещё девчонку может обдать?» И думалось, есть в человеке такое, что не позволяет ему раскрыться-признаться в слабости. Это с одной стороны делает сильнее, помогает перебороть страх, а с другой как бы виной придавливает. Живёшь, словно уйти от ответа хочешь. А ответ предопределён – виноват! Только ту вину двумя словами не обрамить. Из-за этого всё время в непрестанных раздумьях. И мысль до того наловчится, что становится странной: с чем-то исходным в начале её уже и не связать.
- Молодые годы, как бы ни устала, а как услышишь, что гармонист растянул тальянку во всю ширь мехов, ноги сами ведут к пятачку. Вскрикнет, срывая голос гармонь призывно, и сердце ёкает ответно. Платьишко, туфлишки, носочки беленькие... Мы лаптей не носили.
Для кого-то Михаил был охальник, хваткий да ушлый, а для меня… Вот мать его … это да…. Чуть свет поднималась, ходит по двору и без умолку разговаривает. Словно рядом с ней целая толпа людей. Тон и содержание разговора зависит от настроения, с каким встала. Хваткая до работы была, это да. Кротихой её в деревне обзывали. Кротихой жила, Кротихой и умерла. До смерти это прозвище носила. Крот, когда роет, под себя гребёт. Мечта у неё была разбогатеть. Дед их отходником в старые времена был – на зиму в город на заработки уходил. Семейка та ещё была, как их не раскулачили, не пойму… Кротиха здоровалась так, что слово «здравствуйте» у неё звучало как «нечего делать, не отвлекайте». Сторонились её люди. А ей и наплевать. Кротиха не щадила живота своего. Чего там, и курица, на что глупая птица, так и она под себя гребёт. А мамаша Михаила на погляд не только ухватистая была, но и въедливая, но не злющая. Не мегера. Жадная – да, копейку из рук не обронит. Три морщины на лбу: удивится чему, так одна морщина вверх загнётся; осерчает - концы вниз опустятся. Смеялась редко – гармошка на лбу редко положение меняла. Что удивительно, и петух у них был такой же. Голенастый, с продолбленным гребнем, общипанный, у него от злости перья повыпадали. Хозяин! Гарем свой стерёг – будь здоров! Кукарекал пронзительно и высоко. Что - да, то – да! Не было тогда такой вольности, как сейчас. Мишка зазывал к себе на сеновал, я не шла. Вблизи их дома мы не ходили. Окрика я боялась. Кротиха любила повторять: «Сытость во вред. Один вред от неё. Начнёшь жирно есть, сладко пить - главное кое-как исполнять будешь». А что главное – умалчивала. Да ещё постоянно повторяла; «Бог-то он всё видит, от него не спрячешься».
- Мелю языком, - помолчав пару секунд, сказала Василиса Евдокимовна, - а из моего намеленного, из наговоренных слов, чёрствой лепёшки не испечь. Что человеку надо, а ничего не надо. Было бы куда пойти, да чтоб без запрету. Да чтоб крыша над головой, да чтоб куском не попрекали. Я никого не осуждаю. Кротиха, Кротиха… В деревне никто своего прозвища не минёт.
Кротиха, вообще-то, Матрёной Кирилловной величалась. Что до ругательств, то Матрёна Кирилловна великая ругательница была. Всегда кричала, даже если просила что-нибудь. «А чтоб тебя разорвало, а чтоб нечистая сила тебя к себе забрала, ах ты сатана безрукая. Глаза твои бесстыжие, паскуда. Громом тебя разрази. Варначка блудливая…» И мальчишек так чихвостила, которые в огород забирались, и соседских кур, и мне позже доставалось. И тем не менее, она молилась постоянно. А я не понимала истовости к её богу. Бог не спас моего отца, когда его деревом привалило. Бог не спас её мужа и Мишку от пули на войне. А уж как в школе высмеивали тех, кто крестик носил! В пионеры не принимали. Не понимала я, как может помочь засиженная мухами икона в переднем углу избы? На той доске только жёлтое лицо в темноте проступает да щепотью сложенные пальцы. У нас в доме с истовостью такой не молились.
- Кротиха, Кротиха… Что-то язык у меня разыгрался. Не к добру. Кабы чего не случилось, - помолчав, тихо проговорила старуха. - Я не наговариваю, а злость какая-то… так это на жизнь непутёвую. Отомстить… Вот сколь годов прошло, понимаю, не Кротиха – не выжила бы, а до сих пор сохранилась боязнь к ней. Благодаря ей и жива, а вот точит неизживная обида – неделю могла бы я с Михаилом в ласке прожить, а она, Кротиха, ходу мне не дала. За неделю до того, как Мишку на войну забрали, всё и произошло. У них, на сеновале. Я сама предложила полежать. Всё вышло без сомнения и колебаний, я как солдат в другую жизнь пошла. Раз надо, чего тянуть, не сегодня – завтра Мишка уйдёт. Пожалела, побоялась я обидеть парня, вдруг рассердится, вдруг больше его не увижу. Уйдёт с обидой. Ну и была та ночь. Это для него ночь ночью была, а для меня утро… Чуть живая. Всё болит… Стыдно… И голос его матери за воротами: «Мишка, прокляну! Грех на душу примешь». Он первым вышел, а уж потом я мимо Матрёны Кирилловны, не поднимая глаз от земли, проскользнула. Взгляд её прожог насквозь.
Слушаешь вот так чужую исповедь, думаешь, и чего человек мается, раз в мире много неразумных людей, которые и живут, кажется, во вред себе, не понимая, не принимая, не зная жизни от слова вообще, не умея предвидеть, ты не причём. Что за тревога их гонит? Что за причина, толкнувшая их сердце тревогой? А будущее, не спрашивая, их отчего-то карает. Шуточкой не отделаешься. И все почему-то что-то ищут. Нашёл какой-нибудь ответ, всё остальное как бы и по боку.
А сам-то, сам… Ну, бывает, заглянешь в себя, спрашивается, что увидел такого, чего о себе не знаешь? А ведь что-то добавляется, но больше, так, кажется, убывает… И не только здоровье, но и доброты меньше становится, а непонимания больше. Может, только одна мера, которой судишь, остаётся прошлой. Без себя ведь никто мира не мыслит. Нет, точно, молчаливое раскаяние, хоть и обгложет оно, избавляет от объяснений, от словесного прощения.
На лице Василисы Евдокимовны застыло неживое, деревянное выражение: глаза остекленели, губы плотно сжала. Наверное, не раз обдумывала она и себя, и свою жизнь. Чего больше прибавилось или убавилось, совести или доброты, не рассудила, туго и медленно истина доходит. И не сбросить груз условностей и предрассудков.
- Я для родительницы Михаила долго была не то, что пустым местом, а без изворотов бабьих, «балованная ласточка-береговушка», птичка и птичка, которую лишка работать не заставишь: худосочная, низкого полёта, всё на лету хватает. «Несурьёзная». Ни тайн, ни прибыли от меня. Что и связывало с сыном, так ночь на сеновале ночевала. Может, не только меня из раскрытых ворот сарая она выпроваживала?
А я, дура дурой, глядела на всё чистыми, кроличьими глазами, рассказывала своё, как на духу, советовалась с каждым, как будто каждый готов был помочь.
По первости, как мы начали встречаться, мать Мишки ничего против меня не имела, думала, походит сыночек, перебесится, отслужит, найдёт девку получше. Войну никто не ждал. Что там дойдёт дело до ребёночка, не верила. Знаешь, честно, и у меня иной раз мыслишка проскальзывала: где ничего нет, там нечего взять. Не сейчас, а потом. Для меня, любовь любовью, а Михаил или кто другой, не такой нужен. А чего ревела, - так наперёд горе выплакивала. Я и радовалась, и сомневалась. Мне было наплевать, что люди говорят, а Матрёна про меня выспросила всё у наших деревенских: ростом не удалась, статью – не в деревенских, худа, слабосильна, приданого нет, ветрена, хаханьки одни на уме. Такая на своём огороде много не наработает. Да и кого такая выносить сможет, - задохликов, а ей внуки-крепыши требовались. Вот и начала меня оговаривать. А Мишка лип ко мне. Ко мне со всем сердцем. Женюсь, говорит, на тебе… Чуть ли клятву не давал.
А тут война. И Мишкиного отца вскоре забрали, год его не вышел, а ещё через какое-то время и Мишке повестка пришла. И вот перед отправкой он мне и заявил: «Помни, Васёна, от пули я не умру. Жди. Я и через пятнадцать лет возвернусь». Я ему: «Откуда тебе это знать?» С этим и ушёл.
«Я и через пятнадцать лет возвернусь…» Непостижим человек. Зацепит какое-то слово и потекут мысли. Сначала испугаешься, отбрасывать их примешься, затем принимаешь их как само собой разумеющиеся. Потрясение подхлёстывает способность соображать. Начинает тревожить неопределённость, неприкаянность, непостоянство одновременно с какой-то отчаянной прямолинейностью. Глазки зырк, зырк по сторонам. Многое начинает вспоминаться. Непроизвольно перебираешь пережитое, ласкаешь, крепко прижимаешь к себе, слишком крепко, что стон срывается от этой лихорадочной властности. И досада начнёт подниматься в сердце. И вмешайся кто со стороны, - быть беде. А везде рядом люди, и всё станет напоминать о прожитых днях. И как захочется оказаться снова там, с теми, с кем было хорошо. И религиозным не грех стать бы, в церковь пойти, грехи замолить. Это правда, что во время голода и страха, лишений и смертей жить хочется много больше, чем во время благополучия: умнее, что ли, тогда становишься, терпимей и милостивей к другим? И живёшь не тем, что тебя окружает, чего требует от тебя день, а выдумке подчиняешься. И всё ждёшь чего-то необычного впереди, ещё не виденного: всё мечтаешь, как должно быть хорошо впереди. И не думаешь, что жизнь в конце концов посмеётся над тобой. Что свобода почти всегда несвободой оборачивается.
На какой-то момент Василиса Евдокимовна помолчала, пустыми глазами глядела внутрь себя, там что-то копошилось, толкалось, жило живое, потом лицо посветлело, наподобие румянца проступило на впалых щеках. Весёлая мушка мелькнула в глазах.
- А что бы все значимые мгновения жизни собрать воедино, да снова перебрать-пережить-перетерпеть, не поддаться, тогда, думается, и помирать легче было бы! Оно, то собранное, наверняка, будет меньше того, что сейчас лежит на совести, оно позволит перешагнуть последнюю черту. Жить-то хочется. Как никогда хочется. А давнишнее, почти забытое, сочится откуда-то. Голова начинает кружиться. Сам посуди, влюбляются люди в друг друга в одно мгновение, и сопротивляться сил нет, и то мгновение оборачивается целой жизнью. И каждый спешит по-своему минуточкой воспользоваться, по-своему жизнь прожить. Есть ведь в мире тот, кому можно рассказать свою жизнь, у которого можно найти сочувствие, кто утешит душу. Но и почему-то при этом возникает ощущение, что кто-то следит, сторожит каждый шаг, каждое движение, будто кто-то подглядывает в замочную скважину, а повернёшься – ничего и нет. Всё – плод нечистой совести. Туда – сюда торкаешься.
Что я на это могу сказать? Возразить?  «Каждый живёт свою жизнь!» Мысль сразу оборвалась, а те иные мысли, что кружились в водовороте, которые путались, обгоняя друг друга, исчезали без видимой потери. Василиса Евдокимовна, пересказывая прошлое, как бы борется с ним. надеясь, что в конце концов одолеет. Неотвратима судьба, её приговор прозвучит каждому. Я не чужепришелец, не городской, но и не совсем деревенский. Свой в доску и там, и там. Болезненного безразличия нет. Как бы ни хотелось переложить вину, но… а в чём вина? Всё с чем жил, оно твоё. Ну, да, порой возникает такое чувство, будто нечем дышать, будто щемит на душе, появляется желание куда-нибудь пойти. Впервые, может быть, Василиса Евдокимовна откровенничает, нет у неё желания укрыться от людских глаз. Я попался ей. Судьба! По судьбе не всегда оказываешься среди лучших, но и среди худших, ни она, ни я, не прижились. Судьба – всего лишь сумма обстоятельств, независимо от тебя они складываются. С какой вот стати сижу и слушаю бред? У меня всё чаще и чаще всплывает: «Не знаю». Не знаю, как держаться.  Недавно всё знал, что нужно знать человеку для жизни, а тут – как отрубило. Никто толком не разложит по кучкам: это вот знать нужно, а это лишнее. Вот и делаю вид. Вот и верчусь в замкнутом круге, в попытке переложить вину на кого-то. И прошедшее время почему-то делается настоящим.
Из каких пучин, вроде как из ниоткуда всплывает то, что каждый хочет забыть, что тщетно пытался не вспомнить, а оно вылезает. Люди ведь не умеют прощать другим их недостатки. Насмешливы и жестоки. Не дай бог попасть на язык. А что касается судьбы, никто не может изменить своей судьбы.
Не злоба, не гнев заполняют мою сущность... Маетную тоску сменяет надежда, уверенные люди выглядят совсем по-другому… И снова вопрос: надели они маску или, наоборот, сбросили её с себя? И снова ниоткуда наплывшие эти собственные переживания… Словесные поучения ни к чему хорошему не приводят, разве, к разочарованию, которое ожесточает.
Мысли, мысли… Господь со мной разговаривает? Иногда думаю, что не господь вовсе, а разговаривает тот, кто меня искушает, кто хочет сбить с пути истинного… Хочет лишить опоры, что нет никакого резона жить так, как живут все. Вот и слышу голоса, которых нет на самом деле, не может быть, а если нахожу какие-то объяснения, то часто запутываюсь в выборе. А выбрать должен.
Пытаюсь представить жену, и почему-то часто представляю её спящей. Вытянутое под одеялом тело, чуть вздёрнутый носик, пухлые губы. Лежит с выражением детской озабоченности. А цвет глаз… Одинокость какая-то в её облике, легкомысленность, какая бывает у всех неустроенных женщин. Была она счастлива со мной? Кто знает, кто знает… Может, одинок и неустроен я сам? Кто бы меня простил. А за что? Я подлости не совершал. Простить – значит, понять. Понять – сравнить что-то с чем-то, сознавая, что и я способен на аналогичное. В сущности, спустя годы моего отрезвления после смерти жены, она стала другой. Не она стала, а я… мои ощущения стали другими. То, что могло привлечь меня когда-то, по-другому видится. Я осознаю, что в глубине души без неё, страшно делается от этой мысли, моя жизнь могла пройти в бесплодном ожидании. Наша встреча была случайной. Случайно закономерной. И вот получилось, на исходе разделалась со мной жизнь, как бог с черепахой. Меня теперь только в километровую очередь ставить – буду стоять, пока черёд не подойдёт. Даже не спрошу, за чем стоять нужно.
Скачут мысли. Про девять заповедей помню… Помнится, кто-то втолковывал про одиннадцатую. Кажется, про «не зевай» в ней писано. Сижу, выслушиваю чужое. Для серьёзности пока нет предпосылок, поскольку никто ничего особо серьёзного не содеял.
С удивлением отмечаю, что люди всегда охотно несут мне своё горе. Это тем более странно, я ведь никогда никому не помогал, а лишь выслушивал, не научившись даже изображать на лице сочувствия. Слушал, думая о своём.
Кому объяснить, что с годами всё меняется, важное становится неважным, чем когда-то гордился, оно и копейки теперь не стоит, в цену входят другие качества. Уже не устраивает пресловутое: кому не довольно малого, тому всего будет мало. Искать начинаешь другое. Что?  Почему возникает раздражение, будто узнал, что обделили чем-то. Чужое, вообще-то, мрёт во мне, как микроб в пенициллине. Я помнить всякую ерунду не должен. Почему эта женщина пытается впихнуть в меня свою боль?
А лицо Василисы Евдокимовны сменило выражение. Не хочет она показать, какая она на самом деле. Видно, перешагнула черту, за которой действует правило: ничего не ждать. Научилась не ждать. Я пристрастен. Моё мнение не отражает истинное положение. Сумасшедшее состояние – в любой момент могу подняться и уйти. Предвкушение этого ярче чем ожидание.
«Дураков - в больнице лечат, умных – об забор калечат!» «Где живёт петух? - У курицы». В молодости все страдают глупостью. Что к чему? Странно, вернуть что ли хочет Василиса Евдокимовна то, что вернуть нельзя? Когда отвлекаюсь на своё, предвкушение заставляет встряхнуться, луч надежды озаряет, боюсь вспугнуть неожиданное: то, что у меня было, это хорошо, или – так, не очень? И неуютно становится, неловко. Я не прокурор. Я не собираюсь искать только плохое. А если у человека нервы перегорели, как лампочки – пых, и всё, если внутри темно стало? Как будто впервые затосковал, беспокойство вылезло. Лицо у меня, наверное, такое, будто собираюсь просить в долг. Озабоченное у меня лицо. Тянутся дни серой пряжей, рвётся эта пряжа то в одном, то в другом месте. Что-что, но человеческой подлости не прощу. Полезность составляет часть меня. Не могу предполагать себя в роли судьи. Поворачиваю ладонь вверх, смотрю на неё, словно на ней лежит судьба, пытаюсь взвесить, - для чужой судьбы гирьки не общепринятые нужны.
Горе очищает. Свою долю редко кто предчувствует загодя. Вряд ли многие согласятся пройти процесс очищения через горе. Пожалеть или осудить предстоит, выслушав историю Васёны? Осудить нетрудно, если она сама себя осудит. Когда на исходе жизни человек живёт сам по себе, не зная ни тягот, ни печали, он наверняка не в состоянии оценить ни себя, ни то, как прожил жизнь. Ибо нечто, сущность самого человека, не зависит, что человек хочет или может, сущность даётся природой от рождения. Можно срыть гору, можно перегородить реку, можно построить дом и разрушить его, но нельзя возместить прошлое сегодняшним. С теперешним знанием в прошлом повёл бы себя иначе. Как? В чём разность сущности? Поэтому порой, как ни ломаешь голову, а ни до чего не додуматься. Всё остаётся, как и прежде: нет ожесточения, нет и примирения. Самого себя не победить.
Говорить-рассказывать начинает человек, лишь бы освободиться от переполнившего его гнетущего молчания, тишину заполнивших чёрных мыслей разбавить. Тут не спросишь, верит он в бога или чёрта, не ради любопытства сидишь рядом. Узел в душе помогаешь развязать.
- В военный сентябрь открылось, что я беременная. Погожие деньки стояли. Сухо. Без дождей. В воздухе плавала тонкая белая пряжа. Рожь молотили, копали картошку. Солнце не пекло, чуть пригревало. Во всей природе что-то извинительное чувствовалось и, тем не менее, что-то намекающее: скоро намного хуже будет. Жизнь разорвалась на «до» и «теперь». Мало тогда кто понимал, что не будет никогда так, как было. Не будет от слова никогда. И связать, как было «до», ни я сама, ни кто-то, не в состоянии. Каким бы ни был ты мудрецом, а на жизнь в войну правил нет. Порушилась справедливость. Картошку на своём огороде надо копать, а меня крючит. Помню, мать притянула к себе, посмотрела в глаза: «А, добегалась, нагуляла, вожжами бы отхлестать. Зрак как пятак уже». А потом тошнота, чуть ли не с обмороками. Тумаков от матери не получила, но наслушалась попрёков: в такое время самой бы выжить да прокормиться, а я дитём обзаведусь.
Мне б понахальней быть, женой себя сразу вообразить… Куда там… Уговаривал меня Михаил после той первой нашей ноченьки перейти жить к ним, а я боялась, боялась, что не уживусь с его матерью. Он уйдёт, а как я с ней одна останусь? Без свадьбы чужой порог совестно переступать. Скрывать нашу связь мне вовсе не хотелось: никогда мне так легко не жилось, всё казалось, будто это навсегда. Привёл Мишка меня в свой дом, посадил на лавку за стол, а мать его тарелку не поставила передо мной. И ложку не положила. Ни словечка приветливого. Нет бы он при этом настоял, кулаком по столу стукнул, мол, она моя, а он промолчал. Я и ушла. Сама уступила, самой и расхлёбывать.
Потеряешь – не грусти, а найдёшь – не смейся… Всё перестрадать нужно. От любви хороший человек неудачником не будет. Кто любит, тот победит, всё вытерпит. Как бы тяжко и горько не было, а впереди целую жизнь предстояло жить, в которой и тоскливое ненастье, и радости, и всё-всё пополам с солнцем. Ох, эта проклятая война. Всё пошло и поехало: и спички скоро пропали, и соль. И громыхать стало совсем неподалёку, и самолёты с крестами небо стали утюжить.
Беженцы мимо нашей деревни по большаку потянулись. Коров с фермы погнали куда-то на восток. То ли попадём под немца, то ли пронесёт? Соседи засобирались уезжать. На телегу свой скарб навалили… Мать сперва не хотела уезжать, а потом… Плюнули мы на не выкопанную картошку, увязались с соседями. Козу к телеге привязали, узелки с тряпьём взяли и подались. Через деревню Михаила проезжали, так видела его мать, стояла за оградой, на беженцев глядела. Видела нас или не видела, я никогда потом не спрашивала у неё. Она от немцев не бегала.
Куда-то ехали, прибились к потоку: кто-то пешком идёт, кто-то на телеге, кто-то босиком, в платьишке. Ребятишки кто плачет, кто молча идёт, за материнский подол держится. А осень, дожди начались. Немец над дорогой низко летал, насмотрелась на их кресты. А потом добрались до какой-то реки, мост разрушен, толпы народа: шум, ругань… Самолёт прилетел, сбросил бомбу, обстрелял из пулемётов…  Коза наша убежала, может, её бомбой убило, соседи в панике где-то затерялись, так и не видела я их больше, а мы, мы, две кулёмы-побирушки, я и мать, подались назад в свою деревню. Помирать лучше в своём доме. Что будет, то и будет.
За две недели нашего отсутствия деревня как вымерла. Дом уцелел, от сброшенной бомбы у соседей в огороде чуть ли не пруд образовался. Окаянный фашист нашёл что бомбить, в нашу хату целил. Стёкла в рамах все повыбило, кладовку, само собой, кто-то опустошил. Кто-то и картошку уже начал нашу копать. А так всё цело. Печь целая. Стали жить. Остатки картошки выкопали.  С хлебом только плохо было, не каждый день ели его. Как все, так и мы. Вот уж слёз-то тогда пролила. Только слёзы не утишали боль, разжигали горечь и обиду. Ну почему, почему? Лежишь в холодной избе, рваньё на себя накладёшь, чтоб потеплее было, в животе бурчит от голода, корчишься, кусаешь губы, чтобы заглушить всхлипы… Где она, справедливость? Никакой надежды.
А потом я родила. Парнишку. Михаила Михайловича. Не понимаю, как он и выжил… Сама я худющая, голодная. Молока мало, какое молоко с пустых из капустных кочерыжек щей, так сыночек, присосётся, до крови из меня всё вытягивал. Кровью моей и жив был. Нет, некстати перед войной эта самая любовь приходит… Некстати… Это чёртово девичье томление, и пошто оно обволакивало, разум туманило, от него чувствовала себя как в летний зной при приближении грозы… Кто знал, что всё так оно обернётся…
Немцы в нашей деревне не стояли. Наездом были. Мать как-то в один из дней поплелась в посёлок, да и пропала. Не пришла больше. А мне что оставалось, запеленав сыночка, пошла её искать. Наверное, за ней на тот свет перебралась бы, да… столкнулась на улице с матерью Михаила. Она меня узнала, увела к себе. Спасла. Как она потом объяснила, Мишка покоя не давал, во сне приходил, говорил, чтобы отыскала меня, забрала к себе. Ни одного письма от него не было.
Сидел, слушал с покорностью в остановившихся глазах. Чужое со своим пересекается. Скучно бабе Васёне одной молчать. Но, положив руку на сердце, вообще-то скучно бывает с кем-то. Одному грустно жить. А так: вчера – одно, сегодня – другое забирает. Стоит попустить, как увязнешь в своём. Вязки, ой вязки грустные воспоминания. Куда бы мысленно ни сделал шаг, обязательно опнёшься о призрак сутеми былого. А в былом… Жизнь прошла как на волнах, много сил и времени зря потрачено, словно на другую жизнь. Что теперь… одно призывает другое, каплями заставляет светиться совсем важное и не важное. И чем дальше оно, тем в сырой колодезной глубине памяти ярче блестят звёздочки пережитого. Мне кажется странным, что у Васёны Евдокимовны могла быть какая-то своя, отличная от других, жизнь. Начни я что вставлять своё, это будет всё равно, как в чужую тарелку обглоданные косточки складывать. Закрыл глаза, в непривычной темноте слух обостряется, вместе со словами обступают вкрадчивые шорохи и не понять с чего вдруг становится легко и просторно.
Каждая минута маетного молчания в исповедях идёт за две.
До какого-то времени живёшь как живёшь, ни разу не посмотришь на себя требовательным взглядом, и вдруг – бац, как всё перевернулось. И понимание приходит, что есть в мире что-то такое, ради чего нужно жить и терпеть. Какие бы мучения ни одолевали, что бы ни терзало, как бы ни жалел себя, а постараться надо обойтись без слёз. Не по чему плакать. Это мне, а ей?
- Тётка Матрёна в бане перебивалась. Темно там, потолок низкий, зато не дуло. Вот и меня с ребёнком туда привела. Вместе жить начали. Её пройдошливость нас спасла, она и на пепелище отыскала бы, чем кормиться. Коровёнкой приблудной обзавелась. Её-то корову немцы в первые дни со двора увели. Приблудная коровёнка попорченной оказалась, немудрящая, пузатая. Длинношерстная, как коза. Доить её было, только спутав ноги. Иначе подгадает да выбрыком и опрокинет дойку. Но литра два молока давала. Вот молоком этой коровки в самые-самые голодные месяцы мальца и выходили.
Так и то, из этих двух литров ухитрялась тётка Матрёна литр молока насобирать да обменять на хлеб. Это ж надо додуматься, договорилась с немцем-денщиком, стала тайком, не каждый день, менять жбанок молока на хлеб. Немец жалостливый попался, несколько раз в баню нашу заглядывал. Лопотал что-то. А обмен… за оградой дуб большой рос с дуплом в стволе. Я относила в то дупло жбанок с молоком, забирала оставленное, когда буханку, когда половину немецкого хлеба. Тайком, чтобы никто не подглядел. И ели мы их эрзац-хлеб по куску в день. Месяц или два это продолжалось, а как-то тот немец приходит и чуть не плачет – их в район Ржева перебрасывают. «Капут, убьют меня», - как поняла я, плакался немец.
В бане завшивела. Вши – они ведь как волки, ежели беда, сразу чувствуют. Свекровь керосином это паскудство выводила…
- Кабы можно вспять время повернуть… Часто веду мысленные споры со своей матерью. Не слушала тогда, что она говорила. Вот и прожила жизнь как бы в разнобой: подаёт тебе жизнь милостыню, а левая рука не ведает, что делает правая…  Прочила мать мне плохое замужество, считала несерьёзной, не умеющей своё скрыть. Её жизнь не баловала, так и меня не обласкала. А то, что в семье Матрёны Кирилловны меня «не хотели», с полной уверенностью заявляю.
Василиса Евдокимовна поджала губы. Она, чувствовалось, умела поджимать губы так, словно в любом разговоре думала ещё и о чём-то своём, помимо того, что говорила, и то каким-то боком касалось собеседника. Для меня, страдающего в это утро заторможенностью реакции, нет ничего коварнее выслушивать исповеди. Никак не могу сделать выбор. И любопытство, и снисхождение, и растерянность. И никто не может освободить от того, что является наказанием. А чем не наказание, выслушивать чужую маету? И не скажешь, мол, судьбе так угодно. Василисе Евдокимовне плевать теперь, кто как на неё посмотрит. Женщине приятно, когда на неё как на женщину смотрят. Не на всех же возвышенно смотрят. Перехвати взгляд, всё станет понятно: глаза объяснят всё гораздо лучше, чем язык. Хотя часто ловлю себя на том, что иногда, даже не глядя ни на кого, слух вполне заменяет всё недостающее.
Жду, когда разговор пойдёт о счастье. Счастье, счастье. Все его хотят. А что оно такое? какого оно объёма? Чем наполнено? Да стоит отнять-отщипнуть кусочек от этого самого счастья, не главное – второстепенное что-то, как счастье и не счастьем окажется. Тоска вылезет.
Не понимаю, откуда недовольство собой возникло. Оно было тем более странно, что всё происходящее не имело ко мне никакого отношения. Я занимаю чужое место. Другой кто-то всё это слушать должен.
То неправдоподобно хорошо, то начинает бродить смутное чувство. Это всё как бы в очевидном противоречии с нормальной моей жизнью. Это раздвоение. Мне бы о своём поведать. С чего бы вот я начал свою исповедь?
- Приятностей особых Матрёна Кирилловна не высказывала. Спасибо ей, семейно жить научила, опрятность привила, мои метания терпела. Хоть когда и наговорю лишка, и слезу пущу, но слеза не плакучая, а бабья-летучая, просто после неё в душе. А то ведь как, придавит камнем душу, - хоть в петлю. Баб много осталось, где на всех здоровых и целых мужиков найти. Кто до войны за мамкин подол держался, на тех после войны и женились. На нас, войной попорченных, и не глядели.  Если раньше парни девок выглядывали, то молодки после войны сами зазывали, готовы были бутылку на стол поставить, лишь бы кто пришёл, лишь бы кто не перехватил. Надрыв сердца и заставляет больное перевспоминать. Баба мужика завсегда простит, потому что нужен он бабе своей. А если между двумя одно мщение, хуже казанской сироты становишься.
Василиса Евдокимовна сделала рукой движение, будто отгребла от себя что-то. Взгляд её упёрся в пространство перед собой, до лихоты, кажется, судорога скрутила.
 - Что вот теперь, живу, как по пустому полюшку хожу. Ничего не радует. Все немило, пусто. Ничего мне не надо, ничем никто не обрадует. Это правда, не сразу наши отношения со свекровью в норму пришли. У неё своя беда, у меня своя. Сын как бы убит, муж пропал. Я – неизвестно кто. Смотрит долго, бывало, пустыми глазами на меня, как бы не понимает, не видит, кто перед ней. Сама стала похожа на какую-то птицу - сова не сова, монашка не монашка – нос крючком, круглые, как пуговицы, глаза. Платок до бровей, лицо сухонькое, волосы совсем седые. Она долго не брала моего сыночка на руки. Станет перед ним и смотрит. Боялась я её. Право слова - лешачиха! Я, честно сказать, не единожды проверяла, как у нас в деревне делали, пропускала её волос между пальцами, дула на него, глядела, скрутится-свернётся он или нет… Не скручивался… Не лешачиха она, выходило.
Чёрт его знает, все, и не только я, вороны, деревья, все, кажется, вслушиваемся в старушечье бормотание, а сам я с каждой минутой становлюсь тише и спокойнее, словно прикоснулся к чему-то святому, боясь его потревожить. В эти минуты не было во мне упоения страданиями. «Какая она жалкая и несчастная!»  Ни она не самая несчастная, ни я. Вот выскажется, и начнёт жить по-другому. Нажилась старуха, усохла, ей бы пасть и лежать, как святой, которой ничего не хочется: вся лёгкая, хоть в любую минуту к небу отходи.
Мне не видны были глаза старухи. Я видел, как напряжённо сжались её губы и как затрепетала на левом виске синенькая жилочка.
- А немец в покое не оставлял. И дорогу от снежных заносов нас выгоняли чистить, и дрова заготовлять. И стирать. Ко мне не приставали солдаты. На скелет походила. Кикимора из бани.
В той бане сынок и ползать начал, и ходить научился, держась за лавку. В той бане и жили мы и иногда мылись. Сынок не капризный у меня рос. Слёз много не было, понимал, на слёзы силы бесполезно тратить. Ох и серыми дни под немцами казались… Серыми, подобно сопревшей пряжи… То в одном месте что-то порвётся, на слёзы исходишь, то в другом – кого-то застрелят… Соседки соберутся у кого, вместе выплакивают своё горе, а моя Матрёна Кирилловна всё одна да одна. И я возле нее. Возле, но наособицу.
- Я, может, плохо рассказываю? Но когда всё вспоминается, всё становится важным. Вот земля… она всё слышит, кто как по ней ходит, кто как к ней относится, что говорит. Каждому она даст по заслугам. И примет она в себя, как ты того значишь, хочется, чтоб могила не обвалилась, ямой не стала.
Старуха посмотрела мне в глаза, о, она умела смотреть, будто выжидала. Теперь, ясное дело, всё не так, всё ерунда, а тогда, в прошлом, как-то всё было иначе: и небо, и люди, и переживания. И деревья не кособочились, будто девки порченые.
- Нет, сколь ни живи, а не освободиться от условностей. Каждый мой шаг под контролем был. «Блюди себя. Живи честно! Сынок придёт – спросит». Хорошо, что немец долго у нас не стоял, – прогнали. Немца прогнали, разорённое всё отстраивать нужно. В колхозе одни женщины. Сама Матрёна Кирилловна в колхозе без устали ломила, для неё не выйти на работу, трудодень не заработать – пиши, день пропал, и меня строполила. А что тот трудодень, - «голые палочки», хорошо, если полмешка ржицы в конце года дадут. Ну, лошадь бригадир даст огород вспахать. Дров из лесу привезти. Всё просить надо было. Чтобы прокормиться, Матрёна Кирилловна на своём огороде и убивалась, остервенелую жадность к грядкам проявляла, вырастить всё ухитрялась, излишек продать. А что касается хлеба… У-у…  Хлебная буханка вверх дном… такое начнётся… деньги от этого в доме перестанут водиться…
     Сидел я, слушал. Избыток моей душевной энергии где-то можно было применить на какое-нибудь общественное дело, а на кладбище, где ни профсоюзной организации, ни партийного бюро, тут вот этот избыток любви к жизни и обращался на созерцание своих внутренних устремлений: волнуют неизвестно как родившиеся размышления. Словно бы с высоты неба гляжу на себя. Почему старуха не спросит, была ли у меня любовь, у всех ли она бывает? Можно ли без любви прожить? Вспоминая прошлую жизнь, которая вдруг показалась большой и красивой, подумал, что редко кому удаётся прожить жизнь без любви. А счастливый ты при этом или нет… Странные у меня мысли. Нет, я не хитрован. И в мыслях я никогда не договариваю. То одно, то перескок на другое. Через какое-то время ненужным в своих мыслях себя чувствую. Никого не приглашаю разделить своё мнение, поскольку окружавшую меня подозрительность сразу бы раскусили. Знаменатель мой совсем другой. Каждый человек – дробь, в числители поступки, в знаменателе – намерения. Контролировать знаменатель особо нужно. Всему когда-то приходит конец.
     Неудачники – они такие, они прячутся за воспоминания, надеясь, что никто не догадается в прошлом их искать. А нет бы в глаза пристально вглядеться, в глазах много переживших стоит немой крик боли. В воспоминаниях же никто ничего не делает, лишь пытается объяснить, маскирует ошибки и упущения, в конце концов привыкает и забывает то, что волновало. Я теперь стараюсь держаться так, будто никакого оступа в моей жизни не было, не хочу довериться обману, я не хочу позволить никому жалеть себя. Хотя не могу представить, что у кого-то появится такая потребность. Все всё правильно понимают и чувствуют, но как только начинают стараться обнародовать чувства, сразу это свидетельствует о глупости и ущербности.
     Что вот такого необычного я могу сообщить этой старухе? Стремительному, головокружительному вихрю, увлекающему её в неведомую пустоту прошлого, я не помеха. Ничего такого особого со мной не было. А если и было, то, во всяком случае, не то, о чём можно говорить в эти минуты. Беззвучен всплеск воспоминания. Похожу на человека, которого кусает комар, но терплю, жду, когда прихлопнуть и зуд, и комара можно будет.
     Мысли безостановочно вылезают откуда-то, выписывают в воздухе кренделя и петли, сцепляются друг с другом. кувыркаются, словно воздушные акробаты. А толку! Нет у меня неуёмного проворства в мыслях. Куда они могут завести? Голова не успевает руководить языком.
     Нет, всё не так просто. Определённого рода предчувствие присутствует. Я ли, душа ли - всё застыло в предощущении, должен услышать что-то необычное. И Васёна подсела неспроста, и я согласился слушать не просто так. Впору глаза зажмурить, голову ужать в плечи, того и гляди домовой зашарит по телу, стукать по вискам начнёт. Воспоминания старухи должны своротиться на что-то, поразившее её теперь. Словами выразить свою обиду или что-то волновавшее, не так-то просто. Чувствует: виновата! За что? За всю её жизнь, которая могла быть иной? Чего-то не хватило для неё… Так и меня тоже гонит вина посидеть у могилы, я тоже чего-то недодал жене. Грёзы не проходят бесследно. Неясное чувство тревоги то отпускает, то приступает к самому сердцу. Внутреннее беспокойство, которое не позволяет поверить в благополучие, живёт отдельным состоянием. Вмиг смялось настроение. Запнулся в мыслях, словно пролистал черновой вариант жизни.
     Выходит, качаемся оба на всплеске воспоминаний, не хочется прекращать медленное продвижение по памяти. Давнишнее, так получается, нет-нет да и вывернется, вот и крадёшься от одного события к другому. А нет, чтобы добежать до чего-то, да смахнуть бы отягощающее в сторону, а не выходит. Как на вокзале жил… Сам себе перестал нравиться, кто такого оценит? Мёртвые принадлежат мёртвым, живые – живым.
     Что я из детства помню? Что особенное? Школа, - так школа, временный этап по дорожке стадиона, именуемого жизнью. Моё детство после войны прошло. Отучился-пробежал, и дальше беги-шагай, ползи, только уже не по гладкой дорожке, не под присмотром учителей, а через рытвины и ухабы. А вокруг крики: «Пошевеливайся. Не останавливайся. Обгони. Давай-давай…» камнем давят душу воспоминания. А душа, что, - она всё, что есть в человеке. Если она заболит, солнышка не прибавится, всего разламывать станет.
     Давай-давай… А что давать? Чтобы давать, сначала что-то приобрести нужно, да распределить, что для себя, что на сторону. И без спешки. Куда торопиться, если впереди финиш-конец?
     Всё со временем теряет свою изначальную сущность. Всё, хранимое под спудом годов, утрачивает значимость. То, что возникает в памяти, оно - отражение, всего лишь немое свидетельство минувшего в меняющемся свете времени. К этому можно добавить, что и воскресить, и самое первое чувство, и мгновения счастья, сколько ни пытайся, не получится.
     Почувствовал облегчение. Не жизнь старухи препарирую, не себя рассматриваю, а кого-то другого, соединившего в себе нас обоих.
     Помню, помню… Дом помню с высоким крыльцом. Двор – травяная поляна, дом напротив. Тропинка вдоль заросшего буерака, ведущая к полуразрушенной церкви, чёрный камень с жёлтой полосой – пацаны говорили, что под этим камнем зарыт глаз Кутузова, а полоса – след слезы. Здание детского сада за нашим огородом помню. Ходил в него сам, или водили – это не помню. Было мне тогда года три, может, меньше.
     Грядки, помню, копал, крапиву поросёнку резал, корову помогал пасти, когда наша очередь подходила. На мотоцикл мечтал заработать.
     Почему теперь, вспоминая, нет-нет да и приходит мысль, что всё пережитое я могу снова когда-нибудь прожить. Ничего там особенного нет. Кольцо жизни сомкнётся, и снова всё повторится. Предчувствие железной хваткой начало сдавливать мозг. Никак не удавалось рассмотреть, что со мной будет потом. А нет, нет благодарности к прожитому. Нисколечко.
     Потом… Может быть… Люди очень часто путают истинные и мнимые ценности, они предпочитают внешнее внутреннему. Уступить в каком-нибудь споре вовсе не стыдно. И все, и я прячусь за эти словечки. Зачем вместе со старухой эти попытки влезть в прошлое? Неужели ощущения пережитого не пропадают, неужели они лихорадочным стуком сердца отзываются? Для чего? Не собираюсь же я праздновать именины первой любви… Всему когда-то приходит конец.
     Предвестие конца – желание почесать зуд и что-то вспомнить. Всё на личном опыте познаётся. Эх, был бы я волшебником… колодец с живой водой, молодильные яблоки… сделал бы так, чтобы… никаких воспоминаний. Калеки мы, калеки, инвалиды истории.
     А старуха, Василиса Евдокимовна, прожить снова свою жизнь не мечтает. Нет, она другого хочет. Это вошло мне в голову. Надорвалось её терпение. Они, женщины, гору своротить могут, всё могут простить в одном случае – если это делать надо ради любимого или ради своего счастья.
     Как подумал про личный опыт, во рту всё пересохло, все слова намертво где-то застряли. Могу кивнуть и не более.
     Кивнуть на что? На то, что старался относиться ко всем по справедливости или на то, что выяснением отношений старался не заморачиваться? Только начни, как одно потянет другое, зуд разоблачений не остановишь. Дурацкое состояние. Снаружи смиренное, а внутри всё бурлит. Перестаёшь понимать, что верно, а что неверно, отсюда чувство беспомощности, растерянности, одиночества. Полное отсутствие понимания, что делать, что говорить. Спасаться надо, а понятия нет, куда бежать.
     Пауза, в которую старуха передых делала, часто затягивалась. Никак старуху даже про себя Васёной не мог я обозвать. Язык не поворачивался.
     Чудно. Понимал, что, выслушав Василису Евдокимовну, ничего не изменится, жизнь не станет лучше, а люди – добрее. Мне-то чего по любым пустякам волноваться? Я-то расстояние между чувствую. А пошто чувствую? а по то, что думает человек одно, говорит другое. Душа у него мнётся, морщится. А в тех морщинах недосказанное копится. Неовеществлённая недосказанность, тихая она и незаметная.
     Не худорукий. По жизни я всё умел: умею ловить рыбу, копать землю, терпеть жару и морозы… Умею отмалчиваться. Приходилось рисковать… А вот умел ли я по-настоящему любить, - это вопрос вопросов? Как это – по-настоящему? Когда живёшь, всё вроде понятно. В той жизни с людьми знакомился, друзей находил, а почему от рассказа старухи ожидаю подвох? Почему что-то мучительно отяжелило грудь, как при недостатке дыхания. Так и тянет помотать головой. Что-то живёт во мне как знание, как тихая причастность к чему-то особенному. Виной живёт.
     С трудом выбрался наконец-то из лабиринта размышлений.
     Всё в жизни – будущее, всё ведёт к разочарованию. Отсюда ощущение беспомощности. Смотрю и ничего не вижу, слушаю, но не слышу. Большинство так живёт. Вроде, кроме старухи, ни души кругом, но спиной, затылком, кожей ощущаю, что кто-то пристально на меня смотрит. Ощупывает. Всё это на нервы действует. Текучее что-то во мне есть, нестойкое. Вот оно и клонит на сторону.
     Мне к какому большинству себя отнести – к большинству большинства или к большинству меньшинства? Большинство будущим не интересуется, страшно заглянуть за горизонт, а вдруг там всё плохо. Спокойнее жить, когда ничего не знаешь. Смелости во мне мало.
     Вон, взять ворону. Птица бестолковая. А у неё каждую весну начинается новая жизнь, новый партнёр. Вместе гнездо строят. Птенцов выводят. Летать их учат. И никакой переживательности за то, как они будут пищу добывать, где, на какой помойке смерть найдут… А мы, люди? Разумом нас наделили, а зачем?
     Бормочет старуха… Зачем мне её откровения? Может быть, в далёком далеке кто-то не оправдал её девичьих надежд - не на счастье, довольство или что-то в этом роде, на ласку не оправдал, так она из меня выцарапать всё то намерена, чтобы я пожалел… А может, ей страшно доживать оставшиеся дни?
     - О-хо-хо, - вздохнула старуха. Словно прочла мои мысли, выдохнула. - Кого, кого нам бояться? Разве только самих себя… Мне бы только два глоточка с самого донышка жизни допить, в которых счастье моё купалось. Не грешила я – просто жила! Вроде, не в чем мне каяться. Бог не должен быть на меня в обиде. Не особо дружно я с ним жила, чего уж там… А сынок, что, видимо он был слишком послушным и сыном, и мужем.
     Споткнулась на последней фразе. Замолчала. Лицо её потрескалось от улыбки. Вот ведь жизнь, сперва надо потерять, чтобы потом спохватиться. И озноб бить начинает, и по ночам вскидываешься ни с чего, и сердце сжимается. И к смерти начинаешь готовиться. Умирают люди по-разному. Но только смерть не должна обезобразить человека, чтобы мука не осталась на лице. Достоинство должен человек с собой унести. Василиса Евдокимовна достойно себя ведёт. Сравниваю с собой. Живёшь-живёшь, а для себя так и не живёшь.
   - Живите долго, вы ж никому не мешаете… Болеть болейте, а не помирайте… Назло всем.
     - Я и так долго живу… Пенёк долго из земли торчит, а толку-то… побег пустить не может. Мне много ли сейчас надо: мякишек хлеба да местечко на небе…
     Василиса Евдокимовна снова замолчала. Да и о чём ей говорить, если до этого запас слов выговорила. Говорить по-особенному, чтобы необыкновенность её прочувствовали, чтобы переживательно вышло, она не умела. Не умела, а может, не хочет. Давно, наверное, зареклась провозглашать истины, которые открыла в давешние годы. Прошлое не отскоблишь, не обиходишь как нужно, стоит маленько там подтереть, немножко приукрасить, - вот оно и засверкает по-новому. Не засверкает…
     Как мне захотелось ногой очертить вокруг себя круг, обозначая собственную неприкасаемую зону.
     Сидел я до этого как бы в сладком забытьи на грани сна и яви. В голову лезли обрывки каких-то разговоров, лицо жены, какие-то другие лица, всё это путалось, исчезало, таяло, таким сладостно-томительным был миг забвенья. Будто плавал, как соломинка в стоячей воде. Невесомо и тихо плавал. Иногда рот кривил, когда как бы надкусал кислые яблоки-мысли, готовый их выплюнуть. Перебирал в голове всё, что способно было облечься в непроизносимые слова, фантастические картины перед глазами возникали, пережил в минуты тишины и одиночества не только то, что было и есть, но и то, что ещё предполагалось.
     С меня, как с сухой луковицы, шелушась, пережитое опадало. И нате вам, бредни выслушивать надо! Нет бы сразу Василиса Евдокимовна сказала, что её волнует, а она мнётся, и не потому, что не хочет, а привычка такая. Так и я сам, бывало, прищурюсь с блатной насмешкой, смотрю на собеседника долго и значительно. Не мигая, как змея. Тоже выработал приём воздействия. Не для всех он, но есть.
     Думаю часто одно, а говорю другое. Покорился судьбе. А как не покоряться, если на ладони судьба выписана. Всё с рождения. Что предначертано, того не миновать. Надо ждать. Надо жить весело, открыто. Так не бывает на свете, чтобы к человеку его счастье не пришло.
     А кого предначертанное первым затрагивает, того, кто постоянно с краю или того, кто в середине?
     Думается, такие как Василиса Евдокимовна, они в середине находятся, из середины их легче вытащить. Кто в середине, он вставлен, но не скреплён с соседями. В середине каждый с краю. Если кого и виноватить, то только себя нужно. Жизнь, она на то и жизнь, что ты можешь предполагать, а жизнь распорядится так, как ей надо. Что сломалось, - прими и живи с оглядкой. Правда, потом из оглядок воспоминания на прошлое вырастают, но тут нужно перемогнуться.
     Что с краю, что в середине, - лишь бы не затеряться в настоящем. Не держать ответ перед настоящим. Настоящее любого стопчет-сожрёт. Настоящее разрушить может всё. У настоящего пристальный, цепкий взгляд, оно будто ощупывает тебя руками. Оно как бы говорит: от того, что произойдёт в следующую секунду зависит будущее. У настоящего прищуренные-медлительные глаза, они выдержат любой взгляд. Настоящее заставляет задуматься над тем, какое огромное значение в жизни имеет простая случайность: перехватил взгляд, познакомился, выжил, голодной смертью не умер… Всё – случайность! А какое огромное значение всё это случайное заимело, то пусть кто-то этим озаботиться. Гнилушками светиться случайному зазорно.
     Чтобы вспомнить, надо пережить какой-то момент. А иначе пустота будет отзываться в памяти эхом. Пустота не умеет разговаривать нормально, она поучает, изрекая избитые и скучные истины. Она вечно чем-то недовольна.
     Тихо думаю. Никому в голову не придёт, что у меня есть какая-то корысть, какой-то свой интерес. Выдавленные житейские истины действуют парализующе, не понять отчего нервная дрожь возникла, должно пройти какое-то время, чтобы смог очухаться, одуматься, выбраться из-под неотразимых мыслей. Мои мысли – убожество.
      Василисе Евдокимовне нужно отвести душу, наговориться на целый год вперёд. Ей, бедной, и обмолвиться словом не с кем. Страшно ведь, когда к старости никого не осталось из того времени, когда счастье вроде было. Может, тот отрезок жизни, который хочет воскресить-вспомнить Василиса Евдокимовна, может, он и не таким был, может, его вовсе не было? Может, одиночество теперешнего отчаяния придаёт значимость свершившемуся когда-то? Может, не надо её слушать? Никто человеку не поможет, если он сам себя на помощь не настроит, не воспитает это в себе. Одним целым надо себя чувствовать. Жизнь – опыт, добываемый в мучительном поиске.
     Если кто-то навязывает кому-то свои чувства, свои мысли и заставляет переживать, то, значит, он не уважает чувства другого, отказывает ему в способности думать. Или край как болезненны воспоминания, не по правилам жизнь прожита.
      Не понимаю, откуда приходит страсть прочувствовать всё сначала?
     Рой моих мыслей, как рой вечерней мошкары, который предвещает завтрашний солнечный день. Толчётся и толчётся рой на одном месте. И снова как бы на исходную позицию:
- В бане той войну пережили. Пообносились, пооборвались, но выжили. Думали, война кончится – заживём. Где там… Мечтали об одном, а вышло… Всё кругом разбито, разграблено. И мужики-то с войны другими пришли… кто пришёл… На коровах пахали, лопатами землю ковыряли. За трудодни-палочки в колхозе корячились. Граммы на трудодни получали. А налоги? Кур завёл – яйца отдай, молоко отнеси… Вот и ходили в лес за черникой и грибами да на болотах клюкву брали, сдавали её заготовителям. А иначе откуда деньгам было водиться?
     Как на волнах жизнь прошла. Дом… на своём огороде убиваешься, стараешься пораньше встать, попозже лечь, бежишь на ферму коров доить. Колхоз сеял рожь, садил картошку, капусту… и тут надо было работать.
     Избу кое-как подлатали, крышу помогли покрыть добрые люди. Но моя Матрёна Кирилловна шибко маяться начала, никак не могла поверить, что сын пропал без вести. Гром заворчит, для неё это отголосок войны – Михаил там воюет. Для неё лешаковая война не совсем ещё ушла с земли. «Секретное задание выполняет. Приедет скоро». Совсем помешалась: с вечера лампу на подоконник к окну, которое на дорогу выходило, поставит, фитилёк привернёт, огонёк едва виден, и сидит до середины ночи. Ждёт. Чтоб не заплутал сын в темноте, чтоб в темноте свой дом не минул. Чуть брякнет где, к двери бежит. И меня наставляла, чтобы себя блюла, чтобы ни единого плохого словечка про меня никто не сказал.
     Курить самокрутки стала, дымила что настоящий мужик, пыхает, обдавая лицо едким дымом. Курит и молчит, не изменяя лица. Какая-то отрешённая стала, будто вслушивалась и всматривалась во что-то, что пролетало мимо, никак не задевая. Ходит, что тень по избе, в длинной юбке, тяжёлых башмаках. И всё молчком. И она свыклась с собственным молчанием, и я. А то станет перед иконой на колени и меня заставит. «Молись за мужа, чтобы господь вернул его. Молись не за себя, за него». В молитве на равную ногу себя с богом ставила. Вот ты послушай её: «Господи, отче наш, царю небесный… Да будет воля твоя. Ты пошто так делаешь? Ты пошто болеть сердцем заставляешь?  Война давно кончилась, куда ты стопы мужиков наших направил? Или я уж такая грешница. Может, я и нагрешила, а Мишка причём? Ребёнок он не виноват… А Васёна… Она ведь ждёт. Ты должен сочувствовать, господи. Ждём, ждём царствие твоё. Во веки веков. Аминь».
     Так и жили мы с этим «аминь». Надвинешь на лицо платок – старуха старухой. Никто меня не замечал, ни о чём не спрашивал. И всё молчком, - добавила баба Васёна. – Послали – пошла, что велели делать – делала. Если б не сыночек, разговаривать разучилась бы. А сын что, пузо зелёным горохом набьёт и рад.
     Сидела баба Васёна, задумчиво смотрела то ли в себя, то ли в сторону, мне показалось, что глаза её стали влажными. Слёзы-то поди основные за жизнь высохли, но донные, роса колодезная, что скапливаются сами по себе, проблеснули. Печально опустила голову баба Васёна. Как много можно сказать, не промолвив ни слова. Нет у человека кошачьей интуиции, чтобы, попав в переплёт, сразу начать искать выход, он вместо этого начинает думать, а это плохо. Начинает придумывать для кого-то достоинства, которыми тот не обладает. На том свете всё, мол, зачтётся.
     Обычно воспоминания скользят по поверхности. Интуиция подсказывает, что так спокойнее. Слишком близко приближаться и воскрешать пережитое нельзя. Шутку иногда подпустить нужно. В шутке витаминов куда больше, чем в колбасе. А так, кто его знает, как и чем всё отзовётся.
     Я вот тоже, спроси меня, как жил и живу. тоже. наверное, ляпну, что жил нерегулярно, но с удовольствием. Какая часть из двух будет правдивой, а чёрт его знает. Я теперь могу позволить так изъясняться. Василиса Евдокимовна тоже может фривольничать, рассказывать про замужество без любви. Уровень влюблённости имеет тенденцию снижаться: завтрашняя ценность много меньше будет сегодняшней. Важно остановить процесс падения. Завтрашний я буду мудрее сегодняшнего, но и вреднее. 
     Слово, оно такую тяжесть и власть имеет, оно может за сердце взять, может и развеселить. Я не разглядел, куда устремлены глаза были бабы Васёны. Говорят, что глаза вообще-то выражают работу мысли, а вот глаза старушки ничего не выражали. Важно не усложнять то, что было сложным.
     - Голодно после войны жили. Все окрестные ребятишки весной «паслись» на лугу. И мой с ними. Съедобные травы искали. Всё тянули в рот: горькое, сладкое, всё пробовали. Мой как-то прибегает и спрашивает:
      - Мам, а зачем цветы растут, их же есть нельзя? Ромашек полно, а они невкусные? Зачем невкусному расти?»
     - Так для красоты цветы растут.
     - Лучше бы росли для еды.
     - А то как-то прибегает чуть ли не в слезах:
     - Мам, а папка, что, у меня немец?
     - Кто тебе такое сказал?
     - Никто…
     - Трудно жить вперёд, - задумчиво сказала баба Васёна, - а вернуться назад… в сто раз труднее. А про немца, так это аукнулось: кто-то подсмотрел, что молоко-то мы на хлеб меняли… Нет, мой сынок два куска хлеба в рот не пихал, за стол вперёд всех не лез… Вспоминаю, а как бы и выдуло у меня всё нутро, словно мою печь протопили, а вьюшку закрыть забыли – выстыло всё. Что за жизнь: встану, а уже и не помню, снилось ли что или нет, спала или снова спать ложиться надо. И слово молвить не с кем… Теперешнее как отрезало, всё вспоминается прошлое. Нонешнее не сразу всплывает в сознание...
     Подходя к пределу, пуще всего хочется сторожить свой распорядок. И независимость стережёшь, и виноватое выражение прячешь. И вздыхаешь меньше. А вздыхать каждому есть отчего. Что может быть хуже, когда не в себе.
     - Какое это счастье, что свой дом уцелел, под защитой его стен жили. Кто без вести на войне пропал, тех в герои не производили, ничего за них не давали. Так и те, кто просто погиб, кто оставил детишек после себя, он не принимал участия в их судьбе, не приносил в дом копейку, - всё на вдовах. Свекровь мужа да сына потеряла, я – соломенная вдова с мальцом на руках. По сути… никто… Ай, да ладно… половина баб в стране так перебивались. Сытно не ели, но и не побирались. И всё бы ничего, но с некоторых пор во сне, по чудному, часто стала видеть Михаила, и руки его стала чувствовать, как они шарят по телу. А то снилось… обочь дороги канава, сидит он на земле, кровь течёт по руке, а он рвёт рубаху, рану перевязать надо. И я как бы хочу помочью что-то сказать, рот открываю, а себя не слышу, хочу ему подсобить, а он меня, как и не видит. Бормочет что-то в пустоту, а я слов разобрать не могу, не слышу. Проснусь, пытаюсь, вспомнить всего - не могу, а что явственно про сына говорил, что-то, как побереги сына, что-то вроде этого, - это отложилось. С этим и просыпалась.
     Плохо без мужика бабе. Плохо ребятишкам без отцов расти. Если в войну как-то старались кучей сбиваться, то после замирения все врозь стали выживать. Каждая, у кого муж пришёл, оберегать своего стала. Бабы да девки, да подраставшие парни, да те немногие, однорукий бригадир да дед Петрок на конюшне, вдовы побойчее перед ними и красовались. В работе да слезах так вот годы наши бабьи и проходили. Вот назвала себя бабой, а какая я баба была – всего два раза с мужиком спала. И не понять с чего ревела ночами. Зависть шевелилась к тем бабам, к кому хоть израненный, но живой муж вернулся. Парнишки для молодых девок подрастали, а такие как я – на нейтральной полосе контуженные остались… Никто нас выласкивать-вытаскивать не собирался. Честно скажу. один раз подступил ко мне командированный в колхоз. Ни шевельнуться, ни вздохнуть вольно не давал. Целовал, как змеёй жалил. В глазах темно, а внутри костром взялось. Ох эта бабья слабость.
     Тяжко было пустоту носить. Никто меня замуж не звал.  Неодолимо хотелось любить кого-то и чувствовать, как и тебя любят и ласкают, говорить кому-то нежные слова. Вот и давила слезами в себе неизвестно откуда взявшееся желание. Из девок да сразу в не пойми что, в маету. Сложить все счастливые минутки, так в пригоршне то счастье уместилось бы. Повоешь, и легче станет. Нет, я криком не кричала. Тоскливо без мужика жить-то было. Моченьки нет, как тоскливо. Хоть бы какой завалящий завёлся.
     Надолго установилось молчание. Как-то осознал, что отношение к женщине разным бывает, но, что точно, в конце концов должно проявляться милосердие. Не просто милосердие, а холодный, оценивающий расчёт. Слушаешь, вроде и не смотришь, а стоит вскинуть глаз и моментально начинаешь взвешивать сказанное: стоит ли пожалеть или осудить, достойна она моей копеечки-жалости.
     Старость должна быть светлой, что ли. Очищенным человек в старость должен войти. Без шелухи, без наносного, с тем, какой он есть на самом деле. Ничего про себя держать не надо. Иной думает, что других обманывает, если одно думать, а говорить другое… Куда там… Этим он себя обманывает. А какой каждый есть на самом деле, каков он в серёдке? То, что в серёдке, то и мучает…
     - Я не умираю, потому что не боюсь смерти. Всегда буду жить. Укором… Ты сколько раз любил? - без перехода спросила старуха. Я поймал её взгляд. с неопределённым выражением был он. – Первых всегда любят сильнее… вторых, наверное, больше, чем третьих… а потом наступает отчуждение…Доживи до моего возраста, до полного безразличия.
     Мир обеднеет, сузится от потери каждого, потому что человек боится пустоты, боится лишиться тех, кто вошёл в его жизнь. Но ведь если когда-то подлость совершил, казалось, зажил её навсегда, забыл о ней, а почему в немощи она даёт о себе знать?
     Сама ли Василиса Евдокимовна обманулась, жизнь ли её обманула, но, как и всякий человек, она сама содействовала обману. Делала ставку на что-то, мол, счастье упускать нельзя, «минуточка, но моя», ждёт её разнообразная, полная кипения страстей жизнь. Но человек зависим от того, что творится за дверью его жилища, злая воля скребётся-дожидается, не бутылка или коробка человек. Из него не выльешь, запрокинув, содержимое, не вытряхнешь накладенное, не заменишь по желанию что-то на что-то.
     - Вот же дура, глупота полная, сок из мозгов выжало… И чего плету…
    А мои мысли текли и текли… Лучше, как жить, - прожил день – перевернул страницу, и забыл, а когда вот так пытаешься пролистать толстенный том сразу, пытаешься схватить что-то главное из уже поблёкших строчек дней – воспоминания, конечно, оставят саднящую боль. Не боль утраты чего-то, скорее, интонация прочтения слов ускользает, знаки судьбы не так расставляются. Лучше ведь живым каждый день по цветку сегодня получать, чем не видеть, как потом охапки и венки могилу обсыплют.
     Каждому дана надежда… Надежда на что? Скорее всего, на ожидание… Но ведь сбывается всё не всегда и не у всех… А в этом и есть суть жизни – ждать.
     В словах Василисы Евдокимовны крылась боль, загадка и ещё что-то. Я закурил. Старуха долго и странно смотрела на пламя спички, словно боялась, что брошу её на могилу, искусственные цветы пожгу. Когда спичка погасла, и я сунул её в коробок, Василиса Евдокимовна сказала:
     - Дай-ка и мне закурить… Горечь во рту хочется почувствовать, дым пустить… Когда подопрёт, успокаивает.
     Курила Василиса Евдокимовна неумело, но видна была уже и привычка.
     Ко всему человек привыкает. Всю жизнь можно ставить вопросы и отвечать на вопросы, докапываться до истины, но, бог её знает, в каком виде эта истина явится. Ведь правда жизни будучи рассеянной и по времени, и в разных случаях и обстоятельствах, когда-нибудь сама соединится и оглушит чьим-то признанием. Пытаюсь припомнить какие-то особые мысли, которые, как мне казалось, очень важны были и которые надо обмозговать, но вместо них назойливо лезет не пойми что. Слух напрягается. Становятся слышны какие-то шорохи. Вроде тысяча дорог перед тобой: живи для себя, расти сына или дочку, но почему-то с удивительной непреложностью жизнь ставит на не самую худшую, но и не на магистральную колею, на заезженную бедами колею, другие как бы теряют смысл, и тащишься по ней. Клянёшь и тащишься. Оглянуться, что-то переждать, - нет времени. Нет возможностей. А откуда им взяться, если исходная позиция даже не кочка, а овражек, из которого сначала выбраться нужно, чтобы потом зашагать. Вот тайно и завидуешь лёгким жизнерадостным людям. У них всё просто, весело, они не знают печальных минут и душевных затруднений, не знают тошного одиночества. Скрывают или прикидываются, - у кого как. А твои тайные желания всегда разбиваются о какую-то преграду, и ничего с этим не поделаешь. Система всегда выше человека. Не получается быть счастливым чужим счастьем. Чужое счастье… что говорить, случается, урвёшь кусочек, но больно оно болезненное и скоротечное это чужое, после наваливается ненависть ко всему. Беспощадная штука жизнь, а зад он что, зад всегда себе место ищет. Кому - к лицу молчать, кого – говорить тянет.
     Слушаю, копится во рту горечь. Что-то вязкое, из того – невозвратно потерянного. Что-то было в жизни единственно важное и главное, но что, никак не пойму. Физиологическая совместимость толкает человека к человеку… Она же и разъединяет, та же человеческая перевёртыш-несовместимость. Копится, копится. До конца жизни остаётся личное прошлое. Вроде, без него можно обойтись, отмахнуться… ан нет, напомнит оно.
     - Моя Матрёна Кирилловна не долго пожила после войны – убралась к сыну и мужу. И вроде как облегчение для меня наступило: никто не одёргивает, никто не наставляет, не следит, и вжилась, привыкла я как бы в своё горемычное существование. Остались мы с Мишкой вдвоём. Парнишка хорошим рос. Учился, правда, так себе, шалопайничал, так не в кого академиком ему быть, уважительный, не баловник, - а что ещё для матери нужно. Помогал мне во всём. Ласковый, телок-телком, хотя и дичился временами. Про отца не спрашивал. Вообще малоразговорчивым рос. И друзей у него, закадычных, по - моему, не было. На особицу в компаниях был. В деревне как, всё на виду, отдельных комнат нет. Мы и в бане-то мылись все вместе в полумраке, при свете фонаря «Летучая мышь», без всяких там задних мыслей. Стыда или чего там как бы и не было: и воды меньший расход, и спину потереть кому было. Потом, правда, когда Матрёна Кирилловна умерла, само собой, Мишка подрос, по разным углам обосновались: он в своём, ближе к оконцу, я за полком, в тёмном углу полоскалась. Я и приходила в баню к тому времени, когда ему спину потереть нужно было. В холстяной рубахе тёрла. Я ему спину тру, а у него… ему неудобно. Засмущается. Да не смотрю, не смотрю, бывало, скажу только: «Растёшь, сын. Скоро женить буду». А он мне: я жениться не буду. И он мне спину тёр, когда уходил. Залезу на лавку, сожмусь в комок, суну ему в руки мочалку, три, а он, ростом уже выше меня, что уж говорить, парень, возраст такой, ему к женскому телу прикоснуться – в жар бросает. Я ведь не гляди, что теперь кожа и кости, согнуло всю, а тогда пофигуристее была, налитая телом. Я ему три, давай, а он надавит чуть сильнее, да спросит: «Тебе не больно?» Где там больно… Ласковые руки у парня были. Выходило, мучили друг друга. Домывалась, а потом стирка… Всё как обычно. А когда ему пятнадцать исполнилось, всё и случилось. Как так вышло, что не на скамейку залезла, чтобы спинку потёрли, а облокотилась… Ну, сам понимаешь… Я застонала… А он… опять своё: тебе что, больно? А вечером я и позвала его к себе… Чего там, если так всё вышло… Голова понимает, а телу не прикажешь…
     Как давно всё это было, как давно!.. До чего же вязки эти грустные воспоминания, задумаешься, да и опнёшься о призрак былого.
     Что у меня есть, чего лишилась – я теперь понимаю. До винтика на сто раз разобрала свою жизнь. Разложила, а жизни-то и не было. Всё украдкой, всё опаской. Что мне когда-то нравилось, не люблю об этом говорить. С одной стороны, с другой стороны… Знаешь, Сергей Васильевич, пожалуй, одна сторона должна быть особой. Цельных людей уважают. Цельному человеку смириться с обстоятельствами легко. А таким как я… поставила меня жизнь в колею, жила-ползла к выходу. Проползла сколько-то, меня снова, как бы, перенесло к началу, на прежнее место. Вот и копошилась на этом отрезке… Ни детей, ни любви… Хотя вру, сыновья любовь была. Не мужская, не оглашённая, не как в омут с головой. Телом любила. Меня самой как бы и не было. А я надеялась на исключение, в игольное ушко счастья пролезть хотела.
     Слушаешь чужое, будто развязали перед тобой сложенные когда-то в тугой пакет письма, какие-то старые бумаги, то, что осталось от молодости. Раньше перебирать было недосуг. А вот с чего-то потянуло, затаённая мысль толконула – надо уважить память и чувства. Были ведь чувства, было что-то значительное.
Строчки выцвели, расплылись. И межстрочья своим особым чем-то наполнены. Не всякий раз читаемым. Читаешь, спотыкаешься на каракулях.
     Никак не отделаться от чувства несоизмеримости: как хочется, и что получилось. Как бы сделался оторванным, обособившимся от своей жизни. Что моё по сравнению с этой краденной любовью? Осудить? Фыркнуть. Припечатать словцом. А я смог вот так бы выговорить боль?
     Как бы начал тонуть в чужом. Чтобы не выдать подлинное состояние, стараюсь отвести глаза. И что странно, когда вновь посмотрю, кажется, что рядом сидит другая женщина. Всё то, но другая. Глаз замечает, но в помутнении, в непонимании. От праздного любопытства. Происходит перемена незаметно, её «я» постепенно заполняет всё кругом, оно твоим «я» с предчувствием чего-то становится.
     Ничто так не делает женщину женщиной, как осознание ею вины. Всё равно перед кем. «Ты не должен на меня обижаться! Осуждай, - пожалуйста. Это право мужика. А мы, женщины, все мы хотим любви. Необыкновенной любви. Привязанность нас мало устраивает».
     Конечно, льстит, когда парень присохнет. Показная сдержанность будоражит. Мысль о том, что счастье может обойти, холодит сердце.
     Гадай, что отчего, почему… Похлопать по плечу – одобрить, а как она оценит это, как снизошёл или по-другому? Обидится, ведь. Я бы обиделся.
     Вот Василиса Евдокимовна сама раскрылась передо мной. Посчитала меня человеком с искрою божьей, значительным. Я-то себя лучше знаю. Вся моя значительность держится на один раз и навсегда взятого собственного тона, а встряхни… голый пшик.
     Её никто нигде не ждёт, и меня, увы, не ждут. Какие могут быть притязания? Сижу, слушаю. Чувствую себя словно после операции – чего-то лишился. Опереться не на что. Хоть бы кто костыли всучил. Опёрся бы на них и пошёл. Чего в этой жизни не случается, каких только вывертов у жизни не бывает. Что не так, - уходи. Она ведь никого не обворовала, никого не убила, не предала, не обманула… Природу свою не обманула… А если и обманула, если в чём-то доверилась чувству, если страсть оказалась сильнее рассудка?
     Судьба. Всё можно на судьбу списать.
     Сказать по правде, ко всякого рода живущим не так, во мне живёт помимо моей воли и сознания жалостливое и в то же время брезгливое любопытство. Я знаю, что это нехорошо. Хочется, как кошке, намочившей лапы, стряхнуть брызги.
     В пух и прах проигравшимся себя почувствовал, не объясняя жизнь ставит под власть морока, который подчиняет себе, указывает дорогу, которая поворачивает не в ту сторону, и возвращает всё на круги своя за спиной не по своей воле.
     Потом, много позже, к чему-нибудь обязательно придёшь, если придёшь, а пока без ничего как бы вживляешься в иной мир. И все эти уверения, все эти «никогда» всерьёз принимать нельзя. Возникла пауза – родилось подозрение. Не азарт, а жизнь каждого игроком делает: поставить на кон поменьше, а отхватить куш побольше. Это ж какую дублёную шкуру надо иметь, чтобы спокойно наблюдать за тем, как живут-играют другие, когда ставят на кон последнее?
     Сколь ни ломай голову, а не угадаешь, какую карту подсунет жизнь. И краплёной наделит. И, так получается, огромные куски жизни, которые когда-то считались важными, как бы выкинутыми оказываются. И ты в этом не виноват… И никто не виноват… И к чему была вся суета жизненная?
     Прищурилась жизнь на меня с блатной насмешкой откуда-то сверху, смотрит долго и значительно, не мигая смотрит. Такой испытанный приём воздействия у неё. Что-то важное увидеть для себя хочет.
    И почему так, начинает щемить, переживаешь задним числом то, что когда-то не волновало? Василиса Евдокимовна озаботилась, что жила с сыном. Теперь озаботилась. Нет в живых никого, кто когда-то пальцем показывал, а её совесть мучает. На исходе жизни. Почему? Жила ведь в ожидании чего-то волшебного. Все эти ожидания… гонка за счастьем и достатком. А у меня… дурацкая готовность воспринять откровения, попытка оценить… А в конце концов все оказываемся у разбитого корыта, нечего предъявить оказывается. Что и остаётся, так посмотреть в небо. В себя смотреть, чтобы познать себя, тошно. Себе всё чего-то не хватает: времени, денег, внимания других, квартиру хотелось иметь большую. Вот и выходит, что есть, того мало, а что по-настоящему надо, чего у меня нет – о том я не знаю. И никто не знает. А отчего так, я вот редко стал смотреть на небо. Забыл, каким высверк звёзд бывает. Таинственная тишина вечной загадки перестала волновать.
     Вот дерево, липа, например… Она как неприметный человек растёт и растёт себе. Не суетится, не тормошится. Позднее всех цветёт. Да как цветёт, - все пчёлы слетаются. Уверенность в липе есть. На слова она не исходит. Дубового мёда нет, а липовый есть. И простуду она лечит.
     А я лечить не могу, я хотел жить оптимально, чтобы никто никому не мешал. Жена жила своей жизнью, я своей жил. Что-то общее было. Мало мы разговаривали. Если что-то доказать нужно было, я высказывался так, будто гвоздь вбивал, по самую шляпку, тащи не вытащишь. Не ругались, но ведь и улыбалась жена редко. И петь перестала. А ведь когда вместе жить начали, хохотушка была. Бывало, рубль до получки оставался, а она звала в кино: «Пойдём, сбегаем!» Я ей: «Так хлеба не на что купить будет». А она: «День и без хлеба проживём. Получка завтра». Придём из кино, постного чаю попьём… Было такое.
     Жена не считала меня пакостником, положиться на меня можно, но почему-то жизнь её рано оборвалась, ушла рано… Значит, что-то копилось-копилось внутри неё, а я жил, не мешал тому копиться, не видел, не чувствовал… И где тут бескорыстное служение другому человеку? Человеку, который тихо жил рядом…
     Придраться ко всему можно. Осудить, обсудить…
     Обдала трепещущаяся волна, всё напряглось, натянулось до последней возможности. Осудить? Подняться и уйти? Промолчать, сделав вид, что в жизни и не такое бывает? Разве можно думать о прошлом так горько, если в прошлом было хорошо? Нужно сохранять хотя бы подобие бесстрастного слушателя. Муки воспоминания куда-то ведут. Жизнь нельзя отождествлять с мукой. То, что подносит разум, не есть чувство. Разум рассуждает, а сердце страдает. Каким мгновением это измерить? Нет мерки человеческому страданию.
      - Ругала себя, кляла.  На людях страсть не выказывали, а как оставались одни… Ну ничего поделать с собой не могла. Сыночка мой и школу скоро бросил. Не пойду в восьмой класс! Чего я там с ними сидеть буду! Я и уговаривала, и плакала, и грозила. Бестолку! Не пойду в школу. И всё. В колхозе стал работать. Мужиком хотел себя чувствовать. Сначала на конюшне помогал, потом с плотниками новый коровник строил.
       И стыдно, и сладко, и грешно. Я уж из кожи вылезала. Всё для него, постряпать ему повкуснее старалась. И одеть-обуть, в магазинах много чего появилось, покупала. Ожила. Мне-то нет-нет, да бабы и выскажут, бывало, что повеселела я. С чего, мол, это? А я им, так сыночка работает, легче жить стало. Я понимала, что нехорошо поступаю, что жизнь у сына должна быть своя, что ему свою семью создавать нужно, что это выпадение из реального мира – почти болезнь, но болезнь, которой болеть было приятно. Голова своё соображала, тело своё требовало. Беспамятство какое-то. Я ему и говорила, чтобы не дичился, ходил в клуб. Уйдёт он в клуб, а я маюсь. Самой за ним бежать хочется. Потом мне донесли, что мой сын стал вроде как ходить да ухаживать за Верушкой из соседней деревни, вот мне горько-то было. Вера – девка смазливая и нежная, её долго держали взаперти, а тут пришёл её час, выпустили, потому что пора настала, когда родительское слово уже не закон, от запретов станет только хуже. Нас, девок, стоит передержать, как мы подобно птице в клетке, разучиваемся по-настоящему воспринимать жизнь, на шею первого встречного готовы повеситься.
     Жду вот я, бывало, своего сына, теряю себя в назойливых, изнуряющих думах, пока он Веру проводит. Лежу, бывало, прислушиваюсь к шорохам. В затылке тонко покалывает, перед глазами туман, вялость в теле. Уговариваю себя, срамлю по-всякому, мол хватит, поигрались, скорее бы их свадьбу сыграть, закрыть дверь и… пусть живут, как хотят. А он как скажет своё: «Ну, мам, ты чего? Ты же лучше всех» Я и того… Дыхание сделается жарким… Я начинала бояться сына, боялась, как боятся любимого человека: не дай бог потерять. Боязнь наполняла трепетом и желанием. Тело ждало прикосновений… И не понять, в какую сторону несёт.
     Поёжился я. Давящий глаза солнечный свет, процеженный сквозь дымку, ослаб. Мне показалось, что солнце стало светить не с того боку. Прищурившись, посмотрел на небо: не иначе в голове мутация началась, то ли новая извилина прорезается, то ли ум за разум заскакивать начал. Перспектива мышления угасла. Привык я к молчанию. Тот еще «цицерон» к концу жизни из меня стал. «Да», «нет», «не знаю» - вот весь разговор, головой ещё кивну. А тут…
     Правду говорят, чего творил в молодости, то и получишь в старости. Сидеть, слушать, строить догадки можно без конца, от них в голове вместо ясности кутерьма. Всё равно как пойти на обман с самой собой. Подступало беспокойство, тем ближе, чем дальше пытался мысленно отодвинуться от слышимого. Не понять, кто был хозяином положения: мать или сын? Живя на виду у деревни, правду долго не скроешь.
    С какой-то отрешённостью стал глядеть в прогал между деревьев, ворон на ветках там давно уже не было. День попросторнел. Вот жил я, обходился самым малым. И в голову не приходило, что могу лишиться этого малого, не убивался. Как жена заболела, мучилась несколько лет, понял, что беспечная жизнь приходит к концу. С тех годов ощущение тошноты и зябкости не пропадало. Трудно, ой как трудно подтолкнуть человека к решению, которое равнозначно перемене всего. 
     Воспоминания бабы Васёны замедлили ход, казалось, даже совсем остановились, как бы упёрлись в преграду. Сворот в жизни должен был произойти. Хороша или плоха её такая любовь? Что она от всего этого ждала? Кто виноват? Не Васёна же, не сын её, не убитый на войте муж. Так получилось, так распорядилась судьба, а судьбу винить нельзя, она поступает со всеми так, как ею задумано.
     Не иначе в роду Васёны кто-то прогневал судьбу, вот поэтому она именно и одарила её таким счастьем. Не мне судить. Не мне завидовать. Не мне опнуться. Любые мои слова неуместны. Откровенность дорого стоит. Откровенность любит, когда в рот говорящему глядят да головой согласно кивают. А думать в это время что угодно можно, думать не возбраняется. Хоть подальше кого посылай, хоть поближе. Дальше положишь, ближе возьмёшь…
     Немеют руки-ноги, потяжелела голова. Вроде как затемнение. Тоскливы минуты. И день уже начал выстаиваться до той неподвижности, когда впереди не ожидается ни малейшего заметного изменения. И облако на небе томится, гадает, то ли дождём пролиться, то ли попусту так и маячить. Набухло, посерело… Мне хватит и того, что услышал. Роман писать можно. В человеческих отношениях чёрт ногу сломает, самая тяжёлая задача для головы – найти решение для постороннего или выбраться из клубка забот о близких. Где и зависти полно, и яда, и всё это вгоняет в дурь. Зависть указывает на то, что ты в чём-то обделён.
     Наверное, когда у Васёны с сыном всё начиналось, они думали, она так думала, что на свете больше и людей нет. Навредить ни им, ни они никому не могут… Да ни о чём они не думали, им было хорошо. Хорошо, и этим всё сказано. Нас толкнули – мы упали, нас подняли – мы пошли… В пустоту пошли…
     Строить догадки можно без конца. И всё же от них в голове вместо ясности чёрт-те что и сбоку бантик. Беспризорностью веет, каким-то сиротским чувством. А старуха посмотрела, как никогда раньше не смотрела. С не успевшей рассосаться болью в глазах. Посмотрела так, что перехватило горло. Она считает себя причиной ранней смерти сына, что никого больше у неё нет. И у меня такая же боль.
     Нет, моя душа не жаждала такой исповеди, ей до этого было довольно самой себя. Загоняла Василиса Евдокимовна меня в какой-то заколдованный круг. Такие круги создаются легко: слово за словом, одно прикосновение за другим – вот и в плену. И в глазах её вдруг вижу столько собачьей преданности, что стало как бы не по себе. Показалось, что она готова сидеть здесь до скончания века, ждать хорошее «завтра». Я почувствовал её затаённость в ожидании. Как же разнятся приходящие в голову мысли. То они беспредельно добры, то трезвы и логичны до непотребства. Мне бы нарядиться в парадный костюм, быть при галстуке, в начищенных «щиблетах», и вид держать важный и строгий, свысока посматривать, слова «через губу», самые высокие, какие простым смертным недоступны, произносить. А я, босяк босяком… И не злобу я почувствовал к этой женщине, сломала ведь жизнь сына, с одной стороны жизнь дала, а с другой её же и сломала, от этого тоска, что ли, навалилась. Безнадёга полная. Озноб прошиб. Спину пронзил зимний холод, голову словно кто-то сжал жесткими, холодными ладонями. И мысль, что не мешало бы привычное время от времени рушить, тогда не захочется никаких воспоминаний. Радоваться надо тому, что есть. Кому какое дело, с чем ты уходишь?
     Великодушнее надо быть, оно, великодушие не позволит опуститься до лжи. Ведь и я со смертью жены оторвался от настоящей жизни, обособился, потонул в себе. Отгородился шторкой. Это произошло незаметно, всё распалось на частицы страдания, я ими заполнил всё пространство возле себя. Одиночество разрушает в человеке то начало, ту ценность, из которой он мог бы создать что-то новое. А мне нового ничего не хочется. Устал. Хоть и спорное заявление, что любви не учат, но что-то такое в нём есть. Василиса Евдокимовна, словно подслушав мои мысли, продолжила своё с этих слов:
     - Любви ведь не учат. А Вера хорошая девушка была. Живёт где-то, семью создала, наверное. Детишек вырастила. Спокойная, работящая. В техникуме училась. А меня раздирало между материнским и женским чувствами, ревность какая-то появилась. Но держалась. Ни ему, ни ей ничего не говорила. Даже радовалась. Таилась и радовалась. Михаил приводил Верушку. Встречала, за стол сажала. Угощала.  Они уходят, а я места себе не нахожу, мотаюсь от окна к двери, выглядываю сыночка своего. Провожал Веру, а любил меня.
     В армию сыночка не забрали, что-то с сердцем нашли. Хотя Михаил и говорил, что ему никто не нужен, со мной хорошо ему, да я настояла. Свадьбу сыграли. Всё не хуже, чем у других. Я радовалась и плакала. Да не зажилось молодым.
     Вере, как молодому специалисту жилплощадь выделили. Много строить колхоз тогда начал. Зажили они отдельно. Да только сынок, как ни заскочит ко мне, всё как бы не в себе. Придёт, сядет, облокотит голову.
     - Не люблю… Не мила мне Вера…
     - Как это? Да ты что?
     - Не лежит сердце… Не такая она. Я с ней, забудусь, тебя зову. Сколько раз её называл твоим именем. И это её постоянное «любишь… как любишь?» надоело… Объясняй, ищи слова… Чуть что не так – надуется, не разговаривает. Смеётся, что я мамкин сыночек.
     - Это пока… Поживёте… Какая тебе жена нужна? Не дури. Детки пойдут…
     - Не будет деток… Дети от любви рождаются. А у нас нет любви.
     - Была же, куда она подевалась?
     - Не знаю. Это ты со своим: «Ах, какая девушка! Ах, она тебя любит. Женись». А мне ты нужна.
      Мне бы гнать его палкой к жене, а я начинала успокаивать, гладить по голове. Таким он мне жалким казался. И чуть ли не неприязнь к Вере рождалась: не может приласкать мужа. Отойду к окну, а он подойдёт сзади, положит ладони на плечи. «Ну, мам, ты чего?» Обнимет, погладит… Голова сама откинется ему на грудь…
     Расстались они, и полгода не пожили. Вот и поползли после этого по деревне слухи. И что сын у меня порченый, не мужик, и что я приворожила сына, и что…
     От бабьей привычной жалости до опоения любовью – один шаг. Звенья цепи жалости и опоения, хоть и с разной степенью отчаяния, вперемешку с невыразимой тоской, невосполнимостью грешат. А меня никто не спросит: «Ты-то как?» Впервые, может, со всей ясностью понял, что, приведись, мне нечего рассказывать о себе будет. Не осмелюсь. Так складно, так жалостливо, с таким набором слов. Нет, и не откуда взять. Мне бы вслух научиться думать. Чаще включать интуицию, интуицией угадывать состояние души через доверительную скороговорку. С полунамёка. Сердцем. Впрочем, сердце – сердцем, а телу своё нужно. Не подошло время откровенничать и переживать. Что и остаётся, так три раза плюнуть через левое плечо, чтоб не сглазили, чтоб не «заломило», чтоб не корчиться. Я не причастный ко всему услышанному. Не пытаюсь вставить словечко, не хочу себя поставить на место её сына, не ревную. Не прокурор, не судья. Сижу как блаженненький. Что точно, общественным защитником не хочу быть.
     Какая-то мелкая, никому не нужная хитрость, мнусь и не хочу говорить прямо. Чёрт его знает, что только не приходит в голову. Прекрасное утро, оно должно облечься в какие-то особые, первозданные слова, и мысли должны быть отчаянно-прекрасные… Увы и ах… Нет какой-то особой запальчивости в словах старухи. Мне думалось, не знала бы Васёна, что она красивая, не переживала так бы. Красивые, они сами себе не хозяйки. Вот и взгляд поэтому встревоженно-жалостливый. Некого учить, некого жалеть, не о ком заботиться. Некому память по себе оставить. Вот и пытается подытожить прожитый век, хочет выделить из всего, что довелось пережить, только хорошее. А ведь всяко было.
     Вспомнилось, где-то вычитал, что «о поколенье судят по героям…» А кто в герои производит? Я не яловая корова, чтобы шарами по сторонам крутить, повод для героя высматривать. Нет, Васёна тоже не герой своего времени. Хотя… Война, голод послевоенный… Да, она и к космосу причастна, и к целине… Без них таких ничего бы и не было. Свята душа, – свята и она сама…
     Вали всё на время. Время таким было, не знали, что ждать от времени, как всё повернётся. Это и хорошо, нет судей, которые осудили бы Васёну. Сболтни вот я чего не к месту, чем отозвалась бы моя болтовня? Сам-то, сам…  Сам живой, а жена в земле… Сидеть надо, стиснув зубы, и дослушать. И, тем не менее, сильнее всяких желаний было возникшее наваждение, власть которого почувствовал – поберечь себя нужно для чего-то ещё не пережитого. И не то в жизни бывает. Если что-то у тебя случилось, ты не должен быть обеспокоен чужими переживаниями. Не нужно противиться, неси свой крест до конца. Взвалить и нести его надо не тогда, когда три шага до могилы остаётся, а смолоду, куда раньше обессиливающей старости. И нечего бороться с беспомощным отчаянным стремлением как можно точнее воспроизвести мысль. Нет у меня своих мыслей.
     У каждого своё. И на память приходит одно из двадцати одного наставления: лишь бы совесть была чиста. И всё ж, как прежде, я не могу быть уверенным в себе. А Васёну совесть мучает. Вот и выставляет она себя напоказ. И никакая у неё не маета. Пробудился в ней здравый рассудок. Ради этого конечного результата можно пойти на всё.
     О чём это я? Хорошо бы, что было в прошлом – как отрубило бы, если и вспоминать, то равнодушно, ни о ком не переживать. Никого не трогать напоследок. Хорошо бы день наново начинать, чтобы ни с чем не сравнимое чувство родства радость приносило. И если ниспослана благодать, как награда за то, что в силу своих возможностей несёшь свой крест, радуйся. Ведь были минуты счастья. Хотя бы одна из минут.
     Плещутся перед глазами хитроватые искорки. Плутовская улыбка вечности кривит губы. Окисли облака. Жизнь – полигон, где каждый берёт разбег, а уж будут помнить или забудут результат жизни, преуспел или отстал, не это должно кружить голову.
     И меня последние годы не всё устраивало. Всё валилось из рук. Всё катилось куда-то вниз. Мало интересовало, что происходит вокруг. Я как бы отощал, отвалился от всего, что сулило благополучное существование. Как говорится, тощой конь траву торопливо возле себя щиплет, ему дела нет, что где-то зеленя сочнее. Но чем дальше проваливался я в засасывающую муть неведения, тем больше тянуло к возврату, на простор.    
     Чокнутый, трепло. У жизни всё, кто кого… Главное в человеке, как и у печки – тяга. Ход дать… печке - дыму в трубу, человеку - направлению мыслям. Нечего рассчитывать на чьё-то сочувствие. Как ты, так и к тебе. Я вот не лезу к каждому встречному с сочувствием. А почему Васёна должна рассчитывать на чьё-то расположение? Жила, набирала всё на потом, потом всё разъяснится. А не разъяснилось.
     Мысли фальшивые, слова лживые. Ловко думать, что отличаюсь от всех. Слушаю чужое, а тону в своём. Курнуть бы на удачу…
     А всё ж я кое-чем отличаюсь. Не на всех же во сне падает облако, грозя задушить. А со мной такое было. А потом хляби небесные разверзлись, дождь пошёл. А потом, кто ещё расскажет, как по его ладони гадала девчонка и, что удивительно, канву жизни, главные события, предсказала. Но всё же… Как же это слово «потом» я ненавижу. Оно обманом отнимает, и не приносит никакого облегчения. Нюх, нюх терять нельзя.
     Борьба за самоутверждение, борьба за право быть самим собой. Такая борьба истощает… И это постоянное ожидание.
     Чем больше думаю, тем больше сдаётся мне, что ни о чём важном, от чего становится невмоготу, ни с кем поговорить об этом не могу. Нет ничего такого важного, чтобы от него невмоготу стало. Невмоготу становится, когда кто-то, приблизив своё лицо к моему, глядя в глаза, врёт, пройдошливо тычет своими утверждениями в болючее место. У него необходимость высказаться. Не хочется, а приходится слушать банальщину.
     Жизнь Васёны не банальщина. О таком умолчать стараются.
Вот и возникает чувство опустошённости, вины и досады. Вот и городит каждый вокруг себя забор. Васёна обезопасить себя хочет, как же, готовится предстать перед судом, сама подпустила меня, как слушающего: а вдруг я подскажу что-то важное, а вдруг полегчает.
     Какой бы кто ни сгородил вокруг себя забор, щель в заборе всегда есть, улизнуть сквозь неё можно. Не самому, а душу выпустить. А что заборов вокруг, оборонительных валов понасыпано, стен разных вокруг любого понастроено, - тут никаких сомнений. За загородкой закутков легче спрятать потаённое.
      Неполезный я член в поучениях. И денег у меня нет, чтобы откупиться. Что и остаётся, так умолкнуть даже в мыслях, как бы оценивая необычной меркой происходящее. Баба Васёна не подшучивала над собой, не подсмеивалась, не ёрничала, она сама серьёзность. Она серьёзна, бездарно серьёзна. Она из тех, кто не слышит, как её слова звучат со стороны. Спроси я, почему она выбрала меня для исповеди, для ответа баба Васёна слов не нашла бы. И у меня для дележа, слушать – не слушать, нет настроя. Между мной и всё равно кем сохраняется дистанция. Именно по этой причине держатся уцелевшие остальные причины отчуждения, и отсутствует боль от потерь. Если навскидку кто спросит, что отложилось от услышанного, когда, где, что было, в ответ лишь пожму плечами, - чего помнить названия мест и людей, которые не имеют ни малейшего значения к тому, что теперь у меня внутри…
     Нет, если я начну вспоминать, всё будет не так, как у Васёны. Хуже или лучше, проще или запутаннее? Каждый человек что-то недоговаривает, утаивает, замолчать хочет, оставить только для себя. Вот я, что хочу вспомнить, приходя на кладбище? Ну, не пожалеть себя, конечно. А может, и пожалеть себя хочу. Человек – эгоист. Может, того мгновения, которое хочу вспомнить, вовсе и не было? Может, отчаяние, с которым пытаюсь вспомнить, придаёт всему значимость? Эгоисты мы по отношению к ушедшим. До мозга костей эгоисты.
     Вот баба Васёна, жила, держала способность распознавать сердцем боль в резерве, будто знала, что когда-то придётся за всё отвечать. Чтоб не так в сердце болело и кололо, старалась не думать о надвигающемся конце. И я ведь ни на что не озлён. Смотрю мимо всего куда-то в пространство, вертится на языке какая-то расхожая фраза, но никак не проговаривается. И не из-за того, что страшусь слова выпустить в свет, а, научившись «молча разговаривать», мне кажется, что меня и так понимают, и слушают. 
     У каждого когда-то был, так он посчитал, самый чёрный день в жизни, может быть, вспомнится и самый счастливый день. Если бы каждый мог предвидеть, что из чего выйдет, ни за что на свете не проговорил бы ложных слов, не сделал бы и шага навстречу, не дал бы согласия ни на что подозрительное. Благо это – предчувствовать неладное. Как говорится: дурной глаз переглядеть, душеньку напуганную утешить. С чего-то до меня дошло, что утраты – невосполнимы. Не могу словами выразить переполняющие меня чувства, какая-то детская беспомощность.
      Нет, я сейчас легко не подойду к женщине, как когда-то легко подошёл к будущей жене, подошёл уверенным в себе. В молодости все живут в напряжённом предощущении любви, в нерастраченности того, что отпущено природой. Всё тогда волновало: близость тела волновало, лёгкое прикосновение вызывало дрожь. Всё это было бесценным. А теперь… ничего, кроме утомления. Между совестью и воспоминанием какая-то недоговорённость. Пустота.
     Но ведь помнится, помнится ощущение лёгкого прикосновения. Во сне помнится, в момент просыпания. И не отмахнуться от такого. На сто раз более значимые события были, а помнится такая мелочь.
     Холодея изнутри, пытаюсь приглушить возникшую ненависть. Она что-то пытается отнять, что-то, что давить стало. Прошлогоднее, давно забытое, то, что тащил через всю жизнь, что ожило независимо от моей воли и желания под влиянием исповеди старухи. Возможно ли такое, возможно ли остро переживать то, что когда-то не оставило следа и не побудило задуматься о последствиях, а теперь связка того и теперешнего подводит черту под полезностью?
     Время меняет привычки и верования. Жить нужно, не жевать рукава.
     Кошусь на старуху. Простовата, извечное женское терпение угадывается. Привыкла ко всякому труду. Деревенская. Не сказать, чтобы недалёкая. Ни взглядом, ни жестом не выказывает, чтобы её пожалели. На миру, как говорится, и смерть красна. Что было, то и было. Что раньше давало надежду на оправдание, теперь, в минуты исповеди, кажется банальным: осудят люди, в крайнем случае покрутят головой в непонимании, а толку-то. Каждый потом своим займётся. Очевидное в суете жизни часто кажется обманом.
     Чувствую, во мне что-то стало пропадать, острее стал ощущать свою ненужность. Мельтешат мысли, а толку от их мельтешения. Отнял или что-то добавил рассказ Василисы Евдокимовны? Одно только понял, что никаких вторых, третьих или двадцатых, «во-первых» или «во-вторых», у женщин нет. Женщина своим «вообще» как бы итог подводит, она не должник.
     Одна ошибка - логическое следствие других житейских просчётов. Всё списывается на войну.
     Как это… жить и чувствовать себя должником? Изменить прошлое невозможно, как это несправедливо и жутко. Исчерпаны до донышка доводы, а впереди нет времени, чтобы новые придумать. Жизнь – чудо, живёшь, надеешься на чудо, до помрачения веришь, что по-другому жить нельзя было. А почему очиститься тянет? Почему должником надежды как бы баба Васёна стала? Почему шажок в сторону не сделала, как бы пошла тогда жизнь? И дожила бы она до часа, чтобы вот так сидеть и говорить?
     Нынче жизнь другая, прошлое с теперешним не равнять. Нравы-то поупростились. Радоваться этому нужно. А чему радоваться, если пропала готовность жить сначала. Если по первому зову готовность идти дальше никак не завяжется в узел. Всё утяжелилось.
     Вроде бы Васёна понимает, где и в чём была её собственная вина, где чужая. Чужую вину можно до поры до времени свалить на кого-то, на обстоятельства, на происки судьбы, чужая вина загораживает свою, но своя, выждав срок, свалится всей тяжестью, станет в пять раз тяжельше. Потому что напитывается неправдой и бередящим страхом.
     Откуда тогда возникает страсть прочувствовать?
     Я давно сообразил, что меня по жизни кто-то вёл, не по своей воле действую. Часто оказываюсь перед препятствиями, о которых и понятия не имел. А кто-то ведь то одно, то другое подставляет. Кто-то и женщин в лучшем свете показывает, мне, не склонному к авантюрам. Мне, терзающемуся, который в настоящем только мается.
     Вот и теперь, сижу. слушаю, а думаю о своём.
     Бог его знает, каким каждый планируется на самом деле. Моё вот ухищрение даже в том, что родился я двадцатого числа, а записан в метрике тридцатого. Где я десять дней провёл? С кем, каким образом сумел отъединиться от мира? Чем был в это время соединён с жизнью? Почему мать так поступила? Должна быть какая-то причина. Эти десять дней повлияли на будущее или нет?
     С некоторых пор считаю влюблённость непредсказуемо скверной штукой. Она расслабляет. Она заставляет делать вещи, которые в другом состоянии ни в жизнь не сделал бы, потому что влюблённость зашоривает глаза. А между Васёной и сыном что было? Любовь, влюблённость, страсть, самообман? Или то просто жизнь была?
     Если я прав, правый, то отчего должен мучиться и страдать за чьи-то деяния? Всё чушь собачья, всё как есть! Не пойму, отчего подобные житейские истории действуют на меня парализующе, какое-то время должно пройти, чтобы всё в голове разложилось, как надо. А как надо? Очухаюсь, одумаюсь, выберусь из сказанного, обойдя неотразимые истины, и не убожество они, а вот сообразить достойный ответ не выходит.
     С чего-то когда-то всё начинается. Кто-то или что-то встаёт между. Не между встаёт, а заслоняет. Затормаживает сближение с иным.  Кого с кем? А было ли иное изначально? Кому нужно другое сближение? Почему потом всё иное чёрным накрывает?
     Внезапное беспокойство охватило, не беспокойство даже, а боязнь что-то своё просмотреть, потерять. Я никому не давал права считать себя неумехой, худоруким. Пускай, за всю жизнь много чего не видел, моря, например, Парижа не видел, по которому все с ума сходят. Вот и получается, кое-что упустил-прохлопал. Не прижился я бы в Париже. Впрочем, где кто живёт, там ему и хорошо. Должно быть хорошо.
     Не понять, кому адресованы мысли. В конце концов каждый живёт только сам с собой. А вот почему-то всё стало раздражать.
     Не покидает чувство, будто что-то потерял, чего-то не уберёг. Задолбала эта неопределённость: что-то, чего-то. А тут ещё эта старуха…
     Обратный процесс пошёл. А где-то поют птички, где-то стрекозы летают, где-то смеются дети. Где-то, а у меня. вслед за старухой. начался процесс постепенного самоумирания. Об этом процессе мало что известно. Никто не знает, каких усилий стоит вовремя исправить самую маленькую оговорку, признать себя ни на что не способным, - нет, сейчас об этом и речи быть не может. Мне нужно что-то изображать.
     Смешно, говорю о себе в прошедшем времени. Вроде как не обижаюсь на себя. А чего обижаться, если перестал соответствовать реальности. Не знаю толком, как вести себя с Василисой Евдокимовной. Навязалась она на мою голову. Что мне надо. Ничего не надо. Лишь бы все отстали. Что-что, а наставлять её не буду.
     Ей поговорить не с кем. Сердце щемить начало. Уходить собралась. Отвела душу, наговорилась на целый год. И ведь не впечатлениями поделилась, а себя излила. Истинная любовь не нуждается в оправдании, не нуждается в свидетелях. Что, навязывая своё, она заставить хочет восторгаться собой?
     Слова – это придуманные мною отговорки. Даже не мною, я ими пользуюсь. Хорошо было бы, если бы за них платили. Пятачок слово. Миллионером стал бы. Миллионер никому не в тягость.
     Чёрт-те что в голову лезет. Откуда там столько всего накопилось. Кладбище целое. И это раздражает, помнится всё, изменить-поправить не удаётся, а помнится. И фыркать бесполезно: воздуху вволю, солнце светит. Ну, что с того, если замру в шоке, а осмыслить, отчего замер, хорош твой поступок или плох, не получается. Какой с меня спрос? Жить-то хочется. О просчётах, недостатках, о чем-то постыдном, - об этом я сам могу долго распинаться, о скользко-постыдном, с покаянной сладостью, а о хорошем… слов не подобрать о хорошем, жалко, нелепо выходит.
     Вот и входит вместе с чужими словами холод, необратимой силой сковывает. Чувство вины… о, оно меня сопровождает. Не хватает импровизации. Мгновенная импровизация нужна… А что от меня ждать, обкатанного жизнью? Помочь ничем не могу. Но ведь если не говорить друг другу чисто человеческие, пускай вроде и бесполезные слова, то со временем забудешь, как делается добро и уподобишься глупым телятам.
     - Я вот теперь маюсь, - продолжила Василиса Евдокимовна, -наказанием это мне за всё. Как уехали из своей деревни, так никто больше и не знал, кто мы есть на самом деле. Жили и жили. А сынок… сердце у него, наверное, болело, болью человеческого стыда. Рано ушёл. Унёс с собой что-то очень важное для себя, очень нужное и не только ему. но и мне. Неуловимо то для меня. Как солнечный зайчик… скачет, скачет рядом, кажется, протяни руку. Все его видят, а я поймать не могу. Сынок поводырём моего счастья был. Всем поводырь нужен. И она, - Василиса Евдокимовна кивнула на могилу, - твоим проводником-поводырём была. Для меня теперешняя жизнь дремучий лес, как выйти, куда идти - не знаю. А вот что точно знаю, так это то, что у всякого счастья и несчастья есть имя. У тебя - своё, у меня - своё.
    На какое-то время установилась тишина. Загадка в этой тишине была.
    Безрадостная жизнь. Летит вперёд как взмыленный конь, срываются с боков клочья мыльной пены. Что только не навоображаешь, бог знает какие пакости не приходят в голову, но хорошо, что выложить их духу не хватает. Верю, не верю… Об верю-не верю лучше меня знает эта старуха, что сидит рядом. Она первая заговорила о поводыре, о проводнике. Непривычное для меня сегодняшнее состояние, во что это выльется – не знаю. Ничего не могу ни делать, ни думать ни о чём.
     Выпить бы водки, чтобы язык развязался. Поговорить бы о пустяках. Что бы кто ни посоветовал, сделаешь по-своему. Я не помню, где оставил свои вопросы. Я жду, жалею, что рядом сидит не тот человек, который мне нужен. С Васёной я не отведу душу. Солнце скоро коснётся земли. Всё хорошо, всё очень хорошо.
     Человеку, который добр, который в добре прожил, проводник не нужен. Рядом с таким все добрее становятся. Стыдливо-добрыми. А кто прожил жизнь «не так», тот и стыдится. Вообще-то, без стыда человек ржавеет. Почему-то становится чужим, он глаз не поднимет, он себя заставляет быть чужим. Пытается победить себя. А за спиной пустота. Потерять всегда легче, чем найти.