Байка девятая Старый конверт

— Кстати о редакторах, — норна Вердани вступила в беседу. — У нас тут тоже произошла одна занимательная история... Такой запутанный клубок получился! Поначалу мы с девочками решили, что слишком переусердствовали. Но ничего: посидели, подумали и потихоньку распутали… Сейчас выложу в чат в ноосфере — сами всё увидите. Всё началось с того, что наши подопечные в заброшенном доме нашли «Старый конверт» …

***
— Мы почти приехали. Сейчас будет развилка, а потом начнётся грунтовка к дому, — сказал Алекс, вглядываясь в пейзаж за окном.
— Эй, там, на корме! Девушки! Просыпайтесь! — не отрываясь от руля, крикнул я, обращаясь к дремлющим на заднем сиденье жёнам, и плавно повернул Vauxhall  направо.
Дорога пошла под гору, и наконец показался наш старый дом. Он одиноко стоял с наглухо закрытыми выцветшими ставнями и был похож на больного человека, который зажмурил глаза, не в силах смотреть на собственную немощь и сочувственное равнодушие окружающих.
Я остановил машину на обочине, и мы с братом, выйдя из неё, с высоты дороги, ведущей к дому, молча смотрели на заржавевший кораблик флюгера, заклинивший в одном положении, на замшелую черепицу, на которой лежали кирпичи, выпавшие из выдры печной трубы. Из автомобиля вышли и приблизились наши жёны — моя Милена и Крисси Алекса — и тоже замерли, разглядывая кучу сломанных веток и прошлогодних листьев, нанесённых ветром на покосившееся крыльцо, на обрезанные провода, свисающие с белых изоляторов, похожих на обглоданные кости…
Дом болел, и мы были не в силах обеспечить должный уход за ним и поставить его на ноги. И он, и мы осознавали тот факт, что дни нашего совместного существования сочтены, и смирились с этой неизбежностью. Так будет лучше для всех…
А вокруг кипела весенняя жизнь. Извилистая речушка всё так же весело бежала мимо дома, искрясь на мелких перекатах. Роща, в которой мы впервые целовались с Миленой, окрасилась молодой зеленью и пошла в очередное наступление на придомовой сад, быстро отыгрывая назад то, что когда-то утратила. Уже почти не было видно изгороди, а на газоне тут и там начали прорастать берёзки, в которых щебетали непуганые пеночки и овсянки.
Дом построил наш с Алексом дед после большой войны, когда они с бабушкой, молодые ветераны, вернулись на родину после военных скитаний. И дом, построенный с душой, полной надежд на лучшую жизнь, получился крепким, просторным и светлым, с большими окнами и высокой красной трубой.
Здесь появились на свет наши родители — мой отец Альберт и тётя Анна, мама Алекса. Здесь мы с братом проводили все зимние и летние каникулы, приезжая из города, переходя от родительской строгости под мягкую руку бабушки и добродушную суровость деда.
Наверное, началом конца нашего дома стал ранний уход дедушки. Страдавший от последствий тяжёлой контузии, он не дожил и до пятидесяти пяти. И дом, ещё недавно полный жизни, оставшись в середине 70-х без крепкой мужской руки и постоянной хозяйской заботы, постепенно стал угасать. Годы шли. Копились мелкие поломки, и мы с родителями, приезжая за триста километров из города, всё больше тратили время на поддержание хиреющего хозяйства. А проблемы, оставляемые «на следующий раз», накапливались и накапливались. Экономя тепло и силы, бабушка постепенно наглухо закрывала двери уже нежилых комнат, которые холодели, как конечности умирающего человека, и, в конце концов, жизнь дома сосредоточилась в одном месте — в кухне-гостиной с большой печкой-«голландкой».
Помню, как мы уговаривали бабушку бросить всё и перебраться к нам в город. Бабушка соглашалась, говоря, что силы уже не те, жаловалась, как тоскливо одной, особенно тёмными зимними вечерами. Обещала крепко подумать… Но так и не решилась, до конца оставаясь тем заводным ключиком, который каждое утро поднимал вверх гирьку старинных викторианских ходиков, запуская этим ритуалом новый виток жизни в доме.
В одно зимнее утро её сердце — и время в доме — остановилось навсегда.
В последние годы мы приезжали туда всё реже, на всё более короткое время, в основном по церковным праздникам, чтобы поклониться могилам предков.
Пару раз отец с тётей Анной выбирались в родной посёлок на юбилейные встречи с друзьями и одноклассниками. Возвращались, каждый раз обескураженные, пересчитывали оставшихся в живых, качали головами и грустно шутили, что на кладбище знакомых уже больше, чем в самом посёлке.
— С домом надо что-то решать! — сказал отец, вернувшись из последней поездки. — Я говорил с Патриком, местным риэлтором. У него есть покупатель. Какой-то русский, говорит, что давно ищет дом у речки.
— Продать родительский дом! Это кощунство! — воскликнула тётя Анна.
— А видеть, как его точит грибок, как он начинает рушиться, это не кощунство? Так его хоть не снесут! — хлопнул отец по столу ладонью. — Надо принимать решение!
— Делайте что хотите! — всплеснула руками тётя Анна, на глазах которой стояли слёзы.
— Так будет лучше для всех… — почти беззвучно сказал отец, понурив голову.
И вот через пару месяцев мы с братом и жёнами приехали в посёлок для завершения сделки. А ещё в сумочке Крисси лежал длинный список, составленный тётей Анной, — тех вещей, которые мы обязательно должны были отыскать и привезти домой.
По заросшему саду, по еле видной тропинке подошли к крыльцу.
— А где мы возьмём ключ? — спросила Милена, глядя на ржавый висячий замок.
— Там же, где всегда! — Алекс хитро усмехнулся, засунул руку под слегка оттопыренную доску обшивки и протянул ей желтоватый никелированный ключик.
— Нет уж! Сам открывай!
Замок открылся легко. Мы вошли в прихожую. Повеяло сыростью и затхлостью. Отец и тётя Анна в свои последние приезды на родину не ночевали здесь, предпочитая останавливаться у друзей. Мы осмотрелись — всё так и осталось, как после похорон бабушки, только было подёрнуто толстым слоем пыли. И как только она попадала в закрытый дом?
— А ты меня пилишь за то, что будто это я поднимаю пыль дома! — тут два года уже никого не было, а пыли навалом! — обратился я к жене.
— Значит, это у тебя семейное! — отрезала она.
— Сделаем так! — предложил Алекс. — Мы с Дэном пойдём в агентство к Патрику обговорить детали, а вы, девушки, обустраивайтесь на ближайшие два дня. Самое главное — попытайтесь разжечь плиту и приготовить что-нибудь горячее, а то дорожные бутерброды и кофе из термоса уже стоят поперёк горла.
— Нет уж, — возразила Крисси. — Пусть Дэн с Миленой сходят, а мы с тобой займёмся готовкой. Я никогда такую плиту не разжигала! Да и воды надо натаскать из колодца!
Мы с Миленой ушли. Вернулись через час, получив от Патрика задаток и договорившись о завтрашнем походе к нотариусу для оформления купчей.
Ребята тоже времени не теряли: в доме было почти тепло, в плите и «голландке» потрескивали дрова, пахло жареной картошкой и ветчиной. Крисси поливала тёплой водой из чайника чумазому Алексу, пытавшемуся над тазиком смыть сажу.
— Еле затопил! Как бабушка зажигала печку одной спичкой? Я полкоробка и кипу газет истратил!
После обеда мы ходили по дому, открывали запертые комнаты и шкафы в них, рассматривали вещи, сверяясь со списком тёти Анны и собирая всё то, что, на наш взгляд, могло ещё послужить или быть дорогим как память.
— Топоры-то вам зачем? — всплеснула руками Крисси, видя, как мы с братом тащим и укладываем их в кучу «годных вещей».
— Много ты понимаешь! Это дедушкины топоры! Кованые! Да ими хоть железо руби! Сейчас таких уже не делают.
— А тебе зачем этот старый коврик? — спросил я жену.
— Да ты что! Он же домотканый! И смотри, какой на нём необычный узор! — ответила Милена, вертя перед окном какую-то тряпку.
— Кстати! Самое главное мы забыли! — хлопнул я себя по лбу. Подошёл к стене и осторожно снял часы-ходики, под которыми на стенке оказалось темное пятно.
— Наверное, как дедушка повесил их в новом доме, так никто и не снимал никогда, — грустно сказал наблюдавший за мной Алекс.
Я только кивнул в ответ, бережно укладывая часы в старый посылочный ящик, запаковывая и перематывая скотчем всё время, проведённое нашей семьёй в этом доме…
Куча росла.
— Хорошо, что мама с нами не поехала! — сказал Алекс.
— Ага, тётя Анна попыталась бы увезти полдома!
— А что там наверху? — спросила Крисси.
— Бабушка поднимала туда всякую рухлядь, — ответил Алекс. — Пойдёмте, посмотрим! С детства там не был.
По старой, скрипучей лестнице мы поднялись на чердак.
— Ух, сколько всего! — воскликнула Милена, глядя на мешки со старой обувью и одеждой, коробки с детскими игрушками и книгами.
В свете фонариков мы долго и с интересом рассматривали этикетки старых пустых банок и бутылок, читали поздравительные открытки прошлого века, пытались уловить забытые запахи, открывая маленькие запылённые флакончики из-под духов, разбирали заголовки пожелтевших газет, превращавшихся в труху при попытке развернуть их…
Вечером мы сидели при свечах за круглым столом, пили чай и делились впечатлениями. Электричества в доме не было — наверное, кто-то из местных чиновников дал указание обесточить пустующий дом, опасаясь случайного замыкания ветшающей проводки. Но в бабушкиных запасах мы нашли порядочную упаковку свечей, слегка погрызенных мышами. Свечи горели неровно, периодически потрескивали и коптили, но было уютно — почти как раньше, когда за этим столом собирались все поколения нашей большой семьи.
— Как романтично! — сказала Крисси, кокетливо прижимаясь к Алексу.
— А мне вспоминается классическое начало голливудского фильма ужасов, — Алекс обнял свою подругу. — Ну, знаете, когда семья или компания друзей приезжает в старый заброшенный дом, остаётся там ночевать, а ночью начинает твориться всякая чертовщина… — закончил он зловещим шёпотом.
— Здесь уже не начнётся. Здесь уже всё завершается, — грустно ответил я.
— Да ладно вам! Смотрите лучше, какого я нашла зверя! — Крисси отодвинулась от мужа и поставила на стол свою находку — плюшевого Винни-Пуха с бочонком с надписью «Мёд» в передних лапах.
— Ух ты! Это же мой! — воскликнул Алекс, хватая мишку. — Где ты его нашла?
— Там, наверху, валялся!
— А я всё детство думал, где я его оставил! Скучал по нему! Смотри-ка, и ключик в спинку воткнут!
Он повернул его несколько раз и поставил на стол. Внутри медведя зажужжала пружина, и он стал забавно подносить бочонок к своей довольно улыбающейся мордочке, делая вид, что прихлёбывает медок.
— Отдам Софии. Может, дочь хоть на пару минут оторвётся от своего компьютера!
— А я вот что нашла, перебирая старые книги, — сказала Милена, выложив на стол «Теорию эволюции» Ч. Дарвина и «Евангелие от Матфея с комментариями».
— Какое интересное сочетание книг! — удивился я.
— Ого! — воскликнула Крисси, перелистнув последние страницы. — Дарвин — издание 1908 года, а Евангелие аж 1879 года.
— Что мне всегда нравилось в старых книгах, — это то, как их добротно изготавливали! — Милена не один год проработала в полиграфии и понимала толк в книгопечатании.
Она взяла Евангелие и пробежала пальцами по страницам. — Посмотрите, какая великолепная прошивка блока! Не то что сейчас — на хлипкой склейке! Неудивительно, что с такой бумагой и обложкой книга в хорошем состоянии почти через 125 лет. Посмотрите, какое качество! Сделано на века! — А какие иллюстрации Доре! Ой! Что-то выпало!
— А ты говоришь — хорошая прошивка! — я наклонился и подал ей упавшие листочки.
— Нет, это что-то другое! — она развернула листки. — Это… какое-то письмо!
— Письмо?
— Ну да! — ответила Милена, перебегая глазами по строкам. — Похоже, кто-то пишет вашим родителям.
— «Дорогой брат Альберт! Любимая сестрёнка Анна!» — Милена с Крисси недоумённо переглянулись. — Вы никогда не говорили, что у вашей бабушки были ещё дети!
— Отец мне как-то рассказывал, что у них был старший брат, который неожиданно пропал в середине 60-х. Кажется, его звали Артур. Я уж и забыл про это.
— Ага, — кивнул Алекс. — Я тоже что-то слышал, но не вдавался в подробности… Знаю только, что он родился перед войной. Как-то в семье это не принято было обсуждать.
— Ну, читай, давай! Интересно же! — поторопила Крисси Милену.
И та продолжила:
«Дорогой брат Альберт! Любимая сестрёнка Анна!
Этим письмом я попытаюсь объяснить, что толкнуло меня на те роковые шаги, которые в конечном счёте привели меня к решению оставить вас и навсегда покинуть семью и родной дом.
К сожалению, мы редко виделись с вами, особенно с тех пор, как после окончания колледжа я остался в Лондоне и поступил на работу в банк. Родители искренне гордились мной, при любой возможности рассказывая всем знакомым, что их старший сын стал «банкиром», о чём мы с тобой, брат, частенько шутили в телефонных разговорах.
Моя жизнь текла размеренно и стабильно. С восьми до восемнадцати часов я честно отрабатывал своё жалованье и пешком спешил из Сити домой, в небольшую холостяцкую квартирку, снятую в Кэнэри-Уорф. Круг моих развлечений был незатейлив: книги по вечерам, обязательная пинта пива в компании коллег по четвергам и пул по субботам. Иногда я ходил в кино, обычно вместе с Нелли — хорошенькой официанткой из ресторанчика поблизости. Вы, наверное, помните, я как-то привозил её на уик-энд.
В общем, я был доволен своей жизнью, пока в один из мартовских дней два года назад в нашем банке не появилась Она. Назову её классически — леди N, и это была настоящая леди! Не стану описывать её красоту и обаяние: я сотни раз пытался сделать это в стихах, которые посвящал ей, но каждый раз портрет выходил слишком бледным в сравнении с оригиналом! Она весенним свежим ветерком прошла по стеклянному залу, приветливо улыбаясь всем, и скрылась в кабинете управляющего, подобострастно распахнувшего перед ней дверь.
Вечером я мерил шагами свою квартирку от стенки до стенки, куря сигарету за сигаретой, и не понимал: что со мной? Что случилось сегодня такое, отчего я не нахожу себе места? Был обычный рабочий день, обычная рутина, обычные клиенты, обычный вечер. Что изменилось? И вдруг меня осенило: слишком много «обычного» было в моей жизни! Я жил в своём одномерном сером мире, и леди N одним лишь своим появлением заставила этот мир заиграть яркими красками, и теперь мне стало безумно страшно возвращаться обратно в эту серость.
Итак, я любил её! Она — настоящая аристократка, дочь состоятельных родителей, недоступная в своей величественной красоте. А кто я? Рядовой служащий банка с мизерным жалованьем и сомнительными перспективами! Почти безнадёжный расклад!
Но… Брат, ты помнишь, как мы с тобой спорили о судьбе Мартина Идена? Как я тогда, наивный, доказывал тебе, что его трагический конец — лишь не совсем удачная попытка Джека Лондона закончить роман, зашедший в тупик. Теперь же пример Мартина вдохновил меня! У меня даже была фора перед ним — уже имеющееся образование!
Той ночью моё возбуждённое состояние вылилось на бумагу в виде строф оды, посвящённых ей. С тех пор стихи стали моей отдушиной, скрашивая унылые будни. Я разговаривал с ней, делился с ней в стихах своими мыслями и переживаниями. Рассказывал ей о том прекрасном мире, в котором живёт она. Воспевал Бога, который создал её. Воспевал солнце, которое согревает её! Воспевал горожан, которые дышат одним с ней воздухом!
Я нередко видел леди N в нашем банке, где её семья была крупным акционером. Она приходила иногда одна, но чаще с матерью, каждый раз необъяснимо принося необыкновенную свежесть в застойную атмосферу векселей и депозитов.
Я украдкой наблюдал за ней из-за своей конторки, а вечерами писал стихи в безумной надежде, что когда-нибудь решусь издать сборник, который попадёт в руки Ей. Она почувствует мою любовь и…! И, может быть, произойдёт какое-нибудь чудо!
Шли дни. Как-то за завтраком я перевернул лист свежей «Таймс», и яркий свет утреннего солнца сквозь аромат и дымку горячего кофе высветил текст рекламного объявления:
«Ищем талантливых авторов!
Издание стихов, прозы и публицистики.
Напечатаем вашу книгу и поможем с её продвижением.
Раскрыть ваш талант — это наша профессия!
Если бы Диккенс был жив, он печатался бы только у нас! Мы сделаем из вас Диккенса!»
Я три раза перечитал объявление и понял: это знак судьбы!
Несколько следующих вечеров я провёл, разбирая свои рукописи, придирчиво отбирая лучшие, на мой взгляд, стихотворения. Ещё несколько вечеров печатал их в пустом зале банка на новеньком «Ундервуде».
Указанный в объявлении адрес был неподалёку, он манил к себе как огонёк в тумане, и наконец я решился! Был холодный ноябрьский день, когда вместо перерыва на ланч я отправился попытать счастья.
Я долго сидел в холле перед кабинетом редактора, нетерпеливо поглядывая на висящие часы, почти такие же, как у нас дома. Время, отведённое на ланч, катастрофически истекало. Наконец секретарь пригласила меня войти.
Редактор, молодой человек чуть старше меня, сидел за огромным столом и чинил карандаш, остротой напоминавший шило.
— Ну, что у вас там? — спросил он, не глядя на меня.
Я положил на краешек его стола свою папку.
Он нехотя отложил перочинный ножик, красиво отделанный золотом, брезгливо придвинул папку и открыл её.
— Сборник любовной лирики! — фыркнул он. — Вы полагаете, это кому-то интересно?! Ну, давайте! Зайдите через пару недель…
Две недели я жил в напряжении, перебирая в памяти своё творчество, выискивая изъяны: вот здесь не совсем удачная рифма, вот здесь слегка хромает размер…
Ровно через две недели, опять пожертвовав ланчем, я был в кабинете редактора.
— Ну? — бросил он раздражённый взгляд на меня, не отрываясь от заточки очередного карандаша.
— Я по поводу сборника стихов! Я недавно передал вам рукопись. Вы велели зайти через две недели…
Он со вздохом нажал на большую рубиновую кнопку на рукоятке и закрыл перочинный ножик. Потом долго рылся в куче бумаг, лежащих перед ним. Наконец положил перед собой мою папку.
— Как я и думал — графоманство и безвкусица! Очередной Петрарка охмуряет очередную Лауру! Господи, как надоели эти любовные сопли! Почему каждый молокосос, едва увлёкшийся особью в короткой юбчонке, начинает считать себя Робертом Бернсом или Киплингом, марая бумагу вульгарными банальностями? Кем вы работаете, молодой человек?
— Служащим в банке, — промямлил я, отчаянно пытаясь справиться со стыдом, вдруг охватившим меня.
— Занимайтесь своим делом! Дотациями, девальвациями и деноминациями! И не суйтесь в поэзию! Не дано это вам! Ваши стихи годны разве что для туалетной бумаги!
С видимым отвращением он захлопнул папку и, словно избавляясь от падали, швырнул её в сторону мусорной корзины. Листы рассыпались по ковру, словно лепестки увядшего цветка, а я выскочил из кабинета, красный как мундир шотландского гвардейца.
Он прав, этот редактор! Он настоящий профессионал! Словно спала пелена с глаз! Кто я такой, чтобы тягаться с великими поэтами? Разве можно создать что-то лучше, чем:
«Я вас любил: любовь ещё, быть может,
В душе моей угасла не совсем…»
Мои дилетантские стишки годятся разве что для рекламных слоганов банка: «Положи на депозит — доход вас удивит!».
Как я мог быть таким самонадеянным! Как мог мечтать, что леди N, такая изящная и утончённая, снизойдёт до этой пошлости!
К чёрту романтику! Всё! Никаких стихов больше! Уеду за границу, сделаю карьеру и вернусь к леди N другим человеком. Друг-однокурсник давно звал в Сан-Франциско — в банк своего отца.
Вечером я позвонил ему. Он подтвердил приглашение и даже обещал помочь продолжить образование в одном из лучших финансовых университетов Америки.
На следующий день я уволился. Директор долго пытался отговорить, называя меня одним из самых перспективных служащих, суля повышение, но я был непреклонен.
— Вы ещё подумайте, — сказал он, отечески похлопав меня по плечу и вручил мне именное приглашение на новогодний корпоратив.
Я пообещал, но тут же рванул в порт и купил билет на лайнер до Нью-Йорка с отплытием — через неделю, наутро после бала.
Потом я поехал к вам, в родительский дом, захватив рождественские подарки: новый альбом The Beatles для Альберта и старинное Евангелие для Анны — то самое, на которое она заглядывалась в букинистической лавке, когда осенью мы гуляли с ней по Лондону.
Помните, как славно мы провели те несколько декабрьских дней? Как играли в снежки, как слушали The Beatles, как строили планы и просто болтали обо всём на свете… Как я обещал вам, что мы так же встретимся на следующее Рождество… А потом я уехал. Теперь боюсь, что навсегда… Теперь я — Nowhere Man !
…Приглашённых на бал было довольно много. Канун Нового года, и почти все были в масках. Было шумно, громко играл старомодный духовой оркестр, хозяева не поскупились, и шампанское лилось рекой. На входе мне выдали маску Арлекино, которая совершенно не подходила к моему твидовому костюму.
Коллеги веселились вовсю. Я же был как отрезанный ломоть: мне ещё вежливо улыбались, но всё равно я уже перестал быть своим для них.
Смущённый, как человек не в своей тарелке, я слонялся из зала в зал с бокалом в руке и идиотской маской Арлекино на лице. Вдруг я увидел её! О, ни одна маска не помешала бы мне узнать леди N!
И тут же моё сердце сжалось… С ней был мужчина в костюме Супермена, он сжимал её в объятиях и что-то говорил вполголоса. Леди N внимательно слушала, её глаза светились счастьем и любовью. Не знаю, что заставило меня подойти к ним ближе — настолько близко, что я услышал то, что он говорил ей. Это были стихи! И самое страшное — это были мои стихи! Стихи, посвящённые ей — леди N!
«Настанет мой день», — читал Супермен, голос которого показался мне знакомым.
— Ты ответишь на ласку,
И все мои беды исчезнут вдали,
И я расскажу тебе новую сказку —
Красивую сказку о вечной любви.
Она восхищённо внимала ему.
— А может, судьба меня снова обманет», — продолжал он.
— Мой день не придёт — будут дни не мои.
Останутся в сердце лишь рваные раны
И вечная сказка красивой любви.
— Как это прекрасно, любимый! Вот уже неделю ты удивляешь меня! — восхищалась она. — Твои стихи просто сводят меня с ума!
— Это не трудно когда рядом такой источник вдохновения, — ответил он, целуя её руку.
— Прочти, пожалуйста, ещё раз! — попросила она.
— Конечно, дорогая! В день нашей помолвки я ни в чём не могу отказать тебе!
Она нежно поцеловала его в щеку. Он довольно кивнул, наслаждаясь произведённым эффектом, и начал снова:
— Настанет мой день…
А я узнал голос редактора…
Это была пытка, и я отошёл так же незаметно, как и приблизился. Грянула музыка. Закружились в весёлом танце пары. А я стоял, отрешённо глядя на танцующих, и не чувствовал ничего, кроме гнетущей пустоты в сердце. Не знаю, сколько я так простоял — наверное, долго. Из оцепенения меня вывел смех и женский голос, обращённый ко мне:
— Разрешите вас пригласить, милый Арлекино.
Я поднял взгляд на вопрошавшую и вздрогнул.
— Что вы сказали?
Передо мной стояла она — леди N.
Она снова рассмеялась.
— Объявили белый танец, и я приглашаю вас!
С этими словами леди N положила руку на моё плечо. Словно во сне я обхватил её талию и повёл в вальсе.
— Отчего вы молчите? Не шепчите мне комплиментов? Я вам не нравлюсь? — спрашивала она, раздирая моё сердце.
— Печальный Арлекино… Какая грустная сказка! Впрочем, я догадываюсь! Арлекино, наверно, влюблён в прекрасную Коломбину, а та сейчас танцует с другим? Я угадала? Ну, не молчите же!
А что я мог сказать!
— А знаете, — говорила она, — мне сегодня прочитали прекрасные стихи. Может, они утешат вас, мой грустный Арлекино?
— «Настанет мой день… ты ответишь на ласку…»
Я почти не помню, как закончился этот странный танец… Оцепенение…
Я пришёл в себя на выходе из здания банка, когда спускался по ступенькам, а в голове билось только одно слово: «Всё! Всё! Всё!»
Мне некуда было идти. Квартиру я сдал, дорожный чемодан ждал в порту. На автомате поймал такси и поехал туда, думая провести остаток ночи там, в ожидании лайнера, который куда-то и зачем-то увезёт меня завтра утром.
Потом я долго стоял на пирсе под холодным декабрьским ветром, тупо глядя в морскую даль… Опустошение…
Вспомнился Мартин Иден, прощающийся с Лиззи Конолли и садящийся на «Марипозу» с билетом в один конец. Я представил, как, выскользнув из узкого иллюминатора, плыву рядом с ним, потом так же набираю полную грудь воздуха, и мы вместе ныряем в глубину океана… Умиротворение…
Потом я долго бродил по узким улочкам припортового района.
— Бог с ним. Лишь бы она была счастлива. Они будут красивой парой. Они достойны друг друга. А стихи… В конце концов, они и были написаны для неё.
Адресат получил посылку… Вспомнился Сирано де Бержерак, который также отдал свои стихи своему сопернику. Чем же я недоволен?
Наверно, рок вёл меня по этим трущобам, тихим и безлюдным в предутренние часы холодной декабрьской ночи.
Я проходил мимо вывески борделя, когда хлопнула дверь. Кто-то тяжело поднимался по лестнице из цокольного этажа.
— Эй, приятель! — окликнул меня пьяный голос.
— Что вам угодно?
— Дайте-ка прикурить!
Я подошёл и чиркнул спичкой.
— Вы! Здесь! Сегодня! В день помолвки!
В свете красного фонаря я во второй раз за эту ночь узнал редактора!
Он тоже вгляделся в меня:
— А… это вы — блаженный юноша-романтик! Недоделанный Петрарка! Данте-недоучка! Да, я здесь! Сегодня! В день помолвки! А это имеет какое-то значение?
— А как же она — леди N?
— Леди N? — Он зло засмеялся. — А где я должен быть? Под дверью её спальни? Корчит из себя принцессу! Такая же сучка, только побогаче других. Ничуть не лучше этих шлюх! — Он кивнул в сторону подвала. — Эти хоть честнее! Не скрывают свою врожденную похотливость.
— Замолчите! Не смейте так говорить о ней!
В его глазах мелькнул дьявольский огонёк:
— А… Так это она — ваша муза, ради которой вы нацарапали полсотни восторженных стишков? Как вы там писали:
«Я, наверно, схожу с ума.
Мне любовь заменила реальность.
Кто дороже? Жизнь? Иль она?
И мечусь из крайности в крайность…»
Он зашёлся смехом:
— Бред! А она-то! Такая же романтичная дура вам под стать! Ведётся на пустые слова, верит в любовь, трещит о благородстве, принципах, гордости… Посмотрим, как запоёт после нашей свадьбы! В ногах у меня будет валяться!
Я ударил его. Я вложил в кулак всё отчаяние, всю накопившуюся боль последних дней. Он рухнул на заиндевевшие ступеньки. Из кармана выпал и раскрылся перочинный ножик с золотой ручкой. Я схватил его и, ослеплённый яростью, бил, бил, бил…, глядя в его искажённое лицо. Пока тело не затихло…
Я поднялся. Кровь на снегу расползалась, как чернильное пятно на чистом листе. Его шляпа валялась поодаль. Я механически поднял её и зачем-то стряхнул снег. Потом положил шляпу на кровавое месиво, которое когда-то было лицом, и ушёл по пустынной улице, оставив труп на ступенях борделя. Вот и всё.
Пишу это письмо из каюты лайнера. Мой отъезд превратился в бегство. Я не знаю, что будет завтра. Не ищите меня и ничего не говорите родителям. Пусть лучше думают, что я пропал без вести, чем узнают, что их сын стал убийцей.
Видимо, у каждого своя дорога. Прощайте.
Ваш брат Артур.»
***
Милена закончила читать. За столом воцарилась тишина.
— Ничего себе, какой скелет хранился в здешнем платяном шкафу! — прервал молчание Алекс.
— И никто из семьи не знает, что с Артуром стало? — выдохнула Крисси.
— Похоже, нет.
— И никто никогда не пробовал его искать? — спросила Милена.
— На моей памяти — нет.
— А может, его разоблачили и осудили?
— Ну, тогда бы мы знали. Слухи всё равно гуляли бы по семье. Да и дядя Артур уже вернулся бы из заключения — столько лет прошло…
Милена обхватила себя за плечи, словно от холода:
— А если его казнили?
— Может быть. Пожалуй, эта версия лучше всего объясняет молчание в семье об Артуре.
— Да, загадка…
— Придётся порасспросить тётю Анну и отца, когда вернёмся в город…
Через два дня мы сидели за столом у тёти Анны и рассказывали о нашей поездке. Родители долго и подробно расспрашивали нас обо всём, грустно разглядывали привезённые вещи, вспоминали истории, с ними связанные.
— Мама… — Алекс поставил на стол пустую чашку. — А куда пропал дядя Артур?
Тётя Анна удивлённо посмотрела на сына, сжимая заводного Винни-Пуха. Мой отец замер с кружкой в руке.
— Почему ты вспомнил о нём?
— Да так… Позавчера по дороге домой мы болтали о семейных тайнах и поняли, что ничего не знаем об Артуре, кроме того, что он был. Нам показалось, что это как-то неправильно.
— Он давно погиб.
— Да? А что случилось?
— Разбился.
Тётя Анна стала вдруг отвечать односложно и сухо.
— Как?
— В авиакатастрофе. Может, ещё чаю кому-нибудь налить?
Мы переглянулись. Что-то не договаривает наша всегда словоохотливая тётушка!
— Дядя Альберт, а кем он был? — переключился Алекс на моего отца.
— Служащим в банке, — нехотя ответил тот.
— Дедушка с бабушкой, наверно, очень переживали…
— Конечно. Он был их первенцем, его очень любили. Ваш дед очень переживал и сильно сдал после этой истории.
— А фотографии его сохранились?
Тётя Анна взглянула на Алекса и, поняв, что он не отстанет, нехотя встала из-за стола и вышла в соседнюю комнату.
— Да знает она! Письмо-то наверняка в Евангелие она положила. Просто не хочет ворошить прошлое — кому приятно сознавать, что её брат — убийца. А дедушке с бабушкой по его просьбе ничего не сказали, — наклонившись ко мне, прошептал Алекс.
— Похоже, ты прав, — кивнул я.
Тётя Анна вернулась с фотографией.
— Вот. Мы вместе снялись на Рождество незадолго до его гибели.
Со старого снимка с резными краями смотрели три молодых улыбающихся лица. В центре сидела тётя Анна в белоснежном кружевном переднике, слева стоял мой отец — худенький, со смешно растрёпанной причёской, — а справа дядя Артур. Мы разглядывали его грустно-улыбающееся лицо, пытаясь понять, что же это был за человек…
— А это что такое?
Я медленно достал из кармана сложенные листки и протянул их отцу. Бумага хрустнула, как опавшие осенние листья.
— Где вы их нашли?
— В старом Евангелии.
Тётя Анна охнула и отвернулась к окну, гладя Винни-Пуха дрожащими пальцами, но я успел заметить, как по её щекам потекли слёзы.
— Ну, тогда вы знаете столько же, сколько и мы, — сказал отец. — Мы с сестрой пытались его найти, писали в Сан-Франциско его другу. Но тот ответил, что Артур так и не пришёл к нему.
— А в полицию вы не обращались?
— Нет. Боялись повредить ему, зная о событиях той ночи.
— А дедушка с бабушкой?
— Сначала ждали вестей из Америки. Потом не знали, что думать… Мы с Анной молчали. А что мы могли сказать!
— Это из-за него папа так рано умер! — всхлипнула тётя Анна. — А Артур так и не узнал об этом!
— Может, он покончил с собой, как Мартин Иден? — спросил я.
— А письмо тогда кто отправил? — возразила Милена.
— Письмо он мог попросить кого-нибудь отправить! — вставила Крисси.
— Всё! — хлопнул отец по столу ладонью. — Я и слышать больше не хочу об этом! Всё! Так будет лучше для всех! — И сжал кулаки, будто хотел раздавить прошлое.
***
Через неделю мне позвонил Алекс.
— Привет! Ты знаешь, я, кажется, нашёл леди N!
— Ты серьёзно? Ушам своим не верю! А как ты умудрился?
— Да просто провёл вечер в библиотеке, листая подшивки газет за последнюю неделю 1965 года. Ты же помнишь, что всё случилось на новогоднем балу.
— А с чего ты взял, что это был 1965 год, а не 1964, например?
— Ха! Сразу видно, что ты не битломан! Тут всё банально и просто! Помнишь, как Артур называет себя “Nowhere Man”? Так вот эта песня была на “Rubber Soul”, а этот альбом The Beatles как раз вышел в начале декабря 1965 года!
— Ну ты даёшь! Только зачем так сложно — можно было просто спросить у наших стариков.
— Ты что! Во-первых, они и слышать не хотят об Артуре! А во-вторых — так интереснее!
Ну вот, в криминальной хронике упоминается, что 29 декабря 1965 года был найден убитым главный редактор книжного издательства, расположенного в районе Собачьего острова. Его едва опознали. В статье говорилось, что это случилось сразу после объявления его помолвки с леди N. Так что теперь я знаю её настоящее имя, и у меня даже есть её фотография! Действительно очень красивая и благородная девушка! Корреспондент пишет, что полиция склоняется к версии, что это зверское убийство совершено на почве ревности, так как некий свидетель видел ссору убитого с каким-то человеком.
— Ничего себе! Значит, дядю арестовали?
— Вовсе нет. Я не нашёл ничего о его аресте. Ну, я покопался и нашёл ещё одну заметку, в которой представитель полиции заявляет, что в ходе расследования выявилось: у редактора были крупные карточные долги. Да и вообще он был аферистом. Оказалось, он годами воровал из кассы издательства, чтобы покрыть долги! Собственники издательства обнаружили растраты, и убийство стали связывать с этим фактом. Поэтому полиция начала проверять всех его кредиторов.
— Ого! Похоже, дядя Артур вышел из этой заварушки сухим.
— Да, вполне возможно. Дело так и осталось нераскрытым. В итоге всё списали на мафиозные разборки вокруг Сити.
— Но куда же он делся? Почему за столько лет не дал знать о себе? Повторил судьбу Мартина Идена?
— Вряд ли мы уже об этом узнаем…
***
Наверное, здесь можно было бы поставить точку, если бы не дотошная любознательность Алекса, — недаром он был археологом!
— Ну, просто мне захотелось увидеть ту женщину, ради которой дядя Артур сломал свою жизнь, — говорил он потом, вернувшись из поездки в Шотландию.
Зная личность леди N, он воспользовался возможностями интернета и выяснил, что она жива, долго жила в США, вернулась на родину и теперь тихо живёт в своём поместье в Перт-энд-Кинросс, занимаясь благотворительностью.
Алекс с Крисси сидели у нас на кухне. Почти так же, как недавно в старом родительском доме, горели свечи, отбрасывая дрожащие тени на стены, а аромат воска смешивался с запахом старой бумаги. На столе лежали письмо Артура, фотография, которую нашла тётя Анна, и фотопринт из старой газеты. Крупный растр почти не мешал разглядеть необычную красоту леди N.
— Ну, давай! Рассказывай! — Любопытной Милене не терпелось выслушать Алекса.
И брат рассказал, как договорился с леди N о встрече, представившись (почти не соврав) учёным, изучающим историю древних фамилий Англии. Леди N любезно приняла его, и они долго беседовали. Алекс с неподдельным интересом деликатно расспрашивал о истории её рода. Постепенно она заговорила о своей юности.
Она рассказала, что в молодости была помолвлена, но жениха — талантливого редактора и поэта — жестоко убили при весьма странных обстоятельствах в канун 1966 года.
Полиция несколько раз наведывалась к ней, докучая и расспрашивая о делах жениха, то пытаясь найти след в профессиональном окружении, то расспрашивая леди N о поклонниках. В конце концов, родители увезли её из столицы, чтобы уберечь от всего этого кошмара.
Через несколько лет она вышла замуж по настоянию родителей, но брак оказался неудачным. После шести лет совместной жизни в Америке они с мужем мирно расстались.
Потом, танцуя на новогоднем балу в мэрии Сан-Франциско, она случайно познакомилась с молодым банкиром.
— Он оказался нашим земляком и позже говорил, что просто остолбенел, увидев меня там.
Он изящно ухаживал. Через год они обвенчались и прожили душа в душу почти 50 лет. Он умер в прошлом году…
— Она повернула фотографию, стоящую на столе. На меня смотрел седовласый джентльмен с такой же грустной улыбкой, как и на этом снимке. — Рассказывал Алекс. — Конечно, это был дядя Артур!
— Очень знакомое лицо! А как его звали? — спросил я.
— Чарльз. Чарльз Хэпгуд! Кстати, муж часто наведывался в Лондон, где есть филиал его банка. Может, вы его там видели?
— Нет, вряд ли. А мог я его видеть в научных кругах или литературных салонах? — попытался закинуть удочку Алекс.
— Не думаю, — леди N пожала плечами.
— Простите за неожиданный вопрос… а он писал стихи?
Она удивлённо приподняла бровь, но ответила:
— Вообще стихов терпеть не мог, считал это пустым времяпрепровождением, хотя всегда очень много читал, предпочитая классическую литературу и детективы. Впрочем, однажды после его смерти я решила перенести из кабинета Чарльза его любимый этюд «Танец» — вот этот. — Она указала на небольшую картину на стене. — Совершенно случайно я заметила, что на обороте его рукой написано стихотворение!
— Любопытно! Можно взглянуть?
— Конечно.
— Она слегка удивилась, но было видно, что ей льстит мой интерес, — продолжал брат. — Я подошёл к стене, рассмотрел картину, а потом перевернул холст. Действительно! С обратной стороны были написаны стихи. Конечно, тем же почерком, что и в письме…
Он кивнул на старый конверт, лежащий в центре стола.
— Да, история… То есть Артур стал Чарли Хэпгудом. Сделал в Штатах карьеру и женился на невесте убитого им человека, — промолвил я после затянувшейся паузы.
— Кстати, Дэн, откуда это имя — Чарльз Хэпгуд? Я который день пытаюсь вспомнить! Что-то очень знакомое!
— Это из того же «Мартина Идена». Так звали молодого человека, за которого родители хотели выдать Руфь Морз.
— Точно! — Алекс хлопнул себя по лбу.
Мы снова замолчали.
— Так кто же он — жестокий убийца, ускользнувший от возмездия и коварно добившийся своей цели, или наивный романтик-поэт? — спросил Алекс.
— Мне кажется, он рыцарь, спасший возлюбленную из лап чудовища! — с жаром воскликнула Крисси.
— Но он же убил человека!
— Герой в сказке тоже убивает злодея! Ты же не отдашь под суд Гарри Поттера за то, что он уничтожил Волан-де-Морта, или Давида за убийство Голиафа! — поддержала подругу Милена.
— Но там были честные поединки во время войны, а тут удар исподтишка! Ну, набил бы ему морду! Зачем добивать-то было?
— Из благородного негодования! В состоянии аффекта! Ты представь, что стало бы с леди N, выйди она замуж за этого негодяя-редактора! — не сдавалась Крисси.
— А с чего ты взяла, что он негодяй? — вскинулся Алекс. — Ну, может, пьяного переклинило! Утром бы проснулся опять милым, любящим джентльменом.
— Но он провёл ночь после помолвки в публичном доме! — подключилась к спору Милена.
— А может, он зашёл туда ради очерка о тяжёлой доле лондонских проституток! — парировал Алекс.
— А его карточные долги и растраты?!
— А долги он наделал от отчаяния! Пытался выиграть деньги на лечение матери, больной раком!
— Ты сам-то в это веришь, Алекс? Стихи-то дяди Артура он действительно украл! — поддержал я жену и Крисси.
— А ты не крал чужие стихи, флиртуя с девушками в молодости?
— Нет! Я же не выдавал их за свои!
— Ага! — брат иронично прищурился. — То есть ты сразу говорил девушке: «А сейчас я прочту вам стихи Надсона!» — и начинал…
Я вас любил всей силой первой страсти.
Я верил в вас, я вас боготворил.
Как верный раб, всё иго вашей власти
Без ропота покорно я сносил…
— Так это, оказывается, были не твои стихи, а Надсона?! — воскликнула Крисси.
Мы с Миленой закатились от хохота. Алекс покраснел, будто школьник, пойманный на списывании, но продолжал, сделав вид, что не заметил возглас жены:
— Рыцарь! Вспомните, что Артур бросил свою семью! Оставил в неизвестности свою мать и отца! Мама говорит, что именно его исчезновение свело в могилу дедушку. А он не был даже на похоронах!
— А знаете, кажется, я понял! Помните, когда тёте Анне срочно нужны были деньги на операцию, анонимный благотворитель перевёл 90% необходимой суммы… — сказал я.
— Думаешь, это Артур?! — задумчиво спросила Крисси.
— Слушайте! — Алекс вскочил от возбуждения. — А когда я в молодости въехал в тот «Роллс-Ройс», его владелец как-то странно через два дня отказался от первоначального требования и согласился, можно сказать, на символическую компенсацию…
— Точно! А мы тогда решили, что машина была в угоне…
— А кто помог твоему отцу, когда его сократили по возрасту, а потом неожиданно предложили место в префектуре? — спросила Милена.
— А памятники на могилах дедушки и бабушки… Мы ещё только собирались, а они уже стояли! Думали, это фонд ветеранов… — добавила Крисси.
— То есть вы считаете, он все эти годы незримо помогал семье? — спросил Алекс.
— Вполне! — кивнула Милена. — Леди N ведь говорила, что он часто бывал в нашем городе по делам филиала…
— Стоп! Алекс, ты можешь описать ту картину из кабинета леди N?
— Конечно! На ней кривляющийся Арлекин в ярком костюме танцует менуэт с грустной Коломбиной. Да вот, я сфотографировал её на телефон.
— Ну конечно! — я вернул телефон. — Это она висела в детской комнате отца и тёти Анны! Значит, Артур был в родительском доме и забрал картину! Но стихов на обороте раньше не было — я точно помню!
— Кстати, я их запомнил, — сказал Алекс.
— Да, мы знаем, что у тебя талант запоминать чужие стихи, — съязвила Крисси.
Алекс снова покраснел и начал читать:

Свет зари — чахоточный румянец.
Время сна, но это ерунда.
Мы с тобой танцуем странный танец —
Шаг вперёд, два шага в никуда.
Как легки и правильны движенья
Наших тел. И это не беда,
Что танцуем мы в оцепененье.
Шаг вперёд, два шага в никуда.
Потеряли все слова значенье.
И остались только «нет» и «да».
Танец смерти? Танец возрожденья?
Шаг вперёд, два шага в никуда.

***
— Неплохо, неплохо! Хорошо потрудились, — Недоля одобрительно кивнула.
— Мы рассматривали варианты и с самоубийством Артура, и с его осуждением, и даже со смертным приговором, но в итоге остановились на этом переплетении судеб, — пояснила Скульд. На секунду задумавшись, она хлопнула ладонью по столу: — Да! Так было лучше для всех!
— А может, всё-таки зря так быстро отрезали нить этого редактора? — спросила Морта.
— Нет! Его терапия сразу пошла не так, как рассчитывали. Сейчас он в новом воплощении где-то в Эфиопии кофе собирает — лечение вроде идёт неплохо… Может, в тот раз модуль с плохой генетикой попался…
— А я так и не поняла, — задумалась Недоля. — Так кто же он, по вашей задумке, этот Артур? Положительный или отрицательный герой?
— Может ли беглый убийца, всю жизнь проживший под маской, быть положительным героем? — усомнилась Доля.
— Но он спасал ту, которую любил! — возразила Нона.
— Его любимая до сих пор пребывает в иллюзии, считая редактора замечательнейшим человеком! — скривилась Атропос.
— Артур даже бросил писать стихи, трусливо отказался от дара, лишь бы не выдать себя! — поддержала подругу Лахесис.
— Всё-таки тайно писал! После смерти леди N наследники найдут в банковской ячейке две тетради стихов, — снова пояснила Скульд.
— Но он бросил родных! — не сдавалась Доля.
— Ты же видишь — он их не оставлял, постоянно помогал!
— Ну не знаю! — Доля всплеснула руками.
— Не спорьте, девушки, — вмешался Привратник. — Ох, чувствую я, придётся вам потрудиться при составлении его КаРМы…