Зыбкая грань

Лиза

Несмотря на то что у меня есть ключи, я всегда звоню в дверь. Мне нравится этот ритуал. Я слышу, как с другой стороны повизгивает наш пёс. Голден-ретривер. На самом деле у него длиннющая родословная, и зовут его как настоящего принца: Тиджей Фердинанд Голден Джой. Вот последние два слова его абсолютно характеризуют. Он действительно золотая радость. Удивительно энергичный, весёлый пёс. Ему три года. И он настоящий напарник: и вместе полежать под тёплым пледом, и бегать со мной по лесу. Мы его просто обожаем.

Дома мы зовём его Диджей. С самого детства он издавал множество звуков, поэтому так и прижилось.

Наконец дверь открывается, и в мои колени врезается Диджей. Он мне так рад, как будто меня не было несколько месяцев. А я всего-то сходила в ближайшую булочную.

Это мой ритуал. Завтракать по-французски круассанами и пирожными. С некоторых пор я себе это разрешаю. Раньше я ела только полезную еду. А теперь пристрастилась к булочкам. И на моей фигуре это никак не сказывается. Наверное, потому что я счастлива.

И наконец я попадаю в объятия любимого человека. Самого любимого человека на свете. Он обнимает меня, я обнимаю его, и мы стоим. Как-то мы с ним посмотрели передачу про то, что аниматоры в Диснейлендах никогда не отпускают детей первыми — пока ребёнок сам не отстранится. С тех пор мы обнимаемся буквально бесконечно.

— Такое ощущение, что тебя не было целые сутки, — говорит мой любимый человек.

— Ты просто голодный, — смеюсь я.

Как интересно: с ним мне постоянно хочется смеяться. А вообще я плакса по жизни. Родители даже прозвали меня Принцесса Несмеяна. А с ним я Принцесса Смеяна.

Он подхватывает мой пакет из булочной, и мы идём на балкон. Точнее, на нашу террасу с видом на набережную. Вид на реку просто шикарный. Самый крутой вид нашего города. На террасе стоят два кресла, туда даже поместился небольшой диван. Моё самое любимое место. И очень много цветов. Буквально ботанический сад и оранжерея.

Диджей занимает место на своём белом диване. Мы начинаем завтракать.

Макс

Я сижу в кабинете у главного врача. Мне тоскливо. Сначала я приходил сюда за надеждой. А теперь прихожу в ужас. После разговора с доктором мне обычно становится плохо: я не могу ехать на работу, приезжаю домой, ложусь в постель и напиваюсь виски до безобразия. Слишком стрессово.

Доктор затевает со мной давнишний разговор. Про то, что моя жена слишком долго находится в коме. Показатели не очень хорошие. Шанс, что она выйдет из комы той же самой, с каждым днём становится всё меньше. Никаких гарантий. Да, они пробуют разные методики. И да, они стараются. Судя по счетам из клиники, я это замечаю. Только сейчас я понял: самое дорогое — это здоровье.

В том, что случилось, виноват исключительно я. Она меня любила. Она хотела семью. Она хотела дурацкую гигантскую собаку с кучей шерсти. Она хотела заставить наш балкон цвести. Я же постоянно работал, был занят. Я не хотел ни собак, ни цветов. Когда я приходил домой, у меня не было сил ни на неё, ни на разговоры. Я злился.

Мне казалось, что она не ценит ничего, что я для неё делаю. А я между прочим пахал как вол. Она плакала и говорила, что не понимает, зачем я вообще женился, если мне и так прекрасно. Мы начали ругаться из-за ребёнка. Она хотела ребёнка, я — нет. Нет, когда-то теоретически я бы мог захотеть ребёнка, но точно не сейчас. Сейчас я был сосредоточен на своей карьере, на заработке. У меня были перспективы. И отвлекаться на рождение ребёнка я никак не мог. Если честно, и она меня отвлекала. Я даже думал о разводе. Более того, планировал наврать, что еду в командировку, а самому снять отель рядом с работой и спокойно работать. Я пытался объяснять. Натыкался на слёзы.

После очередного скандала она выскочила из дома, и больше нормальной я её не видел.

Авария, кома. Как в абсолютно идиотских кинодрамах. Моя жизнь превратилась в драму.

Собаку я всё-таки себе завёл. Почему-то как идиот подумал, что она почувствует и вернётся. Именно ту, какую она хотела — рыжего голдена. Дурная порода. Причём я не покупал щенка, а взял его из приюта. Как она мечтала. Звали его Джастин. Тимберлейк, блин.

Я приходил к ней и рассказывал про Джастина. Более того, в идиотской надежде я уговорил врача разрешить привести его к ней. Если честно, я думал, что она очнётся, но конечно ничего не вышло. Вдобавок Джастин начал нервничать и скулить. Нас выпроводили.

Зато теперь я прихожу не в пустой дом, и у меня появилась «работа»: убирать квартиру от шерсти и выгуливать пса. Это отвлекает от дурных мыслей.

В тот день мы гуляли по набережной. Хорошо, что мы купили квартиру прямо на ней. Было дорого, но оно стоило того. К тому же инвестиция, растёт в цене каждый год. Да и псу нравится бегать. Он отвратительно дружелюбен, настолько что его не боится никто. Пару раз его кусали другие собаки, так что пришлось вести к ветеринару. Пришли уставшие, я приготовил ужин. Джастин смотрел на меня голодными глазами и царапал мне колено лапой. Непедагогично, но я отрезал ему кусок своего стейка. Наверное, ничего вреднее для собаки нет, чем стейк с солью и сливочным маслом. Но у Джастина лужёный желудок.

Лиза

— Ты вчера досмотрела тот фильм? — спрашивает любимый, откусывая круассан.

— Досмотрела. И знаешь, я не поняла, зачем они убили главного героя. Он же только начал всё исправлять.

— Может, в этом и смысл. Что не всегда успеваешь.

— Ну и дурацкий смысл. Я не люблю, когда не успеваешь. Я люблю, когда успеваешь.

Он смеётся. Протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. Я переворачиваю руку, и наши пальцы переплетаются. Диджей поднимает голову, смотрит на нас и снова укладывается на диван. Ему хорошо. Нам хорошо. Всем хорошо.

— Давай в следующие выходные куда-нибудь поедем, — говорит он. — Просто так. Без плана.

— Куда?

— Не знаю. Куда глаза глядят.

— Мне нравится.

Он улыбается. Я улыбаюсь.

И вдруг меня начинает подташнивать. Сначала слегка, будто укачало на качелях. Потом сильнее. Мир перед глазами качается, как картинка в старом телевизоре, когда пропадает сигнал. Я хватаюсь за край стола, но пальцы скользят.

— Ты чего? — спрашивает он.

Я хочу ответить, что всё нормально. Но губы не слушаются. Ноги становятся ватными. Колени подгибаются. Он вскакивает, роняет чашку. Звякает фарфор. Диджей срывается с дивана и подбегает ко мне, тычется носом в ладонь.

— Лиз, ты чего? Лиз!

Я слышу голос любимого будто сквозь толщу воды. Он подхватывает меня под руки, но поздно. Пол террасы уходит из-под ног. Я падаю.

И тишина.

Макс

В три часа ночи раздаётся звонок. Я просыпаюсь от вибрации телефона на тумбочке. Экран светится в темноте. Звонят из клиники.

Я знаю: ночью оттуда звонят только в экстренных случаях.

И в этот момент всё останавливается. Время замирает. Я лежу, смотрю на экран и не могу пошевелиться. Телефон вибрирует, светится, звонит — а я не могу протянуть руку. Будто между мной и тумбочкой выросла стена. Будто это не телефон, а приговор. И если я возьму трубку, то услышу то, чего боюсь больше всего на свете.

Я знаю, что должен ответить. Я знаю, что если не отвечу — они позвонят ещё раз. Или не позвонят. И тогда я буду сидеть в темноте до утра и сходить с ума. Но я всё равно не могу. Потому что одно дело — ждать. И совсем другое — знать. Пока я не взял трубку, у меня ещё есть надежда. Пусть зыбкая, пусть призрачная, пусть почти умершая — но есть. А если я отвечу, и там скажут: «Приезжайте». Или: «Мы сделали всё, что могли». Или: «Она ушла».

Я не знаю, что я буду делать. Я не знаю, как буду жить. Я не знаю, как скажу об этом Джастину. Он так и не узнал её. А она не узнает его. Никогда.
Наша первая встреча
Как она смеялась, когда я впервые её поцеловал. Как отстранилась, посмотрела на меня и сказала: «Ну наконец-то». Как я не понял, что «наконец-то», а она не объяснила. Просто улыбнулась.

Как она сказала «да» — не в загсе, а раньше. В машине. Я сделал предложение в пробке на Садовом, потому что не мог ждать. Достал кольцо из бардачка. Она посмотрела на меня, потом на кольцо, потом снова на меня. И сказала: «Ты серьёзно?» А я сказал: «Абсолютно». И она ответила: «Ну давай».

Как она кружилась в белом платье на набережной, а я снимал её на телефон, и руки дрожали. Как она кричала: «Перестань снимать!» А я не переставал. И теперь у меня есть это видео. И я его не пересматриваю. Потому что не могу.

Париж. Как она ела круассан на подоконнике, а я говорил, что это самый дурацкий завтрак на свете. Как она сказала: «Ты просто не пробовал». Как я попробовал. И согласился. Как она смеялась над моим французским, который я честно учил три месяца.Как мы заблудились  и нашли какую-то дурацкую галерею, где висели одни только чёрные квадраты.  Как она сказала: «Я тоже так могу». А я сказал: «Ну попробуй». И она попробовала. И это было ужасно и прекрасно одновременно. И мы смеялись до слёз.

Как она пахла. Утром — сонная , тёплая, кремом для рук. Вечером — духами, которые я ей подарил, и которые она носила только для меня. Как она говорила перед сном: «Спокойной ночи, мой». И как я отвечал: «Спокойной ночи, моя». Каждый вечер. Даже когда мы ссорились. Даже когда я приходил поздно. Даже когда она уже спала. Я всё равно говорил. В темноту. В её затылок. В подушку.

Терраса. Как она расставляла цветы. Как ругалась на меня, что я не поливаю их, когда она уезжает. Как я обещал, что буду поливать. И не поливал. И она возвращалась, и они были сухие, и она говорила: «Я так и знала». А я говорил: «Прости». А она говорила: «Ладно». И поливала их сама.

Собака, которую она хотела. . Которую завел в итоге я.

Ссоры. Слова, которые я говорил. Слова, которые я не говорил. Всё это — в одном звонке. В одной вибрации. В одной секунде.

Я протягиваю руку. Пальцы дрожат. Я касаюсь экрана. И нажимаю.

— Алло.

Голос в трубке. И я слушаю.