Пыль

Пал Палыч записал себя в старики лет в двадцать пять, когда у него на висках появились первые седые волосы. Немного, как редкая морозная пыль. Тогда он и начал торопиться жить как-то по-иному: не ходить, а бегать, оглядываясь на все четыре стороны, стараясь ничего не упустить из того, что проскакивает мимо. Он тогда уже понимал, что его теперь будет нести только вниз, к финалу, и, чтобы задержаться наверху этой крутой параболы жизни, нужно стать в чём-то подвижнее других, пролетающих с ним в одном направлении, дабы они, попутчики, падая с экстремума по наклонной, не задели бы, не увлекли его за собой туда, откуда уже не выбраться.

В этом возрасте у Палыча в новом микрорайоне на седьмом этаже девятиэтажки в трёхкомнатной росли уже двое пацанов, любимая жена любила Палыча, они считали общие сибирские деньги в тумбочке и мечтали о домике у моря. Тяжёлая работа приносила обещанный доход, серьёзные болезни их пока миновали, и Палыч (в кладовке, за починкой детской обуви) вдруг занялся сочинением текстов, чтобы выразить себя, уже испытанного жизнью писателя, в книге, в формате долгого романа о бренности и о судьбе. Начал он с рассказов, резонно посчитав, что ему, родившемуся день в день ровно через девяносто девять лет после Чехова, сам Бог велел стать великим русским прозаиком.

 Кирпич, составленный из стопы исписанных общих тетрадок в клеточку, рос слева от тисков. Им уже можно было прижимать в качестве пресса подклеенные ремешки к детским сандалиям. Ему, Палычу, и вправду верилось, что он готов и должен сказать этому миру о том, о чём ещё никто до него не говорил. И с этой верой в глазах он выходил из кладовки к жене на кухню, а та бросалась наливать ему молока, считая, что её любимый опять обдышался клеем БФ в окопах тяжкого семейного фронта.

Падение вершилось неумолимо. Разосланные в журналы рукописи вежливо отклоняли, советовали поднабраться «культурки» и «грамматёшки». А какой-то В. Пьецух из «Сельской молодёжи», прочитав «Поджигателя» (рассказ о деревенском полудурке, который сжёг правление колхоза как Содом и Гоморру), посетовал на собственную судьбу, так схожую с потугами изменить мир то ли Палыча, то ли его героя.

Перестройка в стране стартовала только весной следующего года. Но в Сибири уже чувствовалось её ледяное дыхание. Постоянно хотелось выпить, чтобы согреться. Почитать с похмелья какой-нибудь толстый журнал о повороте северных рек вспять, о разоблачении узбекских хлопковых воров, об окончании строительства БАМа или о том, кто станет чемпионом мира по шахматам: Карпов или Каспаров, молодые гении, которые рубятся друг с другом, как на ринге, уже третий месяц подряд, а всё ничьи и ничьи? И кто будет следующим Генсеком? И как дожить до аванса, если пельмени на балконе закончатся?

А тут вдруг пришло приглашение в областную литстудию «Притомье». Рассказы Палыча, наконец-то, прочитали (почуяли конкурента, блин!) и предложили познакомиться с автором очно, на семинаре молодых прозаиков.

 Как тут не поехать, если и командировочные от завода по линии комитета комсомола дают? Вот вам и вариант подработать! Не всё ж БФ нюхать, да взносы незнамо за что вносить… С этих денег можно ещё и червонец дома оставить, а самому протрястись в общем вагоне до Кемерова, а там напроситься переночевать у кого-нибудь, чтоб только не в «двухкоечном» номере за комсомольский трояк.

И Пал Палыч поехал, запомнив настороженный взгляд жены:
- А девушки там будут?
- Девушки стишки пишут, - усмехнулся на дорожку Палыч.
И прав оказался. В семинаре самодельной прозы участвовали одни мужики.

Первый, капитан милиции, уверенный в себе, полный улыбчивый человек, криминалист. Второй – старый знакомый капитана – угрюмый татарин, потрёпанный тайгой и коммуналкой либерал с ироничной миной на обветренном лице. Четвёртый – журналист со среднетехническим, бледный патлатый очкарик, бездетный фантаст. Пятый – квадратный тёмный шорец, переводчик с родного шорского языка на родной русский, сказочник и романтичный былинник. Ну, и пятый – Палыч - «не пришей ни к чему рукав», как сказал позже ответственный руководитель семинара, ушлый в соцреализме завлит областного театра, намекавший на своё прямое знакомство с Валентином Распутиным.

Вечером, после торжественного открытия все двинулись в гостиницу «Кузбасс», в номер к капитану, где и впятером было не тесно.

Расположились. Разлили у кого что было, а Палыч предложил свои недоеденные в поезде бутерброды: сало с хлебом и колбой. «Чтобы завтра на семинаре одинаково от всех пахло». Взрослый народ с ним согласился, но водки ему в чашку не налил: рано ещё.

Закусили. Капитан предложил почитать друг у друга рукописи, чтобы познакомиться ближе. И начал с себя.

Листы передавали по кругу. Татарин читал быстрее всех, а шорец всё что-то переспрашивал у него, тыкая в строчки пальцем. Сидевший перед Палычем очкастый фантаст, едва бросив взгляд на рукопись, просто складывал лист за листом на коленях и следующий лист передавал Палычу со словами: «пожалуйста», «вот ведь х**ня какая», «тебя не тошнит от деепричастий? – сплошные «ВШИ», «заслушаВШИсь!», бл*, кто так сейчас пишет? Только глухие!» И глядел, как капитан закусывает водку килькой в томате не пользуясь вилкой, а поддевая её из банки откусанным бутербродом Пал Палыча.

- Ну как? – спросил криминалист, когда последний лист возвратился к нему на стол.

- Ну… так… - неопределённо пожал плечами татарин.

 Шорец, поддакивая, молча кивнул ему жёстким ёжиком на голове.

- Говно, - честно заявил фантаст и посмотрел на Палыча из-под очков.

Палыч, подбирая необидные для капитана слова, сказал:

- Я ещё такого не читал.

- Ясное дело, не читал… - согласился капитан и тут же беззлобно обратился к журналисту: - А «говно» - почему?

- Потому что враньё… Самогонку она с мужиком вместе пила? Да? Тогда причём здесь изнасилование? И это… в солёные огурцы уксус не добавляют. И ещё «привеСти» на машине нельзя. Можно «привеЗти». Доставить, по-вашему… Не рассказ, а какой-то поддельный милицейский протокол с орфографическими ошибками… А вот, скажи честно, идея-то у тебя какая была, когда писал? Вскрыть пороки сибирского общества? Справедливостью заклеймить? Себя показать?.. А где же БАМ, где вера в счастливое будущее?.. Не-э… Это чернуха и говно! Такое никогда тут не напечатают. Мы ведь сюда приехали, чтобы напечататься?

- А где напечатают? – прищурившись, спросил криминалист. – На радио «Свобода»?

- Там не печатают, а порочат… Да и туда не возьмут. У них своего говна хватает…

- Это точно, - быстро согласился капитан. – Тогда давай твоё почитаем, ухарь… Клади на стол.

Очкарик аккуратно выложил из портфеля рукопись. Каждому в четырёх экземплярах. Под копирку.

«Рассказ. «Блондинка» - прочитал едва различимое название Палыч.

В нём очень коротко и доходчиво было описано состояние человека, эдакого одинокого советского Башмачкина, которым ловко воспользовалась его простыня… Да-да, простыня, на которой он довольно долго спал… Так вот эта «блондинка» прописалась у холостяка в комнате, чуть не вышла за него замуж, следуя постельным законам, но тут ей подвернулся знакомый пододеяльник… Кинула, короче, рабочего человека по полной программе. На этом рассказ совершенно логично обрывался, потому что продолжать абсурд уже не имело смысла.

Татарин с капитаном сидели с непроницаемыми лицами.

Палычу рассказ понравился. И он первым сказал об этом. А зря. Не с похвалы надо было начинать, потому что следом поторопился вставить слово шорец:

- Вот, сука, здорово-то как пишет! Надо бы на шорский перевести! Они поймут! И их лесные братья телеуты – точно поймут! Я тут для сборника одну легенду нашёл о Шерегеше. Будто бы в будущем горы там покроются белой простынёй, ну, будто чистым снегом, и поселятся на ней счастливые люди с красивыми лицами и ничего больше не будут делать, как только *баться и кататься по этим снежным простыням и подушкам, словно чистые звери лесные, а ангелы леса будут одаривать их пищей и солнечным вином…

- Значит, жива легенда! – вдруг поддержал его либерал-татарин, прищурив и без того прищуренные глаза. – Вот и у нас в народе есть поверье о белом тастаре, головном женском покрывале, расшитом жемчугом, которое бросила в ноги батырам девушка, и они остановили междуусобную бойню. Не смогли через него переступить. Не решились испачкать своей кровью невинную чистоту.

- И она никому не дала? – попросил уточнить шорец.

- Ни-ко-му! – громко ответил татарин и хотел ещё что-то добавить из подробностей, но его перебили.

- …А у нас на простыне, - тихо сказал капитан, - намедни полковник Шмыга повесился. Из ОБХСС. Ушёл от обвинения в служебном преступлении. Вот так! Смело… По-офицерски!

- Да-да, я что-то такое читал в «Кузнецком рабочем», - припомнил шорец. – Только зачем ему в камеру простыню принесли?

- Зачем-зачем… - передразнил его капитан и ухмыльнулся. – Ну, не мог он на голых нарах спать. Он же полковник, а не вы, таёжные шишки!

Капитан принялся молча открывать вторую банку кильки на закусь. Причём открывал он её специальной командировочной чайной ложкой, стальная ручка которой была с одной стороны заточена под нож. Из под рук его слышались режущие и чавкающие звуки. Пальцы капитана на глазах обагрились томатом с оранжевыми пятнами масла. И в этих его криминалистических движениях было что-то зловещее…

В разговоре повисла тяжёлая пауза.

И когда Палыч (как самый молодой и не сведущий в обсуждениях прозаик) предложил почитать следующими его рукописи в тетрадках в клеточку, голоса его, казалось, никто не услышал.

Татарин с шорцем между тем откупоривали и разливали по гранёным стаканам (точно поровну!) уже третью бутылку водки. Фантаст откинулся к стене за кроватью, подложив под худые плечи подушку, и тёр шарфом стекла очков, периодически проверяя их чистоту на вытянутой к люстре руке. А капитан тщательно вытирал пальцы вафельным полотенцем, единственным в гостиничном номере, и ему явно доставляло удовольствие пачкать чистое полотно суррогатом крови, хотя до раковины с водой было всего четыре шага.

 Бутерброды у Палыча кончились, и, когда прозаики ещё раз молча выпили, он начал уже волноваться, что на чтение его произведений у рецензентов не останется трезвого времени.

Однако, выпив, семинаристы потянулись к его тетрадкам. Каждый себе выбрал экземпляр по цвету обложки. Каждый стал неторопливо пролистывать доставшееся, покуривая одновременно.

Когда через десять минут табачный дым заполнил комнату и у Палыча защипало глаза, капитан жестом попросил его приоткрыть форточку. Тот с удовольствием выполнил его просьбу и задержался у окна, глядя на тёмный заснеженный гостиничный двор. Было далеко за полночь. Позёмка, взвиваясь под фонарём, уносила в неоновый раструб света конус снежной пыли. И Палычу нетрудно было представить, как сорокаградусные колкие льдинки въедаются какому-то прохожему в лицо, проникают в ноздри, смораживают друг с другом ресницы и заставляют сжимать зубы, чтобы дыхание через варежку становилось возможным: теплее, чем в кармане пальто.

Все его рассказы, которые читали курящие, сводились к реализации усилий разных русских людей, занимающихся созидательным творчеством, которое в принципе другим людям необъяснимо.
 
«Ваятель» лепил снежные городки во дворе, которые в конце концов истаивали к весне; «Ретушёр» наводил лоск на лица покойников, которых неизменно закапывали в землю; «Змей Горыныч» запускал собранные в течение года фейерверки, которые сверкали какие-то секунды и исчезали в дымном пространстве… Да мало ли чего Палыч не придумал в свои двадцать пять! И не упомнить сейчас… Да и тогда уже ему самому трудно было найти у себя вроде бы им написанное, но при прочтении производящее впечатление чего-то чужого – до того хорошо ему становилось от чтения самого себя, будто мальчишкой жевал булку с вареньем…

Очнулся он только тогда, когда по ледяным рельсам со скрежетом и визгом пронёсся первый трамвай, тряхнув внутри салона звенящих от мороза пассажиров. Увидел сквозь туманное стекло двух пешеходов, долго прикуривающих за углом из четырёх ладоней от одной спички. Верно, спичка-то гасла не раз… Вспомнил о жене, что ворочается там одна в постели: горячая от подхваченного в детском саду гриппа и озабоченная его отсутствием. Представил себе, как спят дети в новых кроватях на вырост: раскинув руки и ноги во всю ширину полезной площади. У них в детской прочно держится аромат кипяченого молока и мёда. А на кухне пахнет из остывшей сковороды надкушенной в спешке котлетой. Это старший. Почистит на ночь зубы, но всё равно попробует на сон грядущий надкусить что-нибудь вкусненькое. Чистыми-то зубами получалось куснуть куда ловчее…

Палыч и сам не заметил, как задремал. Стоя. Упершись кулаками в подоконник, а лбом – в стекло. Сколько он проспал, так и не понял, но, когда оглянулся, увидел, что и его читатели погружены в сон там, где он их застал: фантаста – поперёк постели, шорца и татарина – с головами и локтями на столе, а капитана – с обвисшими руками вдоль каменного торса, прилипшего лопатками к спинке стула, запрокинутой носом в потолок головой и ртом, открытым всем домашним насекомым.
Насекомых в номере, к счастью, не было.

Пал Палыч прикрыл форточку, собрал с пола свои тетрадки и ушёл в большую ванную комнату. Здесь было заметно теплее.

Он умылся, посмотрел на часы и, свернувшись крендельком, лёг на коврик у раковины, подложив под голову свои рассказы.

***

Через день Палыч возвращался домой ночным поездом не один. Познакомился у кассы обкома комсомола с молодой женщиной, сельским библиотекарем, матерью четверых детей и (конечно!) поэтессой. Они вместе получили командировочные, вместе взяли билеты и (так получилось!) оказались в одном купе.

Палыч признался, что терпеть не может самодеятельную женскую поэзию, а она сказала, что ничего не признаёт из прозы кроме русской классики. Они были солидарны в своей ненависти к зиме и друг к другу. Разговаривать больше было не о чем. Смотрели в тёмное окно со снежной пылью. Пили мутный железнодорожный чай. Слушали дребезжащий вагон. Молчали.

- Я – спать! – вдруг объявил Палыч и полез на верхнюю полку.
- Зачем? – удивилась библиотекарша. – Вот же, внизу свободно. Проводник сказал, что никто больше не сядет.
- Там теплее…
- Ну, как знаете… - сказала она равнодушно. – Не взяли ваши рассказы в альманах?
- Нет.
- А у кого взяли?
- Ни у кого.
- И на нашем семинаре куратору никто не понравился…
- Почему? Я вроде видел пару симпатичных поэток.
- Шутите?
- Не шучу. Ёрничаю.

Библиотекарша вдруг расплакалась… Пришлось её утешить.

***

Вот и всё о первом семинаре Пал Палыча. Он о нём и той жуткой морозной пыли вспоминать не любит, а о людях, если имён не поминать, стоит сообщить, если кому интересно, следующее.

Капитан Юрий Пыль через некоторое время стал начальником юридического бюро УВД Кемеровской области, а, выйдя в отставку, ушёл в адвокаты.

Либерал-татарин замёрз где-то в тайге, и тело, объеденное зверьём, нашли только по весне, наверное, не без помощи капитана.

Шорец защитил диссертацию на кафедре шорского языка и литературы НГПИ и выпустил не одну антологию шорских сказок.

А фантаста, успевшего напечатать свою «Блондинку» в нескольких журналах, по слухам, прирезали какие-то хулиганы в подворотне. Просто так. Или сказал что-то не то, или закурить у него не оказалось.

Вот его "Блондинка".
https://www.rulit.me/books/blondinka-read-118684-3.html