Предания о героях, стреляющих в орлов 3

Предания о героях, стреляющих в орлов

Автор – Цзинь Юн

Перевод: Алексей Кузьмин

Глава 3: Бескрайние пески

После ожесточенной схватки между «Семью чудаками с Юга» и Цю Чуцзи обе стороны оказались тяжело ранены, а гибель монаха Цзяо Му  лишь усугубила возникшее недопонимание. Не желая отступать, Кэ Чжэньэ предлагает провести повторный поединок. Как же Цю Чуцзи разрешит эту острую вражду?

Увидев, что монах Цзяо Му перешёл в нирвану, монахи в храме горько заплакали. Некоторые принялись оказывать помощь раненым: они перевязали их, и перенесли в покои для гостей.

Внезапно из-под огромного храмового колокола, накрывавшего бронзовый чан, донесся настойчивый лязг. Не понимая, какое существо могло там оказаться, монахи в растерянности переглянулись, не зная, что предпринять. Они хором запели сутру «Верховный Владыка», но даже когда они стали взывать к Милосердному Спасителю и Будде Амитабхе, лязг внутри чана не утих.

Наконец, собравшись с духом, около дюжины монахов общими усилиями приподняли колокол с помощью толстых канатов. Как только край чана оторвался от земли, оттуда выкатилась массивная, грузная фигура.
В ужасе монахи бросились врассыпную. Человек поднялся на ноги, тяжело дыша — это был Хань Баоцзюй. Оказавшись запертым под чаном, он не видел второй половины битвы; теперь же, заметив мертвого Цзяо Му и своих тяжелораненых побратимов, он издал горестный крик.
Он вскинул свой «Золотой драконий кнут», намереваясь обрушить его на голову Цю Чуцзи.
— Третий брат, не надо! — воскликнул Цюань Цзиньфа.
— Почему это? — в ярости спросил Хань Баоцзюй.
Схватившись за поясницу, пронзенную острой болью, Цюань Цзиньфа едва смог выдохнуть:
— Ты... ни в коем случае не делай этого!

Обе ноги Кэ Чжэньэ, были пронзены мечом, но он был в полном сознании. Он достал из складок одежды противоядие и велел монахам дать его Цю Чуцзи и Хань Сяоин, попутно вкратце рассказав Хань Баоцзюю о том, что произошло.
Вне себя от гнева, Хань Баоцзюй развернулся и выбежал из комнаты, намереваясь найти и покарать Дуань Тяньдэ.
Кэ Чжэньэ окликнул его:
— С этим негодяем успеем разобраться позже! Сейчас позаботься о наших братьях — они получили серьезные внутренние повреждения.
Чжу Цун и Нань Сижэнь получили тяжелые внутренние травмы; удар ногой в поясницу, принятый на себя Цюань Цзиньфа, также оказался весьма серьезным. Чжан Ашэн, у которого была сломана рука и который получил сильный удар в грудь, потерял сознание от боли, однако, пришел в себя, и его жизнь была вне опасности.
В итоге вся группа осталась в храме, чтобы залечить раны. Настоятель храма Фахуа отправил гонца в храм Юньци, что в Линьане, чтобы известить об случившемся чаньского мастера Ку Му  и организовать погребальные обряды для чаньского наставника Цзяо Му .

Через несколько дней яд в организмах Цю Чуцзи и Хань Сяоин был нейтрализован. Будучи сведущим в медицине, Цю Чуцзи подобрал лекарства для Чжу Цуна и остальных, а также провел каждому из них сеанс лечебного массажа. К счастью, все они обладали крепкой основой в боевых искусствах: их внутренние и внешние повреждения постепенно заживали, и уже через несколько дней они смогли сидеть.
В тот день все восемь человек собрались в монашеской келье. Размышляя о том, как они — опытные мастера мира боевых искусств — позволили злодею манипулировать собой, заставив их сражаться друг с другом, что привело к тяжелым ранениям для каждого и трагической гибели наставника Цзяо Му , они погрузились в мрачное, гнетущее молчание.

Спустя некоторое время Хань Сяоин нарушила тишину:
— Даос Цю, ваша мудрость и мастерство известны по всей Поднебесной. Мы, семеро побратимов, тоже не новички в мире цзянху, и все же умудрились попасть в ловушку какого-то безвестного негодяя. Если об этом станет известно, мы непременно станем посмешищем для всего сообщества мастеров. Просим даосского мастера дать указания, как разрешить эту неприятную ситуацию?

Последние несколько дней Цю Чуцзи горько упрекал себя за свою поспешность, продиктованную неуместным чувством праведного гнева. Если бы он не был столь опрометчив — если бы вместо этого предпочел спокойно поговорить с наставником Цзяо Му , — истина наверняка открылась бы. Повернувшись к Кэ Чжэньэ, он спросил:
— Брат Кэ, что вы предлагаете предпринять?

Кэ Чжэньэ, отличавшийся и без того непростым нравом — ставшим еще более сварливым после потери зрения, — воспринял это поражение от одного человека, Цю Чуцзи, как небывалое унижение. А мучительная боль от ранений в ноги лишь усиливала его озлобленность.
Он издал холодный, насмешливый смешок:
— Даос Цю, вы странствуете по свету с мечом, никого вокруг не замечая — зачем же теперь спрашивать нашего мнения?
Цю Чуцзи был застигнут врасплох, поняв, что гнев Кэ Чжэньэ еще не утих. Он поднялся, низко поклонился присутствующим и произнес:
— Я проявил недальновидность и повел себя глупо, чем глубоко вас оскорбил. Вина целиком лежит на мне. Приношу свои искренние извинения — прошу вашего прощения!

Чжу Цун и остальные ответили на поклон, но Кэ Чжэньэ сделал вид, что ничего не заметил.
Холодным тоном он произнес:
— Что касается дел мира цзянху, то у нас с братьями больше нет лица, чтобы в них вмешиваться. Мы проведем здесь остаток своих дней: кто-то будет ловить рыбу, кто-то — собирать хворост. Если вы, даос, оставите нас в покое и не станете больше искать неприятностей, мы сможем прожить остаток жизни в мире.

Задетый этим ледяным ответом, Цю Чуцзи слегка покраснел и промолчал. После долгой, неловкой паузы он поднялся и сказал:
— В этот раз я действительно был неправ и искренне признаю свою вину. Больше я вас тревожить не стану. Что же касается трагической судьбы наставника Цзяо Му , то ответственность лежит на мне; я сам разыщу этого мерзавца и отомщу ему. А теперь позвольте откланяться.
 С этими словами он поклонился всем присутствующим и повернулся, чтобы уйти.

— Подожди! — резко окликнул его Кэ Чжэньэ.
Цю Чуцзи обернулся и спросил:
— Что вы прикажете, брат Кэ?
Кэ Чжэньэ ответил:
— Ты тяжело ранил всех моих братьев одного за другим — неужели полагаешь, что мы просто забудем об этом, ограничившись лишь парой извинений?
Цю Чуцзи спросил:
— Какие будут указания, брат Кэ? Если это в моих силах, я не откажу.

Понизив голос, Кэ Чжэньэ произнес:
— Мы не можем проглотить эту обиду. Прошу вас, даос, оказать нам любезность — преподайте нам еще одно поучение.

Хотя «Семь странных героев Цзяннани» славились своим благородством и приверженностью справедливости, они также отличались невероятной гордостью и эксцентричностью — отсюда и прозвище «Семеро странных». Обладая выдающимся мастерством боевых искусств и преимуществом в численности, они еще ни разу не терпели поражения в столкновениях с другими мастерами. Однажды, вступив в схватку с Хуайянской бандой на берегу реки Янцзы, они в семеро одолели более сотни бандитов; в том бою даже юная Хань Сяоин сумела сразить двоих противников.
«Семь странных героев  с Юга» пользовались огромной известностью в мире боевых искусств, поэтому поражение от одного-единственного человека — Цю Чуцзи — стало для них тяжелым унижением.
К тому же, их близкий друг Цзяо Му погиб совершенно бессмысленно — трагедия, произошедшая по вине безрассудных действий Цю Чуцзи.
И все же оставался неоспоримый факт: в храме Фахуа действительно скрывалась женщина — вдова Го Сяотяня. В этом отношении «Семь странных героев » были неправы, хотя предпочли благополучно «забыть» об этом обстоятельстве.

Цю Чуцзи заметил:
— В меня попало скрытое оружие; если бы не противоядие, которое дал брат Кэ, я бы уже давно отправился на тот свет. Мы сразились, и я признаю свое поражение.
Кэ Чжэньэ ответил:
— В таком случае оставь свой длинный меч, что за спиной, в качестве залога — чтобы в будущем не возникало лишних споров.
Кэ прекрасно понимал: если бой возобновится, то из всей его компании лишь брат и сестра Хань смогут продолжить схватку, а исход будет предрешен. Однако оставить всё как есть, не добившись никакого решения, было для него неприемлемо — он предпочел бы, чтобы все семеро погибли от клинка Цю Чуцзи.
Завладев же оружием противника, «Семь странных героев Цзяннани» могли бы объявить о своей победе — пусть даже она была одержана семерыми против одного.
Цю Чуцзи охватил гнев. Он подумал про себя:
«Я уже оказал вам величайшее уважение, принес извинения и признал поражение — чего же еще вы хотите?»
Вслух же он ответил:
— Это всего лишь оружие для самообороны — вроде железного посоха брата Кэ.
Кэ Чжэньэ громко воскликнул:
— Ты что, насмехаешься над тем, что я слеп?
— Как я смею! — отозвался Цю Чуцзи.
В ярости Кэ Чжэньэ произнес:
— Мы оба ранены, так что определить победителя невозможно. Давай встретимся снова, даос, в павильоне Цзуйсянь — ровно через год, в этот же день.

Цю Чуцзи нахмурился.
«Эти Семь странных героев» — люди неплохие, — подумал он, — «к чему тратить силы на пустые препирательства?»
Вспомнив, как после смерти Цзяо Му Хань Баоцзюй сумел выбраться из медного чана — а ведь мог бы в тот же миг покончить с ним, Цю Чуцзи, — он осознал, что всё произошедшее — лишь следствие его собственной опрометчивости. Настоящий мужчина должен уметь отличать добро от зла и признавать свои ошибки. Впрочем, отделаться от них будет непросто.
Поразмыслив немного, он нашёл решение:
— Раз уж вы так настаиваете на новом состязании — пусть будет по-вашему, — сказал он, — но условия поставлю я. В конце концов, ничтожный даос уже проиграл герою Чжу в состязании по выпивке в ресторане «Пьяного Небожителя», а затем уступил вам семерым в поединке у храма Фахуа — два поражения подряд. Третье ни к чему.

Хань Баоцзюй, Хань Сяоин и Чжан Ашэн тут же вскочили на ноги, а Чжу Цун и остальные приподнялись со своих постелей.
— Какие препятствия для ещё одного поединка? — хором отозвались они, — Когда «Семь странных героев  из Цзяннани» вступают в состязание, мы всегда позволяем противнику самому выбирать место и время.

Видя их решительный настрой, Цю Чуцзи слегка улыбнулся:
— Значит, каковы бы ни были условия, вы примете моё решение?
Чжу Цун и Цюань Цзиньфа, уверенные в том, что даже если Цю Чуцзи задумал какую-то хитрость, это ещё не означает их поражения, ответили в один голос:
— Хорошо, решай ты.
— Слово благородного мужа? — уточнил Цю Чуцзи. — Как удар плетью по резвому коню, обратно не вернёшь! — тут же добавила Хань Сяоин.
Лишь Кэ Чжэньэ оставался погружённым в глубокие раздумья. Цю Чуцзи продолжил:
— Если же моё предложение покажется вам неприемлемым — скажу сразу: я признаю своё поражение.
Это был продуманный ход — отступление ради дальнейшего наступления, — ведь он знал: «Семь странных героев » слишком горды, чтобы позволить ему просто признать поражение. И действительно, Кэ Чжэньэ вмешался:
— К чему эти провокации? Говори прямо!

Цю Чуцзи сел и произнес:
— Предлагаемый мною способ может потребовать немало времени, зато он позволит по-настоящему испытать мастерство и способности — это будет не просто безрассудная схватка, продиктованная лишь горячей кровью и удалью. Любой мастер боевых искусств может попытаться одержать верх с помощью меча, клинка или кулаков, но мы — люди, хорошо известные в мире цзянху, и нам уж точно не подобает вести себя как несмышленые юнцы.

«Семеро странных» задумались:
«Если не мечами и не кулаками, то что же он задумал? Неужели снова предложит состязаться в том, кто больше выпьет?»

Цю Чуцзи торжественно объявил:
— Предлагаю устроить большое состязание: я против вас семерых. Это будет состязание не только во владении мечом и саблей, кулаками и ногами, но также проверка упорства, стойкости, смекалки и умения придумывать изящную стратегию. В конечном счете мы увидим, кто из нас — настоящий герой, человек истинной доблести.

От этих слов кровь у «Семи странных героев  с Юга» закипела.

Хань Сяоин поторопила его:
— Говори же! Чем сложнее испытание, тем лучше!
Чжу Цун усмехнулся:
— Если речь идет о совершенствовании в даосских практиках, приготовлении эликсиров, начертании талисманов или изгнании призраков — тут нам с тобой, даос, тягаться не под силу.
Цю Чуцзи рассмеялся в ответ:
— А я, в свою очередь, не рискнул бы состязаться с тобой, второй брат Чжу, в искусстве обчищать карманы или красть чужие вещи.
Хань Сяоин хихикнула и снова спросила:
— Ну же, говори — что это будет?»

Цю Чуцзи начал:
— Если вдуматься, корень нашего конфликта — случайное столкновение, возникшее из-за попытки спасти потомков верных и праведных людей. Было бы вполне логично, если бы наше состязание было связано именно с этим делом.
Затем он рассказал, как познакомился с семьями Го и Ян, и поведал историю о том, как преследовал Дуань Тяньдэ.
Слушая рассказ, «Семь странных героев Цзяннани» осыпали проклятиями тиранию захватчиков-чжурчжэней и бесстыдство имперских чиновников. В глубине души они не могли не восхищаться рыцарским духом и благородными поступками Цю Чуцзи; осознав, что их взгляды совпадают, они почувствовали, что, по сути, все они — родственные души.

Закончив свой рассказ, Цю Чуцзи произнес:
— Женщина, которую увел Дуань Тяньдэ, — это жена Го Сяотяня, по фамилии Ли. Если не считать брата Кэ и брата с сестрой Хань, остальные четверо из вас ее видели.
Кэ Чжэньэ отозвался:
— Я запомнил ее голос; пока жив — не забуду.
— Хорошо, — кивнул Цю Чуцзи, — что же касается жены Ян Тесиня, по фамилии Бао, то о ее судьбе ничего не известно. Я встречался с ней прежде, а вы — нет; в этом-то и заключается суть нашего пари. План таков...
Хань Сяоин перебила его:
— Значит, мы семеро отправимся спасать госпожу Ли, а вы — госпожу Бао; кто первым добьется успеха, тот и победил — так, что ли?

Цю Чуцзи едва заметно улыбнулся:
— Спасти их — дело непростое, но для настоящих героев — задача вполне посильная. Мое предложение куда сложнее и замысловатее. Кэ Чжэньэ спросил:
— Что же еще?

Цю Чуцзи продолжил:
— Обе женщины беременны. Когда вы их спасете, нужно будет обеспечить им достойные условия жизни. После того как они разрешатся от бремени, я возьму ребенка из семьи Ян под свою опеку, а вы семеро будете наставлять ребенка из семьи Го...
«Семь странных героев  из Цзяннани», сочтя его слова все более странными, уставились на него, разинув рты.
Хань Баоцзюй спросил:
— А что потом?
Цю Чуцзи ответил:
— Спустя восемнадцать лет, когда дети повзрослеют, мы снова встретимся в ресторане «Цзуйсянь» в округе Цзясин. Мы пригласим героев со всего мира боевых искусств на пышный пир. А когда застолье подойдет к концу, пусть двое юношей сразятся друг с другом — и мы увидим, кто окажется сильнее: мой ученик или те, кого обучили «Семеро героев»
«Семь странных героев  из Цзяннани» переглянулись, лишившись дара речи.
Цю Чуцзи добавил:
— Если вы семеро выступите против меня, то даже в случае вашей победы это будет лишь торжество большинства над одним — едва ли такая победа сделает вам честь. Но пусть я передам все свои навыки одному ученику, а вы семеро — обучите своим искусствам другого; затем мы устроим между ними поединок один на один. Если мой ученик одержит верх, вам семерым не останется ничего иного, кроме как признать поражение — причем признать его искренне и безоговорочно.

Охваченный порывом героического духа, Кэ Чжэньэ с силой ударил своим железным посохом о землю и воскликнул:
— Хорошо — мы принимаем пари!

Цюань Цзиньфа спросил:
— А что, если к тому моменту, как мы доберемся туда, женщина по фамилии Ли уже будет убита Дуань Тяньдэ?

Цю Чуцзи ответил:
— Это уж как повезет. Если Небесам угодно, чтобы я выиграл, кто посмеет возразить?

Хань Баоцзюй заметил:
— Что ж, пусть так. Спасать сирот и помогать вдовам — долг каждого, кто ступил на путь рыцарства. Даже если мы проиграем вам пари, мы всё равно совершим благое дело.
Цю Чуцзи поднял большой палец вверх и звучным голосом произнес:
— Сказано достойно, третий мастер Хань! Раз уж вы семеро готовы взять на себя воспитание сироты из семьи Го, позвольте мне — от имени покойного брата Го — выразить вам свою благодарность.
С этими словами он поклонился каждому из них по очереди. Чжу Цун вставил:
— А не слишком ли хитро вы всё обставили? Парой слов хотите заставить нас, братьев, посвятить восемнадцать лет жизни вашему делу?

Выражение лица Цю Чуцзи изменилось, и он запрокинул голову в громком, заливистом смехе.
Хань Сяоин с легким раздражением спросила:
— Что же тут смешного?
Цю Чуцзи ответил:
— Я давно был наслышан о «Семерых странных из Цзяннани» — в мире боевых искусств о вас говорят как о благородных героях, всегда готовых прийти на помощь тем, кто попал в беду. Но теперь, встретившись с вами... хе-хе!
Хань Баоцзюй и Чжан Ашэн хором спросили:
— И что же?
Цю Чуцзи парировал:
— Боюсь, ваша слава превосходит реальность; вы оказались вовсе не так впечатляющи, как гласили слухи!

В душе «Семи странных героев  из Цзяннани» вспыхнул гнев. Хань Баоцзюй с силой ударил ладонью по скамье и уже хотел что-то сказать, но Цю Чуцзи опередил его:
— Испокон веков истинные герои и благородные мужи были готовы отдать жизнь ради друзей — «не щадя себя, спешили на помощь тем, кто попал в беду». Если дело правое и справедливое, стоит ли жалеть ради него собственной жизни? Разве вы слышали, чтобы такие люди, как Цзин Кэ или Не Чжэн, торговались об условиях?
А когда такие мужи, как Чжу Цзя или Го Цзе, приходили на выручку тем, кто оказался в смертельной опасности или крайней нужде, разве они когда-нибудь требовали плату за свою помощь? Ничтожный даос хоть и не блистает талантами, но тоже стремится подражать героям древности.

[ Цзин Кэ и Не Чжэн — знаменитые «двое из Пяти великих убийц древности» из главы «Жизнеописания убийц» «Исторических записок» Сыма Цяня. В китайской традиции они окружены ореолом трагического героизма:
Цзин Кэ совершил дерзкое, но неудачное покушение на Цинь Шихуана.
Не Чжэн, согласно канонической версии Сыма Цяня, действовал не за плату, а из чувства долга перед Янь Чжун-цзы, который оказал ему уважение — «муж умирает за того, кто его понимает». В народной традиции, отражённой в мелодии «Гуанлин сань», бытует и версия мести за отца, убитого князем Хань.
Чжу Цзя и Го Цзе — легендарные «странствующие рыцари» эпохи Хань. Согласно «Историческим запискам», глава «Жизнеописания странствующих рыцарей», они помогали людям в смертельной опасности, не требуя награды и не кичась своими деяниями. Чжу Цзя спасал беглецов сотнями, сам жил в бедности и никогда не хвастался заслугами.
Го Цзе, по описанию Сыма Цяня, «спасал людей от смерти, но не приписывал это себе в заслугу».]

Эти резкие слова задели Чжу Цуна — а будучи человеком книжным и прекрасно знающим жизнеописания древних рыцарей из раздела «Сказания о странствующих рыцарях» в «Исторических записках», он внезапно ощутил укол стыда.
Чжу Цун тут же с щелчком раскрыл веер и отчетливым, звучным голосом произнес:
— Даосский наставник указал правильно; по признаем свою неправоту. Мы, «Семеро странных», беремся за это дело.

Цю Чуцзи поднялся и провозгласил:
— Сегодня двадцать четвертый день третьего лунного месяца. Ровно через восемнадцать лет, в полдень, встретимся в ресторане «Цзуйсянь». Покажем же всем героям Поднебесной, кто здесь настоящие, доблестные мужи!
Взмахнув длинными рукавами — так, что по комнате пронесся порыв ветра, — он решительно направился к выходу.

Хань Баоцзюй сказал:
— Я отправляюсь вслед за Дуань Тяньдэ. Если он успеет забраться в какую-нибудь «черепашью нору» и сгинуть без следа, найти его потом будет ох как непросто!
Будучи единственным из «Семи странных героев», кто не получил ранений, он выскочил за ворота храма, вскочил в седло своего быстрого желтого коня по кличке «Погоня за ветром» и помчался в погоню за Дуань Тяньдэ и женщиной по фамилии Ли.
Чжу Цун крикнул ему вслед:
— Третий брат! Третий брат! Да ты ведь даже не видел их!
Но Хань Баоцзюй отличался порывистым нравом, а его конь — под стать своему имени — мчался быстрее ветра; всадник был уже далеко.

Дуань Тяньдэ, волоча за собой Ли Пин, поспешно бежал прочь. Оглянувшись и убедившись, что никто из храма его не преследует, он немного успокоился. Добравшись до берега реки, он прыгнул на нос стоявшей там лодки и, размахивая саблей, приказал лодочнику отчаливать. На юге, где много воды, реки и каналы переплетаются, словно паутина; небольшие лодки здесь — основное средство передвижения, подобно лошадям или повозкам на севере.
Недаром говорят: «На севере ездят верхом, на юге — плавают на лодках». Лодочник, увидев перед собой свирепого военного, не посмел возразить: он поспешно отвязал канат, схватился за весла и повел лодку прочь из города, держа курс на север. Дуань Тяньдэ размышлял про себя:
«Навлек я на свою голову беду. Вернусь в Линьань — родной дядя первым же делом лишит меня жизни, не говоря уже о прочих последствиях. Остается одно: податься на север и затаиться на время. Если повезет, тот проклятый даос и «Семь странных героев  с Юга» скончаются от ран, а дядя, глядишь, и вовсе помрет от ярости — вот тогда-то я и смогу вернуться к своей должности».
Он торопил лодочника, требуя плыть дальше на север. Хань Баоцзюй, хоть и ехал на невероятно резвом коне, искал беглеца на сухопутных дорогах, расспрашивая встречных — разумеется, найти след ему было не суждено. Дуань Тяньдэ несколько раз менял лодки, избавился от военной экипировки и заставил Ли Пин сменить одежду.
Спустя десять с лишним дней, переправившись через реку и добравшись до Янчжоу, он остановился на постоялом дворе, решив переждать там некоторое время. Но тут, к несчастью, он услышал, как кто-то спрашивает у хозяина гостиницы о нем. Встревожившись, Дуань Тяньдэ заглянул в щель двери и увидел невысокого, плотного человека весьма причудливой наружности в сопровождении красивой молодой женщины. Оба говорили с отчетливым цзясинским акцентом, из чего он заключил, что это, должно быть, кто-то из «Семи странных героев  с Юга». К счастью, хозяин гостиницы не понимал их наречия, и им было трудно объясниться. Воспользовавшись моментом, Дуань Тяньдэ выволок Ли Пин через черный ход. Когда она попыталась закричать, он зажал ей рот рукой и с силой ударил по лицу. Не обращая внимания на мучительную боль от сломаной руки, он поспешно нанял лодку и снова пустился в бега.

Не осмеливаясь сделать остановку, он двигался на север вдоль Великого канала, пока не добрался до городка Лиго, расположенного на берегу озера Вэйшань в провинции Шаньдун.

Ли Пин была простой деревенской женщиной — крупной, с грубыми чертами лица и неприметной внешностью. Будучи на большом сроке беременности, она проводила дни в слезах и проклятиях. Несмотря на свою низкую натуру, Дуань Тяньдэ не испытывал к ней никакого влечения. Их совместная жизнь превратилась в череду бесконечных ссор и брани — покоя не было ни на минуту. Правая рука Дуань Тяньдэ была сломана Цю Чуцзи; хотя костоправ и вправил её, травма была ещё далека от заживления. Будучи воином весьма посредственных способностей — к тому же теперь с одной здоровой рукой, — он с трудом справлялся с Ли Пин, когда та пыталась дать отпор.

Спустя несколько дней невысокий коренастый мужчина и юная девушка снова настигли их. Дуань Тяньдэ надеялся тихо пересидеть в доме, но Ли Пин, поняв, что появились люди, способные её спасти, закричала во весь голос. Дуань Тяньдэ поспешно заткнул ей рот одеялом и избил её. Ли Пин отчаянно сопротивлялась и кричала изо всех сил; хотя Хань Баоцзюй и девушка по имени Сяо Ин этого не услышали, ситуация была на волосок от разоблачения.

Изначально Дуань Тяньдэ держал Ли Пин в качестве заложницы, рассчитывая использовать её, чтобы остановить преследователей в случае опасности. Однако обстоятельства изменились. Он рассудил, что в одиночку сбежать будет гораздо проще, а эта сварливая женщина рядом — лишь лишняя обуза, источник бесконечных проблем. Решив, что лучше всего просто покончить с ней, он выхватил клинок, как только Хань Баоцзюй и его спутница удалились.

Ли Пин постоянно искала возможность погибнуть вместе с человеком, убившим её мужа. Но каждую ночь он связывал ей руки и ноги, не оставляя ни малейшего шанса привести свой замысел в исполнение. Заметив теперь смертоносный блеск в его глазах, она безмолвно взмолилась:
«Брат Сяо, брат Сяо! Пусть твой дух оберегает меня и дарует силы, чтобы сразить этого негодяя. Скоро я присоединюсь к тебе».
С этими мыслями она украдкой извлекла из-под одежды короткий меч — подарок Цю Чуцзи. Поскольку она держала клинок прижатым к самому телу, Дуань Тяньдэ не обнаружил его во время обыска.

Дуань Тяньдэ холодно усмехнулся и обрушил свой клинок вниз. Приготовившись к смерти и не испытывая ни капли страха, Ли Пин собрала все оставшиеся у нее силы и направила свой короткий меч в сторону противника.
Почувствовав, как навстречу ему устремился леденящий поток, Дуань Тяньдэ попытался отбить удар своим оружием. К его ужасу, короткий меч оказался невероятно острым: раздался резкий лязг, и сабля Дуань Тяньдэ переломилась пополам — обломок упал на землю, а острие меча уперлось ему в грудь. В испуге Дуань Тяньдэ попятился назад. Раздался треск рвущейся ткани — его одежда была рассечена от груди до живота, оставив длинную кровоточащую рану. Приложи Ли Пин хоть немного больше усилий — и она вспорола бы ему брюхо. В панике он схватил стул, чтобы прикрыться им, как щитом, и закричал:
— Убери меч! Я не стану тебя убивать!
К этому моменту конечности Ли Пин ослабели от боли, а ребенок в ее утробе начал беспокойно ворочаться. Понимая, что продолжать бой она больше не в силах, женщина опустилась на землю, тяжело дыша, но при этом продолжала мертвой хваткой сжимать свой короткий меч.

Опасаясь, что Хань Баоцзюй и остальные могут вернуться, а также боясь, что Ли Пин в случае его бегства выдаст его местонахождение преследователям, Дуань Тяньдэ заставил ее сесть обратно в лодку. Они продолжили путь на север по Великому каналу, миновали Линьцин и Дэчжоу и, наконец, оказались на территории провинции Хэбэй.

Всякий раз, когда они причаливали к берегу, чтобы немного передохнуть — даже в самых глухих местах, — вскоре неизменно появлялись люди, ведущие их поиски. Помимо невысокого коренастого мужчины и женщины, к преследователям присоединился еще и слепец с железным посохом. К счастью, никто из этой троицы не узнал Дуань Тяньдэ; поскольку он держался в тени, а они оставались на виду, ему каждый раз удавалось ускользнуть — правда, всякий раз на волосок от провала.

Вскоре возникла новая серьезная проблема: у Ли Пин внезапно проявились признаки безумия. Будь то на постоялом дворе или в дороге, она часто начинала громко и бессвязно кричать, привлекая внимание окружающих; порой она рвала на себе волосы или одежду, ведя себя самым причудливым образом. Сначала Дуань Тяньдэ решил, что череда тяжелых потрясений просто лишила ее рассудка. Но спустя несколько дней его осенило: она намеренно оставляет следы, чтобы преследователи не сбились с пути. Из-за этого оторваться от погони стало еще труднее.

Летний зной постепенно спадал, повеяло прохладным осенним ветерком. Дуань Тяньдэ бежал далеко на север, пытаясь уйти от преследователей, деньги были почти на исходе, а враги все еще шли по пятам. Он проклинал свою судьбу:
«Когда я был чиновником в Линьане, жил на широкую ногу — изысканная еда, вино, денег куры не клюют, женщины — только помани! И зачем только я позарился на ту тысячу лянов серебра, убил мужа этой мегеры в деревне Нюцзя — а теперь вот мучаюсь!»
Несколько раз он порывался бросить Ли Пин и скрыться в одиночку, но так и не решился на это; в то же время все его попытки убить ее заканчивались неудачей.
Этот талисман спасения, превратился в тяжкую, неотступную ношу, от которой невозможно избавиться. К тому же его постоянно терзал страх: а вдруг она отомстит за смерть мужа? Жизнь его стала поистине невыносимой.

В конце концов они добрались до области Дасин — столицы империи Цзинь. Дуань Тяньдэ рассудил, что в таком огромном, густонаселенном городе он легко найдет укромное местечко, где можно спрятаться. А там уж он дождется подходящего момента, чтобы покончить с этой мегерой. Тогда, какими бы искусными ни были преследователи, им ни за что не удалось бы его выследить.

Всё было тщательно продумано, но стоило им приблизиться к городским воротам, как появился отряд чжурчжэньских солдат. Не дав никаких объяснений, они схватили путников и заставили их нести тяжести. Ли Пин, одетую в мужское платье, из-за её небольшого роста нагрузили меньше. Дуань Тяньдэ же взвалили на плечи настоящую тяжесть — более ста цзиней, — что он то и дело стонал и жаловался.

Этот отряд чжурчжэньских воинов направлялся на север, сопровождая чиновника - посланника, отправленного к монгольским племенам, чтобы огласить императорский указ правителя чжурчжэней. Солдаты согнали местных жителей-ханьцев, заставив их нести свой багаж и провиант.
Когда Дуань Тяньдэ осмелился возразить, на его голову и плечи обрушился град ударов кожаными кнутами. Подобные сцены были ему хорошо знакомы; разница заключалась лишь в том, что прежде он сам хлестал кнутом простолюдинов, а теперь чжурчжэньские солдаты хлестали его. Кнуты были те же, да и головы — по сути, такие же, — но огромная разница состояла в том, кто именно испытывал боль: другой человек или ты сам.

В это время живот Ли Пин становился всё больше и больше. Тяжелая ноша в сочетании с долгим переходом совершенно измотала её — она была на грани полного истощения. И всё же, движимая непреклонной решимостью собственноручно покончить с врагом, она тщательно скрывала своё положение от воинов цзиньской армии. Выросшая в крестьянской семье, она привыкла к тяжелому труду и обладала крепким здоровьем; поставив на кон собственную жизнь, она заставляла себя двигаться дальше. Десятки дней они пробирались через суровую, ледяную пустыню.

Хотя стоял лишь десятый месяц по лунному календарю, северные холода уже свирепствовали. В тот день над бескрайними желтыми песками пошел снег, а укрыться от непогоды было негде. Колонна из более чем трехсот человек продвигалась по открытой равнине. Внезапно с севера донеслись крики, и из клубов пыли на них стремительно обрушился огромный отряд воинов.

Люди в ужасе замерли, а приближающаяся толпа накрыла их — это было разбитое войско. Солдаты, одетые в меховые одежды — представители какого-то неведомого племени из северных степей, — пребывали в полном смятении. Бросая луки и копья, они в панике бежали прочь; на их лицах застыл первобытный страх. Те, кто лишился коней, пытались спастись пешком, но их настигали конные воины и топтали копытами своих лошадей.

Увидев, сколь многочисленны отступающие, воины цзиньской армии в панике бросились врассыпную. Ли Пин, находившаяся рядом с Дуань Тяньдэ, оказалась подхвачена этим людским потоком; в возникшей неразберихе Дуань Тяньдэ исчез. Бросив свою ношу, Ли Пин отчаянно рванулась туда, где было меньше людей. К счастью, каждому было не до неё — все были заняты лишь собственным спасением.

Пробежав еще немного, она почувствовала резкие, повторяющиеся боли в животе. Боль стала невыносимой, и Ли Пин рухнула за песчаным барханом, потеряв сознание от нестерпимых мук. Прошло немало времени, прежде чем она медленно пришла в себя. Даже в своём полузабытьи она слышала слабый, настойчивый плач младенца. Всё ещё пребывая в оцепенении и не понимая, попала ли она в загробный мир или осталась среди живых, она уловила, как плач ребёнка становится всё громче. Пошевелившись, она ощутила тепло между бёдрами — словно там что-то было. Стояла глубокая ночь; сильный снегопад только что прекратился, и из-за облаков выглянула яркая полная луна. Внезапно осознав происходящее, она разразилась неудержимыми рыданиями: посреди всех их невзгод и бегства у неё родился ребёнок.

Она поспешно приподнялась и прижала ребенка к себе. Увидев, что это мальчик, она заплакала от радости; перекусив зубами пуповину, она крепко прижала младенца к своему телу.
В лунном свете она разглядела у малыша густые брови и большие глаза, а его крик прозвучал звонко и уверенно — чертами лица он поразительно напоминал ее покойного мужа. Роды на промерзшей, покрытой снегом земле должны были стать верной гибелью, но один лишь вид ребенка пробудил в ней внезапную, необъяснимую силу. С трудом поднявшись на ноги, она укрылась в неглубокой ложбине рядом с песчаным барханом, чтобы спастись от пронизывающего ветра и холода.
Глядя на младенца и вспоминая мужа, она испытала такой бурный прилив скорби и радости, что не смогла сдержаться и разразилась громкими, безудержными рыданиями.

Проведя ночь в песчаной ложбине, на следующий день в полдень она выбралась наружу и обнаружила вокруг мертвую тишину. Земля была усеяна телами людей и лошадей, а среди желтого песка и белого снега валялось оружие — мечи, копья, луки и стрелы. Она огляделась по сторонам, но вокруг не было ни единой живой души.

Она собрала немного сухого провианта из поклажи павших воинов, а у одного из них нашла огниво — кресало и кремень. Отрезав кусок конского мяса, она развела костер и поджарила его. Она также сняла меховые плащи с погибших: в один завернула ребенка, а другим укрылась сама. К счастью, из-за сильного холода тела не начали разлагаться; больше недели она питалась конским мясом, продолжая кормить ребенка грудью, и, вопреки всему, они оба выжили. Когда к ней постепенно вернулись силы, она взяла ребенка на руки и, держа путь навстречу солнцу, отправилась на восток. Прижимая к себе родное дитя — свою плоть и кровь, — она осознала, что Дуань Тяньдэ, человека, которого она ненавидела всей душой, и след простыл. Её сердце, прежде переполненное глубокой скорбью и жгучей ненавистью, внезапно наполнилось нежностью и материнской любовью. И хотя ветер и песок в бескрайней пустыне разили, словно острые клинки, она собственным телом укрывала лицо ребёнка, совершенно не заботясь о собственных страданиях.

Спустя несколько дней пути растительности стало больше. Ближе к вечеру она заметила двух всадников, скакавших в её сторону. Увидев, в каком она состоянии, всадники придержали коней и спросили, что случилось. С помощью слов и жестов она объяснила, как наткнулась на разбитые войска и как ей пришлось родить прямо на заснеженной земле.
Эти всадники оказались монгольскими пастухами. Хоть они и не понимали её языка, монголы по своей натуре гостеприимны и сострадательны к обездоленным; видя бедственное положение матери и ребёнка, они пригласили их в свою юрту — войлочный шатёр, надёжно защищающий от ветра и снега. Там они смогли сытно поесть и хорошо выспаться.
Будучи кочевниками, эти люди постоянно перемещались со своим скотом вслед за водой и пастбищами, не имея постоянного дома. Перед уходом скотоводы оставили ей четырёх ягнят.

Ли Пин пришлось пережить немало тягот, чтобы вырастить ребенка посреди бескрайней пустыни. Неподалеку от участка пастбища, где был источник воды, она построила простую хижину из веток, завела скот и начала изготавливать войлок из овечьей шерсти, который обменивала у местных кочевников на зерно. Монголы, по своей традиции благожелательно относящиеся к путникам и чужеземцам, прониклись к ней сочувствием и часто делились с ней овечьим молоком, сыром и бараниной.

Шли годы, и мальчику исполнилось шесть лет. Исполняя последнюю волю своего покойного мужа, Ли Пин дала сыну имя Го Цзин. Ребенок начал говорить довольно поздно и казался несколько несообразительным — свои первые слова он произнес лишь в четыре года. К счастью, он рос крепким и сильным, и уже вполне мог пасти скот в степи.
Мать и сын жили, полагаясь только друг на друга, и неустанно трудились. По мере того как их стадо росло, жизнь становилась все лучше. Оба они выучили монгольский язык, однако между собой продолжали общаться на диалекте своих родных мест — города Линьань.
Глядя на простодушное лицо сына, когда тот произносил слова «овца» или «лошадь» — причем в его речи слышался ее собственный мягкий линьаньский говор, — Ли Пин часто испытывала приступ печали:
«Твой отец был настоящим героем из Шаньдуна, и тебе следовало бы говорить с шаньдунским акцентом. Жаль, что мне довелось провести с ним так мало времени — я так и не переняла его звучную северную манеру речи, а значит, не могу научить ей и тебя».

Стоял десятый месяц по лунному календарю, и становилось все холоднее. Го Цзин пас овец, сидя верхом на маленькой лошадке; его сопровождала пастушья собака. Около полудня с неба на отару внезапно спикировал черный орел. Испугавшись, один из ягнят бросился наутек в восточном направлении. Го Цзин принялся громко звать его, но ягненок продолжал бежать, даже не оглядываясь.

Мальчик поспешно пришпорил свою лошадку и пустился в погоню. Преодолев семь или восемь ли, он наконец нагнал беглеца. Как раз в тот момент, когда он протянул руку, чтобы увести животное, впереди послышался глухой рокот. Го Цзин вздрогнул: его юный ум не мог постичь, что бы это могло быть — быть может, подумал он, гремит гром? Гул нарастал, становясь всё громче, и вскоре к нему примешались людские крики и ржание коней.

Прежде ему не доводилось слышать ничего подобного, и он испугался. Поспешно увлекая за собой лошадку и ягненка, мальчик взобрался на небольшой земляной холм и спрятался в густых зарослях кустарника, выглянув наружу лишь тогда, когда оказался в безопасности.

Вдали облака пыли застилали небо: навстречу мчалось огромное конное войско. По команде предводителя воины и кони разделились на отряды — один отряд на запад, другой на восток, и растянулись во все стороны; всадников было не счесть. На головах одних воинов белели матерчатые платки, другие же украсили свои причёски яркими перьями. Страх отступил, и Го Цзин замер, поражённый открывшимся перед ним величественным зрелищем.

Вскоре слева, откуда-то издалека, донесся звук рога. Несколько рядов конных воинов устремились вперед; во главе их, размахивая длинной саблей, мчался высокий стройный юноша в красном плаще. Когда противники сблизились, завязалась ожесточенная схватка. Нападавшие, уступавшие числом, вскоре оказались в тяжелом положении и начали отступать, но тут подоспело подкрепление, и шум битвы стал оглушительным.
Стало ясно, что атакующим все труднее удерживать позиции — воины гибли один за другим. Внезапно затрубили десятки рогов, а вслед за ними загремели барабаны.
Нападавшие издали громогласный клич:
— Темуджин-хан прибыл! Хан здесь!
Даже продолжая сражаться, воины обеих сторон то и дело бросали взгляды на восток.

Го Цзин проследил за их взглядами и сквозь клубы желтой пыли, застилавшей небо, разглядел отряд всадников, стремительно приближавшийся к месту боя. Над отрядом возвышался длинный шест, украшенный пучками белого меха. С приближением всадников боевой дух нападавших резко поднялся, а в рядах противника началось смятение. Шест двигался прямо к земляному холму, где укрылся Го Цзин. Мальчик поспешил отступить глубже в заросли, но продолжал выглядывать оттуда своими маленькими, яркими глазами. Он увидел, как на холм верхом поднялся высокий мощный мужчина средних лет. На нем был железный шлем, подбородок скрывала густая бурая борода, а острый, пронзительный взгляд его глаз светился необычайной силой. Го Цзин не мог знать, что перед ним Темуджин — вождь монгольской орды, да и слова «Великий хан» были ему неведомы, но он почувствовал исходящую от этого человека властность, и в сердце его шевельнулся страх.

Темуджин оставался в седле, внимательно наблюдая за ходом битвы у подножия холма; по обе стороны от него держались около дюжины всадников.
Мгновением позже на холм, пришпорив коня, взлетел молодой военачальник в красном плаще и воскликнул:
— Отец! Врагов слишком много — отступим!

Оценив обстановку, Тэмуджин спокойным, твердым голосом произнес:
— Веди своих людей на восток!
Наблюдая за ходом битвы, он отдал новые распоряжения:
— Мухали, ты со вторым царевичем отводи войска на запад. Боорчу, ты вместе с Чилауном отступай на север. Хубилай, вы с Субэдэем отступаете на юг. Как только увидите, что здесь поднято великое знамя, и услышите звуки боевых рогов — разворачивайтесь и снова бросайтесь в атаку!
Военачальники дружно подтвердили приказ, спустились с холма и собрали своих воинов; в одно мгновение монгольское войско рассеялось в разные стороны.

Враги встретили это ликующими криками. Заметив, что великое знамя Тэмуджина с белым мехом по-прежнему возвышается на вершине холма, они заголосили:
— Взять Тэмуджина живым! Взять Тэмуджина живым!
Плотная масса неприятельских войск хлынула к холму, совершенно не обращая внимания на отступающих монголов. Грохот бесчисленных копыт поднял вокруг холма густое облако желтой пыли.

Тэмуджин неподвижно стоял на вершине, а дюжина крепких воинов, прикрываясь железными щитами, отражала летящие в него стрелы. Его побратим Хутуху и грозный полководец Джэлэмэ, возглавив три тысячи отборных бойцов, заняли оборону у подножия холма, сдерживая яростный натиск врага под градом клинков и стрел.

Среди сверкания стали и выпадов копий боевые кличи взмывали к самым небесам. Наблюдая за происходящим, Го Цзин испытал одновременно сильнейшее волнение и глубокий страх.

После более чем часового ожесточенного боя — в ходе которого десятки тысяч вражеских воинов волна за волной шли в атаку — отряд Тэмуджина, состоявший из трех тысяч элитных бойцов, потерял более четырехсот человек, нанеся при этом противнику урон, превышающий тысячу жизней.
Окинув взглядом поле битвы, Тэмуджин увидел, что земля усеяна трупами врагов, а кони без всадников в панике носятся во все стороны; однако стрелы, непрерывным дождем летевшие из вражеских рядов, по-прежнему не теряли своей губительной силы. Заметив, что натиск врага особенно яростен в северо-восточном секторе — там, где его защитники начали уступать, третий сын Тэмуджина, Угэдэй, с тревогой спросил:
— Отец, не пора ли поднять знамя и подать сигнал рогом?
Тэмуджин, чей острый, подобно соколиному, взгляд был неотрывно прикован к врагу внизу, ответил низким, хриплым голосом:
— Враг еще не выдохся!

В этот момент противник сосредоточил крупные силы для новой атаки на северо-восточном участке, подняв три черных знамени — знак того, что наступлением руководят трое высокопоставленных военачальников. Монгольские воины начали отступать. Джелеме взобрался на земляной вал и воскликнул:
— Великий хан, наши люди больше не могут их сдерживать!
Тэмуджин сердито отвечал:
— Не могут сдержать? А я-то считал тебя героем!

Задетый этими словами, Джелеме изменился в лице; он выхватил тяжелый клинок у одного из своих воинов и, издав дикий, гортанный рев, бросился в гущу вражеских рядов. Прорубая кровавый путь сквозь схватку, он пробился прямо к черным знаменам. Увидев его яростное приближение, вражеский командир осадил коня и отступил. Молниеносными, решительными ударами Джелеме сразил троих воинов, державших знамена, повергнув окружающих врагов в оцепенение своей невероятной свирепостью. Отбросив клинок, Джелеме схватил три черных знамени, принес их обратно на земляной вал и вонзил в землю вверх тормашками.
 Монгольские воины разразились бурными криками и бросились вперед, чтобы закрыть брешь в северо-восточном углу укреплений.

В разгар битвы из рядов противника, с юго-западной стороны, внезапно появился военачальник в черных одеждах. С поразительной меткостью он выпускал стрелу за стрелой — каждая из них достигала цели, разя одного монгольского воина за другим; всего за несколько мгновений он сразил более дюжины человек. Двое монгольских военачальников устремились к нему, сжимая в руках копья, но были выбиты из седел парой свистящих стрел.
— Искусный стрелок! — воскликнул Тэмуджин. Не успел он договорить, как военачальник в черном уже приблизился к земляному валу. Раздался резкий звон тетивы — стрела вонзилась Тэмуджину в шею; следом полетела вторая, нацеленная прямо в корпус.

Получив ранение в левую часть шеи, Тэмуджин увидел, что к нему летит еще одна стрела, и резко дернул поводья. Его конь мгновенно встал на дыбы, но стрела, выпущенная с огромной силой, пронзила грудь животного, глубоко вонзившись в плоть, отчего конь рухнул на землю.
Увидев, что их предводитель ранен и лишился коня, монгольские воины поддались панике. Под оглушительные боевые кличи врага неприятельские силы хлынули вперед, словно приливная волна. Угэдэй бросился к отцу, вытащил стрелу из его шеи и, оторвав полоску от собственной одежды, перевязал рану.
— Оставь меня! — рявкнул Тэмуджин. — Удерживайте горный проход!
Подчинившись приказу, Угэдэй отвернулся, выхватил свои стрелы и сразил двух вражеских воинов.

Хутуху, командовавший отрядом, который атаковал врага с запада, был вынужден отступить: у него закончились стрелы, а копье сломалось.
Разъяренный Джэлэмэ закричал:
— Хутуху! Ты что, удираешь, как заяц?
Хутуху рассмеялся:
— Кто удирает? У меня просто стрелы кончились!
Тэмуджин, сидевший на земле, вытащил из своего колчана связку стрел и бросил их в сторону воина. Перехватив их, Хутуху выпустил серию быстрых выстрелов; военачальник под черным знаменем врага был поражен и рухнул с коня. Хутуху стремительно спустился по склону, схватил отменного коня поверженного военачальника и помчался обратно на вершину холма.

Темуджин похвалил его:
— Молодец, брат мой — ты поистине невероятен!
Весь в крови, Хутуху прошептал:
— Не пора ли поднять знамя и подать сигнал рогами?
Темуджин прижал руку к ране на шее — между пальцами хлынула свежая кровь — и ответил:
— Враг еще не выдохся; продержитесь еще немного.
Хутуху опустился на колени и взмолился:
— Мы готовы отдать за тебя жизнь, Великий хан, но твоя собственная жизнь — самое ценное».

Темуджин подозвал коня, с огромным трудом взобрался в седло и крикнул:
— Стоять насмерть! — и взмахнув длинным клинком, сразив трех вражеских воинов, которые взобрались на холм.
Увидев, что Темуджин снова в седле, враги дрогнули; они отступили вниз по склону, и их натиск внезапно ослабел.

Заметив, что вражеский напор иссякает, Темуджин воскликнул:
— Поднять знамя! Трубить в рога!

Под оглушительный рев монгольских войск один из телохранителей вскочил на коня и высоко поднял ханский бунчук из белого меха, а воздух наполнили звуки боевых рогов. Со всех сторон раздались воинственные кличи, и далёкие ряды монгольских воинов устремились вперед, подобно раскатам буре.

Несмотря на свою многочисленность, вражеские силы были сосредоточены вокруг земляного холма; когда внешние ряды дрогнули, солдаты в центре начали толкать друг друга, сталкиваться и впали в полный хаос. Полководец в черном одеянии, почувствовав неладное, принялся отдавать приказы, пытаясь восстановить порядок, но строй был уже разрушен, а его воины утратили всякое желание сражаться. Менее чем за час его армия была рассеяна: крупные отряды отступили, а мелкие группы в панике бросились наутек — всё войско развалилось в одно мгновение. Полководец в черном пришпорил своего вороного коня и пустился наутек, спасая свою жизнь.

— Три цзиня золота тому, кто схватит этого негодяя! — крикнул Темуджин.
Десятки свирепых монгольских воинов с яростным криком бросились в погоню. Военачальник в черных одеждах, чьи стрелы неизменно поражали цель, сразил более дюжины преследователей. Остальные не осмелились приблизиться, и военачальник, пришпорив коня, сумел уйти.
Юный Го Цзин, затаившись в густых зарослях, наблюдал за происходящим издалека; в его сердце вспыхнуло глубокое восхищение этим воином в черном.

В этой битве Тэмуджин одержал блестящую победу, уничтожив большую часть основных сил своих заклятых врагов — племени тайчиутов, — которые, как он полагал, больше никогда не будут ему угрожать. Он вспомнил, как когда-то сам попал в плен к тайчиутам: его жестоко избивали, унижали, заставляли брести по бескрайним степям с тяжелой деревянной колодкой на шее, доводя до самого края гибели. Сегодня давняя обида была наконец отомщена.
Несмотря на то что рана на шее продолжала сильно кровоточить, сердце Тэмуджина переполняло такое ликование, что он запрокинул голову и разразился громким, торжествующим смехом. Его воины ответили ликующими криками, от которых, казалось, содрогнулась земля, и с триумфом проводили своего Великого хана обратно.

Когда основные силы войска ушли, а воины, занятые зачисткой поля боя, разошлись, подгоняемые сгущающейся тьмой, Го Цзин выбрался из своего укрытия.
К тому времени, как он добрался домой, уже наступила полночь. Его мать, измученная тревогой и мечущаяся по юрте, словно загнанный зверь, испытала огромное облегчение, увидев, что сын вернулся целым и невредимым. Го Цзин рассказал ей о том, что видел; пусть говорил он сбивчиво и нескладно, но суть событий передать сумел.
Заметив оживление на лице сына — в его рассказе о жестокой схватке не было ни тени страха, — Ли Пин поняла: несмотря на юный возраст и кажущуюся непонятливость, в мальчике живет дух настоящего воина, совсем как у его отца. В ее душе смешались радость и печаль.

На утро третьего дня Ли Пин отправилась на рынок, расположенный в тридцати ли от дома, чтобы обменять два собственноручно сотканных войлочных одеяла на зерно.
Го Цзин в это время пас овец. Вспоминая ожесточенную битву, свидетелем которой он стал два дня назад на земляном холме — событие, приведшее его в полный восторг, — мальчик, сидя верхом, размахивал пастушьим кнутом и выкрикивал команды стаду, словно великий полководец, ведущий армию в бой.

В самый разгар этого увлекательного занятия с востока донесся топот копыт. Вскоре показалась лошадь, а на ней — всадник, безвольно склонившийся к самой седловине. Когда животное приблизилось и остановилось, всадник поднял голову. Го Цзин вздрогнул и невольно вскрикнул.

Лицо мужчины было покрыто слоем грязи, песка и засохшей крови — это был тот самый военачальник в черном одеянии, которого мальчик видел два дня назад. В левой руке он сжимал обломок сабли, испачканный запекшейся темно-красной кровью. Лук, с помощью которого он прежде разил преследователей, исчез — по-видимому, после того как ему удалось вырваться, он столкнулся с новыми врагами. На правой щеке зияла глубокая рана, из которой непрерывно сочилась кровь; сама лошадь тоже была ранена.
Покачиваясь в седле, с налитыми кровью глазами, мужчина прохрипел:
— Воды... воды... дай мне воды!

Го Цзин поспешил в жилище, зачерпнул из кувшина миску свежей воды и вынес ее к порогу. Мужчина выхватил миску и залпом осушил ее, а затем потребовал:
— Неси еще!
Го Цзин принес вторую порцию. Пока мужчина пил, кровь и грязь с его лица стекали в миску, окрашивая чистую воду в ярко-алый цвет. Мужчина вдруг издал резкий, отрывистый смешок, после чего его лицо исказилось, и он, потеряв сознание, рухнул с лошади вниз головой.

Го Цзин в испуге вскрикнул, совершенно не зная, что теперь делать.
Спустя некоторое время мужчина медленно пришел в себя и пробормотал:
— Дай лошади воды… найдется ли здесь что-нибудь поесть?
Го Цзин принес ему вареной баранины, а затем принес воды для лошади. Мужчина жадно набросился на еду, мгновенно воспрянул духом и вскочил на ноги.
— Спасибо тебе, добрый брат! — воскликнул он.
Сняв с запястья толстый тяжелый золотой браслет, он протянул его Го Цзину со словами:
— Возьми, это тебе!
Го Цзин покачал головой и ответил:
— Матушка учила меня, что к гостям нужно быть гостеприимным, но подарков от них принимать не следует.
Мужчина громко и от души рассмеялся.
— Молодец, настоящий молодец! — воскликнул он.
Вернув золотой браслет на запястье, он оторвал полоску ткани от своего халата и перевязал раны — как на собственном лице, так и на ноге своей лошади.

Внезапно с востока донесся приглушенный топот целого табуна лошадей. Лицо мужчины исказилось от ярости, и он процедил сквозь зубы:
— Хм! Все-таки не дают мне уйти!
Оба вышли наружу и посмотрели на восток: вдали поднималось огромное облако пыли — это приближалась несметная толпа всадников.

Мужчина спросил:
— Паренек, есть у тебя дома лук и стрелы?
— Есть! — ответил Го Цзин и повернулся, чтобы идти в дом. В глазах мужчины вспыхнула надежда, но тут же погасла: Го Цзин вернулся, держа в руках лишь маленький лук — игрушечный, для детских забав.
Мужчина рассмеялся, а затем нахмурился:
— Мне предстоит бой — нужен настоящий, боевой лук!
Го Цзин покачал головой.

Преследователи были уже совсем близко; вдали замелькали их развевающиеся знамена. Мужчина понимал: на раненом коне далеко по открытой степи не уйти. Прятаться здесь — дело опасное, но другого выхода не было.
— В одиночку мне с ними не справиться, придется затаиться, — сказал он. Поняв, что ни в хижине, ни рядом с ней спрятаться негде — а времени оставалось совсем мало, — он указал на большой стог сена неподалеку:
— Я спрячусь там. А ты уведи моего коня — подальше, насколько сможешь. Потом и сам уходи куда-нибудь подальше, чтобы они тебя не заметили.
 С этими словами он зарылся в сено. После знойного лета монголы заготавливали траву, складывая ее в огромные стога — они служили кормом для скота и топливом на всю долгую зиму. Такие стога зачастую были даже больше самих юрт, в которых жили люди. Забравшись внутрь, мужчина стал практически невидим — обнаружить его можно было бы, только если устроить самый тщательный и дотошный обыск.

Го Цзин дважды хлестнул черного коня по крупу. Животное рвануло с места, проскакало довольно большое расстояние и, наконец, остановилось, чтобы пощипать траву. Тем временем Го Цзин вскочил на своего маленького конька и поскакал на запад.

Заметив его, двое преследователей пришпорили коней. Конек Го Цзина был не слишком резвым, и вскоре его нагнали.
— Эй, парень! — окликнули солдаты, — Не видел ли ты человека на вороном коне?
Го Цзин, не умевший лгать, лишь замер с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Солдаты задали еще несколько вопросов, но, видя, что мальчик ведет себя как глупый и ничего не отвечает, решили:
— Отведем-ка его к старшему принцу!
Схватив поводья лошадки, они повели его к хижине, крытой соломой.

Го Цзин твердо решил:
— Ничего не скажу — и всё. Он увидел высокого, стройного юношу в красном плаще, окруженного толпой монгольских воинов.
Го Цзин узнал его: именно этот человек два дня назад командовал войсками в ожесточенном бою — он был явным противником того самого полководца в черных одеждах.
Старший принц резко спросил:
— Что говорит мальчишка?
Солдаты ответили:
— Он перепугался до смерти — даже слова вымолвить не может.
Старший принц огляделся и заметил неподалеку пасущегося вороного коня. Понизив голос, он распорядился:
— Это его конь? Приведите-ка его сюда, посмотрим.
Десять монгольских воинов разделились на пять групп и стали скрытно приближаться к вороному коню с разных сторон. К тому моменту, как конь понял, что происходит, и вскинул голову, пытаясь умчаться, путь к отступлению был уже полностью отрезан.

Увидев, что к ним ведут вороного коня, старший царевич фыркнул и спросил:
— Это ведь конь Джэбэ, не так ли?
Солдаты хором ответили:
— Именно так!
Старший царевич взмахнул кнутом, и тот со свистом опустился на голову Го Цзина.
— Где он прячется? — вскричал он, — Говори! И даже не вздумай лгать!

Джэбэ, затаившийся в стоге сена, крепко сжал рукоять своего длинного клинка. Сердце его бешено колотилось, когда он увидел, как Го Цзин принял удар — на лбу мальчика тут же проступил ярко-красный след. Понимая, что перед ним Джучи — старший сын Тэмуджина, известный по всей степи своей жестокостью и беспощадностью, — Джэбэ опасался, что ребенок не выдержит запугивания и выдаст его убежище. Он приготовился выскочить наружу и сражаться до последнего вздоха.

Превозмогая острую боль, Го Цзин сдержал слезы. Подняв голову, он возмущенно воскликнул:
— За что вы меня ударили? Я ничего плохого не сделал!
В его представлении удара заслуживал лишь тот, кто совершил дурной поступок.
— Все еще упрямишься? — отрезал Джучи. Снова раздался свист кнута, последовал новый удар, и Го Цзин разразился громким плачем.

Тем временем солдаты закончили обыск в жилище Го Цзина. Двое из них несколько раз пронзили стог сена длинными копьями, но, к счастью, стог оказался достаточно большим, и они не задели то место, где прятался Джэбэ.

— Раз его конь здесь, значит, он недалеко, — произнес Джучи, — Ну что, мальчишка, заговоришь?
«Вжик, вжик, вжик» — свистнули еще три удара, нанесенные с удвоенной силой. Го Цзин попытался схватить кнут, но у него не было ни малейшего шанса.

Внезапно вдалеке раздался звук рога.
— Великий хан приближается! — воскликнули воины. Джучи прекратил избиение и, пришпорив коня, направился навстречу прибывающим.
Когда Тэмуджин приблизился, воины собрались вокруг, и Джучи окликнул его:
— Отец!

Двумя днями ранее Тэмуджин получил тяжелое ранение стрелой, выпущенной Джэбэ. В пылу битвы ему удавалось терпеть боль, но после того, как войска отступили, он несколько раз терял сознание от невыносимых мук.
Его военачальник Джэлэмэ и третий сын, Угэдэй, по очереди высасывали из раны запекшуюся кровь — часть проглатывали, а остальное выплевывали. Всю ночь у постели хана дежурили военачальники, простые воины и четверо его сыновей; лишь на следующее утро стало ясно, что опасность миновала.

Монгольские разведчики разлетелись во все стороны, поклявшись схватить Джэбэ — разорвать его на части, привязав к четырем коням, и разрубить тело на куски, — чтобы отомстить за рану, нанесенную Великому хану.
К вечеру следующего дня небольшой отряд монголов настиг Джэбэ. Хотя тому удалось убить или ранить нескольких преследователей и скрыться, сам он тоже был ранен. Узнав об этом, Тэмуджин первым делом отправил в погоню своего старшего сына, а затем и сам пустился в путь в сопровождении сыновей: Чагатая, Угэдэя и Толуя.

Указав на черного коня, Джучи воскликнул:
— Отец! Мы нашли черного коня этого негодяя!
Тэмуджин ответил:
— Конь мне не нужен — мне нужен сам человек.
— Понял, — отозвался Джучи, — мы непременно его найдем.
Вернувшись к Го Цзину, он выхватил саблю, дважды рассек ею воздух и потребовал:
— Будешь говорить или нет?
Несмотря на то что лицо Го Цзина было залито кровью после побоев, он держался еще более вызывающе и снова и снова выкрикивал:
— Не скажу! Не скажу!
Заметив в словах мальчика детскую наивность — ведь он сказал «я не скажу», а не «я не знаю», — Тэмуджин понял, что тот наверняка знает, где находится Джэбэ. Он наклонился к своему третьему сыну, Угэдэю, и прошептал:
— Ступай и хитростью выведай у ребенка, где он.

Угэдэй с усмешкой подошел к Го Цзину, вытащил из своего шлема два роскошных павлиньих пера и, протягивая их, произнес:
— Скажи мне — и они станут твоими.
Го Цзин лишь ответил:
— Не скажу.

Чагатай, второй сын Тэмуджина, скомандовал:
— Спустить собак!
Его нукеры тут же притащили из задних рядов войска шестерых огромных мастифов.

Монголы были народом, который обожал охоту; каждый вождь или знатный человек держал охотничьих псов и ловчих птиц. Чагатай особенно любил собак — страсть, которая оказалась весьма кстати при преследовании Джэбэ, для чего он и привез с собой этих шестерых псов. Оказавшись на свободе, собаки первым делом с яростным нюхом обежали вокруг черного коня, а затем принялись выслеживать укрытие Джэбэ. Громко и свирепо лая, шесть гигантских мастифов заметались вокруг соломенной хижины.

Го Цзин не был знаком с Джэбэ, но, увидев всего несколько дней назад его исключительную доблесть на поле боя, проникся к нему глубоким уважением.
К тому же, удары плетью, полученные от Джучи, пробудили в Го Цзине упрямый, несгибаемый дух; он резко свистнул, подзывая свою овчарку. К этому моменту шесть мастифов Чагатая уже почти добрались до стога сена. Повинуясь команде хозяина, овчарка встала перед стогом, преградив путь остальным. Чагатай выкрикнул приказ, и все шесть огромных псов разом бросились вперед. Поднялся оглушительный лай: собаки начали рычать, кусаться и яростно терзать друг друга. Несмотря на то что овчарка была меньше своих противников и оказалась в явном меньшинстве — против шестерых сразу, — она проявила невероятную храбрость: не отступая ни на шаг, она отчаянно продолжала бой. Со слезами на глазах Го Цзин выкрикивал слова поддержки своему верному псу. Темуджин, Угэдэй и остальные, догадавшись, что Джэбэ, должно быть, прячется в стоге сена, не спешили — беглец был окружен, и шансов на спасение у него не оставалось, — поэтому они просто наблюдали за собачьей дракой с насмешливыми улыбками. Джучи, придя в ярость, принялся хлестать Го Цзина кнутом; от невыносимой боли мальчик корчился на земле. Внезапно он перекатился к Джучи, вскочил на ноги, вцепился в правую ногу обидчика и повис на ней изо всех сил. Джучи попытался стряхнуть его, но хватка оказалась настолько крепкой, что освободиться не удалось. Увидев старшего брата в столь нелепом положении, Чагатай, Угэдэй и Толуй разразились смехом; даже Темуджин не смог сдержать улыбку. Покраснев от гнева, Джучи выхватил из ножен на поясе длинный клинок и занес его над головой Го Цзина. В тот миг, когда удар должен был обрушиться на мальчика, из стога сена вылетел обломок сабли. Раздался резкий звон — клинки столкнулись; от сильного толчка рука Джучи дернулась, и он едва не выронил оружие. Солдаты в тревоге закричали, а из сена выпрыгнул Джэбэ.

Левой рукой Джэбэ рывком оттащил Го Цзина себе за спину и насмешливо бросил:
— Стыда у вас нет — обижать ребенка!
Воины тут же вскинули оружие, окружая его. Понимая, что силы слишком неравны, Джэбэ отбросил свою саблю. Джучи шагнул вперед и нанес ему тяжелый удар в грудь, но Джэбэ даже не попытался ответить.
— Так убейте же меня! — выкрикнул он, а затем добавил уже тише, с горечью:
— Как жаль... выходит, мне не суждено удостоиться чести погибнуть от руки настоящего героя.

Темуджин спросил:
— Что ты сказал?
Джебе ответил:
— Если бы я погиб на поле боя от руки воина, который оказался сильнее меня, я принял бы смерть без сожалений. Но сейчас выходит так, будто могучий орел упал на землю — лишь для того, чтобы быть съеденным муравьями!
С этими словами он широко раскрыл глаза и издал громогласный крик. Шесть псов Чагатая, которые прижали овчарку к земле и терзали её, были настолько ошеломлены этим яростным воплем, что мгновенно вскочили, поджали хвосты и в ужасе бросились наутек.

Из свиты Темуджина вышел человек и воскликнул:
— Великий хан, не позволяй этому юнцу так хвастаться — позволь мне сразиться с ним!
Увидев, что это его военачальник Боорчу, Темуджин обрадовался:
— Что ж, — сказал он, — ступай и испытай свою силу против него. Чего-чего, а отважных героев у нас в достатке.

Боорчу сделал несколько шагов вперед и заявил:
— Я сам убью тебя — и тебе не на что будет жаловаться.
Оценив его внушительную, мощную фигуру и громовой голос, Джебе спросил:
— Кто ты такой?
Тот ответил:
— Я — Боорчу. Разве ты никогда обо мне не слышал?

Джебе вздрогнул: он был наслышан о том, что Боорчу легендарный герой среди монголов, — выходит, перед ним именно он.
Джебе бросил на него пренебрежительный взгляд и резко фыркнул.

Темуджин произнес:
— Ты хвастаешься своим исключительным мастерством в стрельбе из лука — настолько, что тебя прозвали «Джебе» — «Божественный лучник». Почему бы тебе не испытать свое искусство против этого моего верного друга?
На монгольском языке слово «джебе» означает и «копье», и «искусный лучник». Изначально у Джебе было другое имя, но, поскольку он стрелял с божественной меткостью, все стали называть его «Джебе», а его настоящее имя со временем было забыто.
Услышав, как Тэмуджин назвал Боорчу «верным другом», Джэбэ воскликнул:
— Значит, ты добрый друг Великого хана? Тогда я убью тебя первым!
Монгольские воины разразились громким смехом. Все знали, что Боорчу — мастер боя, непобедимый в сражениях, чьё имя гремело по всей бескрайней степи.
И хотя воины уже успели оценить выдающееся искусство Джэбэ в стрельбе из лука, его слова о том, что он убьёт Боорчу, показались им верхом нелепой самонадеянности.

В юности Тэмуджин попал в плен к своим врагам — племени тайчиутов, которые надели ему на шею деревянную колодку. Пока тайчиуты пировали на берегу реки Онон, они по очереди хлестали его конскими плетьми, стремясь всячески унизить перед казнью. В конце концов, пирующие напились до беспамятства; воспользовавшись моментом, Тэмуджин ударил своего сторожа деревянной колодкой, лишив его чувств, и бежал в лес.

Тайчиуты начали масштабные поиски, обыскивая каждый дом. Молодой человек по имени Чилаун, не испугавшись опасности, поступил благородно: он разбил деревянную колодку, сжег ее обломки, а самого Тэмуджина спрятал в повозке, груженной овечьей шерстью. Когда преследователи обыскивали дом Чилауна, они подошли к повозке и стали ворошить шерсть — до того, чтобы обнаружить ноги Тэмуджина, оставалось совсем немного.
Отец Чилауна, быстро сориентировавшись, рассмеялся и заметил:
— В такую невыносимую жару разве может кто-то спрятаться в куче шерсти? Да он же там просто задохнется от зноя!
Стояло разгар лета, все изнывали от пота; преследователи сочли этот довод убедительным и ушли, не став осматривать повозку дальше. Из бесчисленных опасностей, с которыми Тэмуджину пришлось столкнуться в жизни, эта была, пожалуй, самой серьезной — момент, когда его жизнь висела на волоске.

После побега Тэмуджин оказался в крайне тяжелом положении: вместе с матерью и младшими братьями он выживал, охотясь на полевых мышей и питаясь ими.

Однажды другое племя угнало восемь принадлежавших ему белых лошадей. Тэмуджин в одиночку отправился в погоню и встретил юношу, который доил кобылицу. Когда Тэмуджин спросил, не видел ли тот воров, юноша — которого звали Боорчу — ответил:
— Все люди сталкиваются с подобными невзгодами; давай станем друзьями.
Они вместе отправились в путь верхом и спустя три дня погони настигли племя, которое увело лошадей. Меткими выстрелами они сразили сотни врагов и вернули восемь лошадей. Темуджин предложил разделить добычу и спросил, сколько коней тот хотел бы получить.
Боорчу ответил:
— Я помог хорошему другу — мне ничего не нужно». С того дня они вместе начали свой великий путь. Темуджин всегда считал его верным другом — их узы были закалены в горниле испытаний.

Зная, что Боорчу обладает божественным мастерством стрельбы из лука, Темуджин снял со своего пояса лук и стрелы и передал их ему. Затем он спешился и сказал:
— Возьми моего коня, мой лук и стрелы; пусть будет так, словно это я поразил врага.
Боорчу ответил:
— Как прикажешь!
Схватив лук в левую руку, а стрелу — в правую, он вскочил на любимого коня Темуджина — скакуна с белой отметиной на морде. Темуджин повернулся к Угэдэю и произнёс:
— Отдай своего коня Джэбэ.
Угэдэй проворчал:
— Повезло же ему, — но всё же спешился, и один из воинов охраны подвёл коня к Джэбэ.

Джэбэ легко вскочил в седло и сказал Темуджину:
— Я полностью окружён твоими войсками; ты мог бы зарезать меня, словно овцу. Раз уж ты дал мне шанс помериться силами с ним, было бы неблагодарностью с моей стороны биться с ним на равных. Мне нужен только лук — стрелы не требуются.

Боорчу возмущённо спросил:
— Стрелы не нужны?
Джэбэ ответил:
— Именно так. Я могу убить тебя, имея только один лук!

Монгольские воины зашумели:
— Ну и мастер же этот парень — горазд он языком молоть!
Тэмуджин приказал принести хороший лук и передать его смельчаку.

Боорчу, видевший, как сражается Джэбэ, знал, что тот — выдающийся стрелок, и потому не стал недооценивать противника. Однако у Джэбэ был лишь лук, а стрел — ни одной; какой толку от мастерства без стрел? Боорчу догадался, что Джэбэ, вероятно, собирается ловить пущенные в него стрелы. Он пришпорил коня — быстрого, закаленного в боях скакуна с белой отметиной на морде. Конь был невероятно послушен: малейшее движение всадника заставляло его мгновенно подаваться вперед или назад. Тэмуджин и сам высоко ценил этого коня.

Заметив, что конь противника очень быстр, Джэбэ придержал своего скакуна и отвернул в сторону. Боорчу натянул лук, приладил стрелу — и со свистом отправил ее прямо в голову и шею Джэбэ. Обладая зорким глазом и молниеносной реакцией, Джэбэ отклонился вбок и перехватил стрелу за оперение.
«Ловко!» — подумал Боорчу и тут же выпустил еще одну. Услышав свист летящей стрелы — слишком стремительной и мощной, чтобы поймать ее рукой, — Джэбэ низко пригнулся к седлу, и стрела пронеслась прямо над его головой. Он резко развернул коня и выпрямился, но Боорчу обрушил на него град стрел: две стрелы, быстрые, словно ветер, и пущенные с убийственной точностью, летели к нему по обе стороны. Застигнутый врасплох таким мастерством, Джэбэ стремительно соскользнул из седла, зацепившись правой ногой за стремя. Пока конь продолжал скакать, сам воин повис у самой земли, волочась следом, словно воздушный змей, летящий над самой почвой. Резким движением поясницы он подтянул тело вверх, тут же наложил на тетиву ту самую стрелу, которую поймал ранее, и пустил ее в сторону Боорчу — прямо в корпус, — после чего одним ловким прыжком вернулся в седло.

— Браво! — воскликнул Боорчу. Он прицелился в летящую стрелу и выпустил свою. Наконечники столкнулись в воздухе, но по инерции обе стрелы отклонились в сторону и упали рядом, вонзившись в песчаную почву. Темуджин и остальные дружно закричали, приветствуя мастерство воинов.

Боорчу сделал вид, что натягивает лук; когда Джэбэ подался вправо, Боорчу внезапно выпустил стрелу в том же направлении. Джэбэ ловко отбил её своим луком, и она, кувыркаясь, упала на землю. Боорчу выпустил ещё три стрелы одну за другой, но Джэбэ увернулся от всех. На полном скаку Джэбэ наклонился, подхватил с земли три стрелы, наложил их на тетиву и выпустил обратно.

Желая показать своё искусство, Боорчу вскочил на спину коня и встал на седло, балансируя на одной ноге. Заметив летящую в него, словно метеор, стрелу, он отбил её правой ногой, а затем, возвышаясь над землёй, с силой пустил стрелу вниз. Джэбэ резко направил коня в сторону и выпустил ответную стрелу — раздался сухой треск, и летевшая стрела Боорчу оказалась рассечена надвое.

Боорчу подумал:
«У меня есть стрелы, а у него — нет, но силы наши всё равно равны. Как же мне тогда отомстить за Великого хана?»
Теряя терпение, он выпустил целую серию стрел; они свистели в воздухе так быстро, что зрители едва успевали следить за их полётом. Джебе, не сумев перехватить или отбить их все, был вынужден уворачиваться и маневрировать. Но град стрел был непрерывным — плотным и стремительным, — и вдруг, с резким щелчком, одна из них вонзилась Джебе в левое плечо. Толпа разразилась ликующими криками.

Ликуя, Боорчу приготовился выпустить ещё несколько стрел, чтобы покончить с противником, но, потянувшись к колчану, нащупал лишь пустоту. В пылу своей стремительной атаки он израсходовал все до единой стрелы, которые доверил ему Темуджин. Обычно Боорчуа брал в бой огромный запас: два колчана на поясе и ещё шесть на коне — всего восемь. Однако, поскольку он использовал личный лук Великого хана, он действовал по привычке, забыв, что боезапас ограничен. Поняв свою ошибку, он поспешно развернул коня и наклонился, чтобы подобрать стрелы с земли.

Джебе, заметив это, выпустил стрелу. Не успел ещё затихнуть звук тетивы, как стрела ударила Боорчуу прямо в спину. Зрители вскрикнули от испуга, решив, что Боорчуа непременно погибнет. Но — как ни странно — хотя удар был невероятно сильным и раздался громкий, отчетливый щелчок, от которого у Боорчуы заныла спина, стрела не пробила его, а лишь скользнула по доспеху и упала на землю. Боорчуа поднял её и обнаружил, что наконечник отломан — верный знак того, что противник решил проявить милосердие.
Вскочив в седло, он воскликнул:
— Я мщу за Великого хана — мне не нужны твои одолжения!
Джэбэ ответил:
— Джэбэ никогда не щадит своих врагов! Эта стрела — жизнь за жизнь.

Увидев, как стрела вонзилась Боорчуу в спину, Тэмуджин ощутил острую, мучительную боль в сердце — он едва не разрыдался в голос. Но, поняв, что Боорчу остался жив, он испытал такой бурный, всепоглощающий восторг, что готов был, не раздумывая, отдать тысячи голов скота — коров, овец и лошадей своего племени, — лишь бы спасти жизнь Боорчу.
Услышав слова Джэбэ, он поспешно воскликнул:
— Хорошо! На этом закончим состязание. Его жизнь за твою — справедливый обмен!

— Речь не о моей жизни, — произнёс Джэбэ.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Тэмуджин.
Джэбэ указал на Го Цзина, стоявшего у хижины, и сказал:
— О его жизни! Прошу Великого хана не причинять вреда этому юноше. А что касается меня, — добавил он, приподняв брови, — то я готов понести любое наказание за то, что ранил Великого хана. Боорчу, ну же, теперь твой черёд!
С этими словами он вытащил оперенную стрелу из собственного плеча и, весь в крови, наложил её на тетиву своего лука.

К этому моменту воины Боорчу уже поднесли шесть колчанов со стрелами.
— Что ж, — произнёс Боорчу, — продолжим состязание!
Стрелы полетели одна за другой — «вжух, вжух, вжух, вжух» — так стремительно, что в воздухе слились в непрерывную вереницу древков.

Увидев, с какой яростью летят стрелы, Джэбэ применил приём «спрятаться в стремени», ловко скользнув под брюхо своего коня. Выглянув оттуда, он прицелился и выпустил стрелу в ногу Боорчуы. Почувствовав приближающуюся опасность, прекрасный белый скакун — даже не дожидаясь рывка поводьев — резко шарахнулся влево. Однако выстрел Джэбэ был невероятно быстр — быстрее, чем можно было ожидать, — и с глухим стуком стрела вонзилась в голову коня, отчего тот мгновенно рухнул на землю.

Падая, Боорчуа успел выпустить ответную стрелу, чтобы помешать преследованию; она угодила прямо в крепкий лук в руках Джэбэ, переломив его пополам. Лишившись оружия и возможности нанести ответный удар, Джэбэ мог лишь проклясть свою неудачу и, направив коня зигзагами, поспешить прочь, уходя от новых атак. Монгольские воины издали дружный гул, приветствуя Боорчу.
Впечатлённый мастерством противника, Боорчу подумал:
«Какой же это грозный воин!»
Испытав чувство взаимного уважения — то самое восхищение, которое один герой питает к другому, — он решил пощадить врага. Боорчуа вложил стрелу в тетиву, прицелился в середину спины Джэбэ и, вложив всю свою силу, выпустил её.

Стрела, пущенная рукой истинного мастера, попала Джэбэ точно в затылок. Тот покачнулся и вывалился из седла; стрела упала рядом — как оказалось, её наконечник был отломлен. Боорчу вытащил еще одну стрелу, вложил ее в тетиву и, не сводя прицела с Джэбэ, обернулся к Тэмуджину с мольбой:
— Великий хан, умоляю тебя — прояви милосердие, сохрани ему жизнь!

Став свидетелем столь доблестного поведения, Тэмуджин проникся восхищением к выдающемуся мастерству Джэбэ.
— Не хочешь ли ты сдаться? — окликнул он его. Пораженный величественным и внушительным обликом Тэмуджина, Джэбэ был полностью покорен; он поспешил вперед и опустился на колени. Тэмуджин разразился громким, сердечным смехом и произнес:
— Что ж, хорошо! Отныне ты будешь рядом со мной!

Монголы часто выражают свои чувства в песнях. Простершись ниц на земле, Джэбэ запел громким, звучным голосом:
— Великий хан даровал мне жизнь; отныне ради него я готов встретить любую опасность — будь то огонь или кипяток. Я переплыву самые темные воды и сокрушу в порошок крепчайшие скалы, чтобы защитить Великого хана. Я буду разить его врагов и вырывать сердца из их груди! Куда бы он ни приказал — я отправлюсь туда. Я брошусь в самую гущу битвы ради Великого хана, проскачу тысячи лиг — днем и ночью, не зная отдыха!

Тэмуджин был вне себя от радости. Он достал два слитка золота: один подарил Боорчу, а другой — Джэбэ.
Джэбэ поблагодарил хана и спросил:
— Великий хан, позволь мне передать этот дар мальчику.
Тэмуджин рассмеялся и ответил:
— Это мое золото — я могу дарить его кому захочу. А раз теперь оно твое, то и ты волен распоряжаться им по своему усмотрению!
Джэбэ предложил золото Го Цзину, но мальчик покачал головой и отказался:
— Мама учила меня, что гостям нужно помогать, но принимать от них подарки — нельзя.

Тэмуджин, которого еще раньше поразила стойкость мальчика, не побоявшегося противостоять Джучи, теперь пришел в еще больший восторг от этих слов.
— Славный паренек!» — воскликнул он. Затем он велел Джэбэ:
— Приведи его ко мне позже.
С этими словами хан увел свой отряд. Несколько воинов погрузили тушу ценного коня с белой отметиной на морде на двух других лошадей и последовали за своим предводителем.

Джэбэ, чудом избежавший смерти и теперь оказавшийся под началом мудрого правителя, был в приподнятом настроении. Он прилег отдохнуть на траву, ожидая возвращения Ли Пин с рынка, чтобы рассказать ей о случившемся.
Увидев на голове и лице сына следы от ударов плетью, Ли Пин испытала сильную боль, но, узнав о его твердости и благородстве, одобрительно заметила:
— Молодец! Именно таким и должен быть человек.
Она поняла: если сын всю жизнь проведет в степи, пася овец, то никогда не сможет отомстить за отца. Куда лучше, если он наберется опыта в войске — там могут открыться новые возможности. Так мать с сыном вместе с Джэбэ отправились в ставку Тэмуджина.

Тэмуджин распорядился, чтобы Джэбэ стал командиром десятка в войске его третьего сына, Угэдэя. Встретившись с третьим царевичем, Джэбэ отправился поблагодарить Боорчу. Испытывая взаимное уважение, эти двое мужчин стали близкими друзьями.

Помня о доброте, проявленной Го Цзином, Джэбэ взял его и его мать под свою опеку, решив, что, как только мальчик немного подрастёт, он передаст ему все свои навыки стрельбы из лука и боевые искусства.

Однажды, когда Го Цзин боролся с другими монгольскими детьми, вдалеке показались двое всадников; было ясно, что они везут Великому хану срочные вести. Вскоре после того, как воины вошли в шатёр Тэмуджина, раздался громкий звук рога, и со всех концов стойбища начали выбегать воины.

Тэмуджин приучал своих воинов к строжайшей дисциплине; его воинский устав был тверд, словно железо. Десять монгольских воинов составляли отряд под началом командира; десять таких отрядов подчинялись сотнику; десять сотен — тысячнику; а десять тысячников находились под командованием военачальника, возглавлявшего «тьму» — «тумен».

Когда Тэмуджин отдавал приказ, десятки тысяч его людей действовали с безупречной слаженностью, словно единый организм: движения их были столь же естественны и точны, как движения руки, повинующейся воле разума, или пальцев, следующих за движением руки.

Го Цзин и другие дети наблюдали за происходящим со стороны. Едва раздался первый сигнал рога, воины во всех лагерях схватились за оружие и вскочили в седла. К моменту второго сигнала равнина наполнилась грохотом копыт и морем людских голов. Когда же смолк третий сигнал, обширная степь перед воротами лагеря оказалась заполнена пятью безупречно выстроенными туменами. Слышно было лишь тяжелое дыхание коней — ни шепота, ни лязга оружия.

В сопровождении трех своих сыновей Тэмуджин выехал за ворота лагеря и громогласно объявил:
— Мы разгромили немало врагов, и империя Цзинь обратила на нас внимание! Теперь император Цзинь направил к нам своих третьего и шестого принцев, чтобы пожаловать вашему Великому хану официальный титул!

Монгольские воины взметнули вверх сабли и издали дружный победный клич. В ту пору империя Цзинь господствовала в Северном Китае — от восточных морей до Западного края; она обладала огромными территориями, грозной военной мощью и внушала страх далеко за своими пределами. Монголы же в то время были лишь небольшим племенем, кочующим по степям и пустыням, поэтому Тэмуджин был весьма горд тем, что империя Цзинь решила пожаловать ему титул.

По приказу Тэмуджина его старший сын Джучи повел один тумен навстречу посланникам, в то время как остальные четыре тумена рассредоточились по степи.
В то время на престоле находился император Минчан из династии Цзинь — по имени Ваньянь Цзин. Узнав, что племена в северных пустынях, возглавляемые такими деятелями, как Ван-хан и Тэмуджин, становятся всё более могущественными, он обеспокоился тем, что со временем они могут создать угрозу для его северных рубежей. В связи с этим он отправил своего третьего сына, князя Жун по имени Ваньянь Хунси, и шестого сына, князя Чжао по имени Ваньянь Хунле, чтобы те пожаловали племенным вождям официальные титулы.
Цель была двоякой: удержать племена под контролем посредством официального признания, а также оценить их реальную силу — чтобы, в зависимости от обстановки, либо подчинить их демонстрацией мощи, либо переиграть с помощью стратегии. Этот князь Чжао, Ваньянь Хунле, был тем самым человеком, который некогда служил посланником в Линьане, был ранен Цю Чуцзи в деревне Нюцзя, а позднее встретился с «Семью чудаками с Юга» в Цзясине.

Го Цзин и другие дети наблюдали за происходящим издалека. Спустя некоторое время вдали поднялось облако пыли: прибыл Джучи, сопровождавший Ваньянь Хунси и Ваньянь Хунле.

Братья Ваньянь возглавляли отряд из десяти тысяч элитных воинов. Поверх железных доспехов на каждом из них красовались накидки из дорогой парчи; воины на левом фланге держали длинные копья, а на правом — тяжелые булавы с шипами. Они восседали на рослых, мощных конях, и мерный лязг их железных доспехов был слышен на расстоянии более мили.
По мере приближения всадников их яркие парчовые одеяния и сверкающие доспехи — в лучах солнца блестели клинки и наконечники копий — являли собой поистине величественное зрелище. Ваньянь Хунси и его брат ехали бок о бок, а Темуджин в окружении своих сыновей и военачальников ожидал их у обочины дороги.

Заметив неподалеку группу монгольских детей — среди которых был и Го Цзин, — внимательно наблюдавших за происходящим широко раскрытыми, немигающими глазами, Ваньянь Хунси рассмеялся. Запустив руку за пазуху, он достал горсть золотых монет и с силой швырнул их в сторону детей, воскликнув:
— Вот вам награда! — Он разбросал монеты вокруг, ожидая, что дети с радостными криками бросятся их собирать — он полагал, что это продемонстрирует его щедрость и заодно развлечет присутствующих.

Однако у монголов было принято строго соблюдать правила взаимного уважения между хозяином и гостем; подобный поступок был не просто легкомысленным, но и глубоко оскорбительным. Монгольские военачальники и воины переглянулись, совершенно ошеломленные увиденным.

Эти дети были сыновьями и дочерьми монгольских воинов и командиров. Несмотря на юный возраст, они обладали сильным чувством собственного достоинства и даже не взглянули на брошенное им золото. Оказавшись в неловком положении и выглядя при этом весьма глупо, Ваньянь Хунси швырнул еще одну горсть монет, выкрикнув по-монгольски:
— Ну же, хватайте, сорванцы!
При этих словах лица монголов помрачнели от возмущения.

В те времена у монголов еще не было своей письменности, а образ жизни их был суровым и простым; тем не менее, они превыше всего ценили честность, благопристойность и — что особенно важно — уважительное отношение к гостям.
Использовать грубые или бранные слова в монгольской традиции было не принято. Даже в общении с заклятыми врагами или во время шутливых перепалок они никогда не прибегали к ругательствам или оскорблениям. Когда гость приходил в монгольскую юрту — будь то знакомый человек или совершенно незнакомый, — хозяин предлагал всё, что у него было, чтобы обеспечить гостю максимальное удобство.
В свою очередь, гостю строжайше запрещалось проявлять хоть малейшее неуважение к хозяину. Нарушение этих устоявшихся правил гостеприимства считалось тяжким проступком. Хотя Ваньянь Хунси говорил по-монгольски с таким сильным акцентом, что большинство монгольских солдат и офицеров зачастую не могли понять, что именно он имеет в виду, его манера поведения и жесты недвусмысленно выдавали намерение оскорбить детей.

Го Цзин часто слышал от матери рассказы о жестокости чжурчжэней — о том, как они насиловали, грабили и вырезали простой народ в Китае, а также о том, как в сговоре с предателями они погубили прославленного китайского полководца Юэ Фэя.
В юном сердце Го Цзина давно укоренилась глубокая ненависть к чжурчжэням. Видя, с какой дерзостью ведет себя чжурчжэньский принц, Го Цзин подобрал с земли несколько золотых монет, бросился вперед и изо всех сил швырнул их в лицо Ваньянь Хунси, выкрикнув:
— Кому нужны твои деньги!
Ваньянь Хунси попытался увернуться, но одна из монет все же задела его скулу. Хотя у Го Цзина не хватило сил причинить ему настоящую боль, этот поступок стал публичным унижением на глазах у десятков тысяч свидетелей. Среди монголов — от самого Тэмуджина и до рядовых воинов — это вызвало тайное ликование.

В ярости Ваньянь Хунси рявкнул:
— Щенок, ты сам напрашиваешься на смерть!
В Китае он привык убивать любого, кто хоть чем-то осмеливался ему не угодить; подобного оскорбления он еще никогда не терпел. Ослепленный гневом, он выхватил длинное копье у одного из своих охранников и метнул его в грудь Го Цзина.

Ваньянь Хунле, почувствовав неладное, воскликнул:
— Третий брат, остановись!
Но копье уже было выпущено. Оно летело не слишком быстро, однако Го Цзин, который вместо того, чтобы отскочить в сторону, просто повернулся, чтобы убежать, оказался прямо на пути оружия.
Казалось, гибель ребенка неизбежна, но тут из рядов монгольского войска, словно падающая звезда, вылетела стрела и с резким звоном ударила в острие копья. Несмотря на то что стрела была гораздо легче тяжелого копья, она обладала такой колоссальной силой, что отбросила оружие в сторону — и стрела, и копье упали на землю.
Го Цзин успел отбежать в безопасное место. Среди монгольских воинов раздался оглушительный ликующий крик, эхом прокатившийся по бескрайним степям. Стрелком оказался не кто иной, как Джэбэ.
Ваньян Хунле прошептал:
— Третий брат, забудь — не обращай на него больше внимания!
Ваньян Хунси, встревоженный самим присутствием монгольских войск, бросил на Го Цзина ядовитый взгляд и пробормотал проклятие:
— Паршивец!

В этот момент Тэмуджин со своими сыновьями вышел навстречу двум принцам из династии Цзинь, пригласил их в свой шатер и предложил кумыс, говядину, баранину и конину. Чтобы преодолеть языковой барьер между чжурчжэньским и монгольским языками, обе стороны воспользовались услугами переводчиков. Ваньянь Хунси зачитал императорский указ правителя династии Цзинь, согласно которому Тэмуджину присваивался титул «Посланника по подавлению мятежников» северных рубежей Великой империи Цзинь. Этот пост должен был стать наследственным для его потомков, которым предстояло служить надежным оплотом государства Цзинь на севере. Тэмуджин опустился на колени, выражая свою признательность, и принял императорский указ вместе с золотым поясом, пожалованным императором.

Тем же вечером монголы устроили пышный пир в честь посланников из «высшего государства». В разгар застолья Ваньянь Хунси произнес:
— Завтра мы с братом отправляемся в путь, чтобы вручить титул Ван-хану; приглашаем и вас, посланник, составить нам компанию.
Тэмуджин, обрадованный этим предложением, охотно согласился.

Ван-хан был предводителем различных племен, населявших степи. Обладая огромным войском и несметными богатствами, он славился своим великодушием и пользовался глубоким уважением среди вождей и знати многих племен. Титул «хан» означает верховного правителя, а добавление к нему слова «ван» — царь указывает на его статус главного лидера среди степных народов. В свое время Ван-хан был побратимом отца Тэмуджина. Позже, когда отец Тэмуджина был отравлен врагами, а сам Тэмуджин остался в полной нищете и одиночестве, он нашел приют у Ван-хана, став его приемным сыном. Вскоре после женитьбы Тэмуджина его супруга была похищена племенем меркитов; лишь благодаря совместному военному походу Ван-хана и Джамухи — побратима Тэмуджина — меркиты были разгромлены, а жена Тэмуджина — освобождена. Узнав, что его названый отец, Ван-хан, также получил титул, Тэмуджин очень обрадовался и спросил:
— Пожаловала ли империя Цзинь титулы кому-нибудь еще?
Ваньянь Хунси ответил:
— Больше никому.
Ваньянь Хунле добавил:
— На севере лишь вы, Великий хан, да Ван-хан — настоящие герои, люди великого масштаба; остальные же даже упоминания не стоят.
Тэмуджин произнес:
— Среди нас есть еще один человек — быть может, ваши высочества о нем еще не слышали?
Ваньянь Хунле спросил:
— О? И кто же это?
Тэмуджин ответил:
— Это мой названый брат, Джамуха. Он человек человеколюбивый и справедливый, к тому же искусен в военном деле. Хотел бы попросить вас, ваши высочества — третий и шестой принцы, — пожаловать официальный титул и ему.

Темуджин и Джамуха были друзьями с детства; они стали побратимами, когда Темуджину было всего одиннадцать лет. В монгольской традиции такая связь называется «анда.
При заключении союза «анда» было принято обмениваться подарками. В тот раз Джамуха подарил Темуджину кость из сустава косули для игры в бабки, а Темуджин в ответ преподнес Джамухе такую же кость, но сделанную из меди.
Монголы обычно использовали такие кости на охоте на зайцев, хотя дети часто играли с ними, подбрасывая их.
После заключения союза мальчики проводили время, играя этими костями на замерзшей поверхности реки Онон.
Следующей весной, упражняясь в стрельбе из небольших деревянных луков, Джамуха подарил Темуджину «свистящую» стрелу — сделанную путем просверливания отверстий в двух маленьких телячьих рогах, — а Темуджин ответил подарком в виде стрелы с наконечником из кипарисового дерева; так они побратались второй раз.
Став старше, оба они жили в племени Он-хана. Они сохраняли глубокую преданность друг другу, каждый день соревнуясь, кто раньше встанет — победитель получал право пить кумыс из личной чаши Он-хана, сделанной из синего нефрита.
Позже, когда жену Темуджина похитили, Он-хан и Джамуха собрали свои силы, чтобы помочь ему вернуть ее. После этого события Темуджин и Джамуха обменялись золотыми поясами и конями, в третий раз скрепив свой союз. Днем они пили из одной чаши, а ночью укрывались одним одеялом.
Со временем, когда они повели свои стада на поиски новых пастбищ, их пути разошлись. И все же, даже когда слава Темуджина росла, а число сторонников Джамухи увеличивалось, их привязанность друг к другу оставалась неизменной — она была даже сильнее чем у кровных братьев.

Именно поэтому Темуджин, удостоившись почетного титула, постарался добиться такого же признания и для своего побратима. Ваньян Хунси, уже изрядно захмелевший, небрежно бросил:
— Монголов так много — если каждому из них жаловать чин, то где же в нашей Великой империи Цзинь на всех найти должностей?
Ваньян Хунле попытался подать ему знак глазами, но тот не обратил на это никакого внимания. Услышав такое, Темуджин заметно помрачнел.
— В таком случае, — заметил он, — не составит большого труда просто дать ему чин младшего военачаоьника.
Ваньян Хунси хлопнул себя по бедру и резко спросил:
— Ты что, пренебрегаешь государственными чинами Великой империи Цзинь?
Глаза Темуджина округлились, он был готов ударить по столу и вскочить на ноги, но всё же сдержал гнев, промолчал, а затем схватил чашу с вином и осушил её одним махом. Ваньян Хунле поспешил вмешаться, отпустив шутку и переведя разговор в другое русло.

Рано на следующее утро Тэмуджин в сопровождении четырех своих сыновей и пятитысячного отряда отправился в путь, чтобы сопроводить Ваньянь Хунси и Ваньянь Хунле — им предстояло пожаловать титул Ван-хану.

Солнце только начинало подниматься над горизонтом далеких степей. Тэмуджин взобрался на коня; пять его полков — по тысяче воинов в каждом — выстроились в степи в безупречном порядке. Воины же империи Цзинь, напротив, еще крепко спали в своих шатрах.

Поначалу, увидев крепкое телосложение цзиньских солдат, их добротные доспехи и острое оружие, Тэмуджин испытал невольное уважение. Теперь же, глядя на то, как они предаются праздности и комфорту, он лишь презрительно фыркнул. Повернувшись к Мухали, он спросил:
— Что скажешь об этих воинах Цзинь?
Мухали ответил:
— Тысяча наших монгольских воинов легко разгромит пять тысяч таких, как они.
Тэмуджин рассмеялся:
— Именно это я и подумал. Но говорят, что у Великой Цзинь армия насчитывает более миллиона человек, тогда как у нас — всего пятьдесят тысяч.
Мухали возразил:
— Миллион человек не может выйти на поле боя одновременно. Мы будем бить их по частям: сегодня уничтожим сто тысяч, завтра — еще сто тысяч.
Тэмуджин похлопал его по плечу и усмехнулся:
— В делах войны твои мысли всегда в точности совпадают с моими. Человек весом чуть больше сотни цзиней вполне может съесть десять упитанных быков — каждый весом в тысячу цзиней, — если, конечно, не попытается проглотить их всех за один день. Оба рассмеялись.

Пока Тэмуджин неспешно ехал, придерживая поводья, он вдруг заметил, что седло на коне его четвертого сына, Толуя, пустует.
— Где Толуй? — резко спросил он, и в его голосе зазвучал гнев. Толую в то время было всего девять лет; несмотря на юный возраст сына, Тэмуджин был необычайно строг — как в воспитании своих детей, так и в обучении войска, — и не проявлял ни малейшего снисхождения к тем, кто нарушал установленные правила. От его громогласного вопроса окружающие солдаты и офицеры затрепетали от тревоги. Боргул, высокопоставленный военачальник, служивший наставником Толуя, обеспокоился упреком Великого хана:
— Мальчик никогда не отличался привычкой поздно вставать, — сказал он, — Я пойду проверю, где он.
В тот самый момент, когда он развернул коня, чтобы отправиться на поиски, к ним, держась за руки, подбежали двое детей. Одним из них был младший сын Тэмуджина, Толуй — его голова была обмотана куском парчи, — а другим — Го Цзин.

Толуй подбежал к Тэмуджину и воскликнул:
— Отец!
Тэмуджин строго спросил:
— Где ты был?
Толуй ответил:
— Я был у реки, мы с братом Го стали анда — побратимами. Он подарил мне вот это.
С этими словами он поднял расшитый узорами красный платок — такой же, какой Ли Пин сделала для своего сына. Вспомнив, как в молодости сам стал побратимом Джамухи, Тэмуджин почувствовал, как на сердце стало тепло, и выражение его лица смягчилось. Глядя на двух чистых, наивных детей перед своим конем, он ласково спросил:
— А что же ты дал ему взамен?
Го Цзин указал на свою шею и ответил:
— Вот это!
Тэмуджин увидел золотую шейную гривну, которую обычно носил его сын, и слегка улыбнулся:
— Отныне, — сказал он, — берегите друг друга и помогайте друг другу.
Толуй и Го Цзин согласно закивали.

— Всем по коням! — скомандовал Тэмуджин. — Юный Го Цзин тоже поедет с нами.
Обрадованные Толуй и Го Цзин вскочили на своих коней.

Прошел еще примерно час, прежде чем Ваньянь Хунси со своим братом закончили умываться и вышли из шатра. Увидев, что монгольское войско уже выстроилось в боевой порядок, Ваньянь Хунле поспешно отдал приказ своим людям собираться. Ваньянь Хунси же, напротив, решил сохранить подобающий принцу вид: он не спеша выпил несколько чаш вина, закусил и лишь затем сел на коня. Потребовался еще час, прежде чем его десятитысячное войско было полностью готово к выступлению.

Основные силы двигались на север в течение шести дней. Ван-хан отправил навстречу им своего сына Санькуня и своего приёмного сына Джамуху. Узнав о прибытии Джамухи, Тэмуджин поспешил вперед. Оба мужчины спешились и обнялись. Сыновья Тэмуджина подошли, чтобы засвидетельствовать свое почтение побратиму отца.
Ваньян Хунле разглядывал Джамуху, отмечая его высокий, худощавый стан, редкие желтоватые усы над верхней губой и пронзительные, живые глаза, выдававшие в нем человека большого ума и огромной силы.
Санькунь же, напротив, был полным, светлокожим — сразу видно, что он привык к жизни в довольстве и достатке, — и совсем не походил на того, кто вырос в суровых диких землях Гоби. Его высокомерный вид и равнодушное отношение к Тэмуджину резко контрастировали с теплым, дружелюбным поведением Джамухи.

Спустя еще день пути, когда они приблизились к ставке Ван-хана, прискакали двое разведчиков Тэмуджина с тревожным донесением:
— Племя найманов преградило нам путь — их там около тридцати тысяч.

Услышав слова переводчика, Ваньянь Хунси встревожился и поспешно спросил:
— Что они собираются делать?
Часовой ответил:
— Похоже, они намерены вступить с нами в бой». Ваньянь Хунси пробормотал:
— О-они... их правда тридцать тысяч? Выходит, их больше, чем нас... это... это...
Не успел он договорить, как Тэмуджин повернулся к Мухали и сказал:
— Ступай и спроси, что они хотят.

Мухали взял десятерых личных телохранителей и выехал вперед. Основные силы монголов остановились и выстроились в боевой порядок, а войска империи Цзинь замерли в ожидании приказов.
Вскоре Мухали вернулся с докладом:
— Найманы прослышали, что князья Великой империи Цзинь прибыли, чтобы пожаловать Великому хану официальные титулы; они требуют титулов и для себя. Говорят, если им ничего не дадут, они удержат обоих цзиньских князей в качестве заложников, пока империя Цзинь не присвоит им ранги. Более того, найманы настаивают, чтобы их титулы были выше по рангу, чем титул Великого хана Тэмуджина.

Лицо Ваньянь Хунси изменилось, и он воскликнул:
— Разве можно силой требовать официальных титулов? Не это ли... не это ли равносильно мятежу? Что же нам делать?
Ваньянь Хунле немедленно приказал военачальнику развернуть войска и быть готовыми к любому развитию событий.

Джамуха сказал Тэмуджину:
— Брат, найманы постоянно угоняют наш скот и чинят нам неприятности — неужели мы снова позволим им выйти сухими из воды? И интересно, что скажут на это два князя из империи Цзинь?

Тэмуджин окинул взглядом окрестности; план уже созрел у него в голове.
— Сегодня, — заявил он, — мы покажем этим двум цзиньским князьям, на что способны мы, братья!
Глубоко вдохнув, он издал громкий, звучный возглас и, подняв кнут, дважды хлестнул им по воздуху. Раздались два резких щелчка, и пять тысяч монгольских воинов разом издали мощный, громогласный клич: «Хо! Хо! Хо!»
Братья Ваньянь, застигнутые врасплох, вздрогнули от неожиданности.

Впереди, по мере приближения вражеских сил, поднялось огромное облако пыли, а монгольские разведчики отступили к основным рядам своего войска. Ваньянь Хунси сказал:
— Шестой брат, скорее прикажи нашим людям идти в атаку! От этих монголов толку нет.
Ваньянь Хунле прошептал:
— Пусть они идут в авангарде.
Ваньянь Хунси сразу понял замысел и кивнул. Монгольские воины продолжали издавать оглушительные крики, но с места не двигались. Нахмурившись, Ваньянь Хунси заметил:
— Ревут, словно скотина — что они задумали? Неужели они всерьез полагают, что, если будут орать так, что сотрясаются небо и земля, враг испугается и сбежит?»
Боорчу, возглавлявший отряд на левом фланге, сказал Толую:
— Держись рядом со мной, не отставай — смотри, как мы будем рубить врага.
Толуй и Го Цзин присоединились к остальным воинам и, что есть мочи, закричали во весь голос.

В одно мгновение из облаков пыли появились вражеские силы, стремительно сократив дистанцию до нескольких сотен шагов; монголы же в это время лишь громко кричали.

Ваньян Хунле, ошеломленный яростным натиском воинов-найманов и опасаясь, что в его собственных рядах начнется смятение, резко скомандовал:
— Стрелять!
Солдаты империи Цзинь выпустили несколько залпов, но расстояние оказалось слишком большим — стрелы упали на землю, даже не долетев до противника. Когда найманы приблизились настолько, что стали отчетливо видны их свирепые, искаженные яростью лица, сердце Ваньян Хунси забилось от ужаса. Он обернулся к Ваньян Хунле и предложил:
— Может, просто уступить их требованиям и пожаловать им какой-нибудь высокий титул? Нас это ни к чему не обязывает — пусть титул будет хоть самым пышным!

Темуджин несколько раз хлестнул длинным кнутом в воздухе; крики монгольских воинов мгновенно стихли, а само войско разделилось на два крыла. Возглавляемые Темуджином и Джамухой, эти отряды стремительно, словно молнии, устремились вперед, стремясь занять возвышенности по обе стороны. Пригнувшись к седлам, оба предводителя выкрикивали приказы. Монголы рассредоточились и в считанные мгновения овладели всеми окрестными высотами. Заняв эти господствующие позиции, они наложили стрелы на тетивы, целясь во врага, — однако стрелять пока не спешили.

Поняв, что положение стало критическим, военачальник найманов повел своих людей в отчаянную атаку, пытаясь захватить высоты. Но монголы заранее возвели «мягкие стены» — заграждения из нескольких слоев толстого войлока, призванные отражать вражеские стрелы. Найманы открыли огонь вверх, однако их стрелам не хватило силы, и большинство из них застряло в войлочных преградах, не причинив никакого вреда. Тем временем монгольские лучники вели ответный обстрел из-за своих укрытий, а их соратники на соседних высотах осыпали стрелами фланги противника. Оказавшись под перекрестным огнем и не сумев прорваться, войско найманов пришло в полное замешательство. С возвышенности слева Тэмуджин наблюдал за ходом битвы. Заметив, что вражеские ряды пришли в замешательство, он крикнул:
— Джелеме, атакуй их тыл!

Джелеме, размахивая широким мечом, повел за собой полк из тысячи воинов; с грохотом они устремились вниз с высоты, нанеся удар прямо по тылам противника.

Джэбэ, размахивая длинным копьем, устремился вперед. Присягнув на верность Тэмуджину совсем недавно, он жаждал отличиться, сражая вражеских военачальников — в знак благодарности Великому хану за то, что тот сохранил ему жизнь. Низко пригнувшись к шее коня, он ворвался в самую гущу вражеских рядов.

Этот яростный натиск двух доблестных воинов мгновенно посеял хаос в арьергарде найманов, а боевой дух их авангарда пошатнулся. Пока найманский военачальник пребывал в нерешительности, Джамуха и Сангун также бросили свои силы в бой. Оказавшись в клещах, войско найманов вскоре дрогнуло: их предводитель развернул коня и пустился наутек, а за ним в беспорядке отступили и остальные воины.

Джэлэмэ не стал преследовать врага сразу, позволив основной массе неприятельских сил проскочить мимо. Когда же в тылу осталось лишь около двух тысяч найманских воинов, он издал резкий свисток и стремительно атаковал, отрезав им путь к отступлению. Оказавшись в ловушке, найманы сражались с отчаянной яростью, но были перебиты; те же, кому удалось выжить, бросили луки, спешились и сдались.

В этом сражении более тысячи вражеских воинов погибло, свыше двух тысяч попали в плен, было захвачено более тысячи лошадей. Монгольское войско потеряло лишь около сотни человек.

Тэмуджин приказал снять с пленных найманов доспехи и одежду. Затем он разделил более двух тысяч захваченных воинов — вместе с их конями — на четыре равные части: одну — братьям Ваньянь, вторую — своему названому отцу Ван-хану, третью — побратиму Джамухе, а четвертую оставил себе. Семье каждого монгольского воина, павшего в бою, было выделено по пять лошадей и пять пленных в качестве рабов.

Лишь после этого Ваньянь Хунси пришел в себя. Воодушевленный исходом битвы, он со смехом произнес:
— Раз уж они так стремятся получить высокие титулы, братец, не назначить ли нам их «посланниками по части поражений и бегства»? — и разразился громким, заливистым смехом.

Увидев, как Тэмуджин и Джамуха одержали блестящую победу над превосходящими силами противника, Ваньянь Хунле ощутил тайную тревогу. «Пока северные племена погрязли в междоусобных распрях, наши северные рубежи остаются в безопасности», — размышлял он. — «Но если Тэмуджину и Джамухе удастся объединить племена южных и северных степей, империя Цзинь навсегда лишится покоя».
Он также заметил, что его собственный десятитысячный отряд — который даже не успел вступить в бой — начал приходить в замешательство, едва к ним приблизился авангард найманов; на лицах офицеров и солдат читался страх. Казалось, исход сражения был предрешен еще до того, как был нанесен первый удар. Невероятная свирепость монголов представляла собой серьезную, нависшую над империей угрозу. В тот момент, когда он был погружен в эти мысли, вдалеке поднялось облако пыли, и к ним, с грохотом приближаясь, устремился еще один отряд конницы.


Рецензии