Второй хлеб, или Как я прозрел
Дело было так. Пошёл я, значит, в магазин. В магазин через дорогу — самый что ни на есть шаговой доступности, как у нас в объявлениях пишут. Захожу. Беру корзинку. Подхожу к овощному отделу — а там, извиняюсь, народ стоит. Стоит плотно, плечом к плечу, как в регистратуру районной поликлиники к главврачу в понедельник в восемь утра, только, извиняюсь, без всякой надежды на талончик. Молча так стоят. С лицами, будто им не корнеплод выбрать надо, а приговор выслушать.
Подхожу я ближе, смотрю на ценник. И, граждане, у меня, извиняюсь, в глазах потемнело. Картошка — девяносто рублей кило. А то и все сто двадцать, ежели «отборная, мытая». Я, признаться, сначала подумал — опечатка. Ну, бывает. Ценник перевернули не той стороной. Думал, может, девяносто копеек. Или девяносто рублей за мешок. Ан нет. За кило. За один, извиняюсь, клубень — средний такой, с кулак.
Я, граждане, человек уже не молодой, я ещё ту картошку помню, которая по восемь копеек была. Восемь! Копеек! Молодой я тогда был, инженер, только из института. Пиджачок на мне, правда, был — мама сшила, но зато диплом в кармане. И получал я, между прочим, сто двадцать рублей. И на эти сто двадцать рублей, граждане, я мог, ежели хотел, купить полторы тонны картофеля. Полторы! Тонны! Это вам не хухры-мухры, это, извиняюсь, не картошка уже, а стратегический запас на всю зиму. Семья сыта, дети румяны, и никто тебе про курсы валют не рассказывает.
А нынче что? Нынче, извиняюсь, капитализм. Выйдешь за город — глазам больно. Где раньше колхозные поля были, где агрономы с блокнотами ходили и севооборот планировали — теперь склады. Металлопрофиль, ворота, фуры. А рядом коттеджи. Заборы такие, что Великая Китайская стена позавидует. А за заборами — туи. Газоны. Ландшафтный дизайн. И картошки нету. Картошка, граждане, на этой земле расти стесняется и находит себе оправдание: дескать участкам, видите ли, инвестиционный статус сменили, не до корнеплодов теперь.
И вот что характерно, появился новый тип агрария — назовём его, для обобщения, Николка Фермерский — который теперь нам в жилетку плачется. Сидит такой Николка в шёлковой рубахе, с калькулятором в руке, мерседесовский брелок на пальце крутит и со слезой в голосе выдаёт прогноз:
— Ах, граждане, караул! Беда! К зиме картошечка имеет полное рыночное право взлететь до девяноста рублей за килограмм! И главная, понимаете, причина — в России катастрофически не хватает современных овощехранилищ! Нам, дескать, картошку баюкать негде!
Так правильно, милый ты мой Николка. Откуда ж им взяться-то, если у нас прежнюю систему с корнем выкорчевали ради быстрой наживы? Старые совхозные хранилища под склады китайских унитазов переоборудовали. А новые строить — это ж надо капитал вкладывать. Это ж долгосрочная перспектива, а не минутный куш на перепродаже участков.
А Николка Фермерский только холёными плечами пожимает. У него, видите ли, уважительная причина. Себестоимость прёт как на дрожжах. Топливо дорогое. Свет на его же новомодных складах по бешеному коммерческому тарифу. Картошке теперь, вишь ли, евроремонт в подвале требуется. Климат-контроль. Температурный режим. Иначе она гниёт и выражает протест.
Я как это число — девяносто целковых — на калькуляторе набрал, у меня аж дыхание спёрло. Девяносто рублей за кило скромного плода земли! Это ж какой, товарищи, пассаж! Если перевести былую инженерную пропорцию на нынешний капиталистический расклад, то современный молодой специалист, чтобы купить те самые полторы тонны, должен получать сто тридцать пять тысяч рублей. На старте карьеры!
Вы много таких инженеров на заводах видели? Я — нет. Они от такой цифры в обморок упадут. Вместе с главбухами.
А Николка, между прочим, дальше ещё интереснее признаётся. Говорит: реальная цена картошки, если без государственных дотаций считать, со всеми их кредитами и амортизациями подержанных джипов — двести пятьдесят рублей за кило. Мешок — десять тысяч рублей. Это ж, граждане, если зимой семья три мешка съест — тридцать тысяч рублей сугубо на пюре отдать. За такие деньги эту картошку надо не в подпол сыпать, а в мраморный сейф запирать. Под военизированную охрану. И кушать исключительно по праздникам. Тонкими ломтиками. Под оркестр.
Так что новорусский аграрий даёт чисто буржуазный, едкий совет:
— Закупайтесь, граждане, пока картошка окончательно в тыкву не превратилась. Хватайте калькуляторы. Тащите мешки под кровати. Переделывайте балконы под хранилища. Тёщу выселяйте, если места не хватает.
Сейчас, говорит, четыре тысячи потратите — а зимой все четырнадцать отдадите. Разница, как тонко подмечено в его бизнес-плане, между поездкой на тёплое море и пустым ведром в тёмном углу.
Труд, конечно, адский, тут спору нет. И картошка в магазинах, дай бог, будет. Но ценник… Ценник имеет подлое свойство расти именно тогда, когда у потребителя карман пустой.
И вдруг, граждане, до меня доходит. Доходит, извиняюсь, как удар обухом.
Потому что дело-то, граждане, не в картошке. И не в Николке. И не в совхозах, которых больше нет. Дело, извиняюсь, в нас самих.
Раньше мы себя по труду оценивали. По образованию. По пользе, которую обществу приносим. Инженер — значит, мосты строит. Учитель — значит, детей учит. Врач — значит, людей лечит. А чем мы себя теперь оцениваем, граждане? Картошкой. Тем, сколько её, извиняюсь, на нашу зарплату купить можно.
И если на зарплату молодого инженера полторы тонны не купить, а только три мешка — то, выходит, и стоит этот инженер, извиняюсь, ровно эти три мешка. Не больше. Не как специалист. Не как гражданин. А как три мешка картошки.
Сижу. Смотрю на мешок. Картошка в нём хорошая, чистая, ровная. Только, извиняюсь, лежит она как-то грустно. Лежит и, кажется, думает о том же, о чём и я.
О том, что мы, граждане, с вами не картошку потеряли. Мы, извиняюсь, себя потеряли. А картошка — она, может, ещё и вернётся. Было бы, извиняюсь, кем её сажать. И за сколько.
Свидетельство о публикации №226111000804