Киркитч розовый

    Наш учитель живописи Виктор Алексеевич очень любил искусство. И, похоже, неплохо разбирался в нём. Знал все современные направления в живописи, графике и скульптуре. Не пропускал ни одной сколько-нибудь значимой выставки, горячо обсуждал с друзьями и учениками новые интересные работы художников. Дома у него было множество альбомов и книг по искусству. Разговаривать с ним было очень интересно, а вот посещать выставки с этим знатоком — было ещё то удовольствие. Он, не стесняясь в выражениях, мог разнести в пух и прах некоторых мастеров не хуже самого Хрущёва. Однажды нас даже чуть не побили на открытии одной из выставок в популярнейшем тогда выставочном зале в центре Москвы.
— Правда глаза колет, вот и не понравилась моя запись в Книге отзывов, — объяснил причину черезвычайного недовольства организаторов Виктор Алексеевич.
— Что вы наделали! Вы, товарищ, совершенно новый альбом нам испортили!
Он был ещё и мастером слова. Эмоциональный текст в шикарном альбоме в кожаном переплёте выстрелил как пулемёт в забродившее болото.
Неподалёку была мастерская известного в узких кругах его друга — скульптора Николая Бритенкова. Скажите, чего ради использовать избитое определение? А Бритенкова действительно знал узкий круг бонз, оторвавшихся от широких масс совсем немаленьких людей нашего государства. Именно у него те частенько заказывали памятники для своих почивших друзей и знакомых. Бритенкова боготворили. Он был ассом своего дела. Даже «лауреаты» и разного рода «деятели» преклонялись перед ним — своим весёлым талантливым сокурсником, променявшим «настощее искусство» на «денежную рутину».
В тот день он ваял, ну как ваял — лепил из глины на сварном каркасе двухметровую фигуру «Кота в сапогах».
Мы были потрясены увиденным. Кому в наше время понадобился кот, да ещё в сапогах? Бритенков упредил наш вопрос и показал пальцем в потолок.
— Сам заказал! Хотел к Эрнсту или Стёпе, но отсоветовали.
Кот — отличный заказ, я вам скажу. Это настоящее элитарное искусство, раз для элиты создаётся. Не всем же «Лениных» делать. Кому-то кот милее. Слукавил Бритенков — «Лениных» он как раз наделал — дай бог каждому! Даже в Америке трое стоят.
Элитарный скульптор Коля Бритенков бросил стек, обтёр волосатую грудь, а потом руки огромным куском ткани и стал наливать нам чай.
Мы наперебой рассказывали о случае, произошедшем с нами на выставке.
— «Грузинка» меня терпеть не может. Говорят, что я грубоват. Но Бог свидетель: грубый человек кошек не лепит. А потом — какое там искусство? Профанация.
— А мне кое-что понравилось, попытался возразить я мэтру.
— Честно говоря, прикинуть не сложно: мазня да болванки. Мы же из одного союза, знаю, кто на что способен. Говорила мама: художник от слова «худо». Вот и пришло времечко — как в воду глядела. А я спорил по малолетству.
— А может, сходите, посмотрите, ведь коллеги ваши старались. Неужели не интересно?
Бритенков немного подумал, пошушукался с Виктором Алексеевичем, дал указания двоим ученикам-подмастерьям.
— Да пошли сейчас, с меня не убудет. Если Витюша такой отзыв написал, что вас чуть не вышибли оттуда, значит, можно и посмотреть. Только чур, покажешь, что тебе там понравилось, даже интересно.
Вечерело, зажглись фонари. Виктора Алексеевича утрамбовали по дороге в переполненный автобус. И он поехал домой писать заметку для «Советской культуры».
Бритенков провёл меня через служебный вход, для этого ему было достаточно лишь кивнуть сонному вахтёру.
В зале было много народу, и кое-кто узнал «знаменитого в узких кругах скульптора». Две экзальтированные дамы зашептались, чтобы слышали другие: «Боже, сам Бритенков собственной персоной...»
Бритенков решительной походкой обошёл всю выставку, поморщился и посмотрел на меня с недоумением: «Дерьмо! Всё отменное, правда, дерьмо...»
— А?..
— И это тоже, — не принял даже йоты моих возражений маститый художник.
К нам подбежала одна из организаторов, взяла Бритенкова за запястье.
— Вот вы где прячитесь! А нам ничегошеньки так и не дали. А обещали, обманщик. Вон пустое место. Может быть, для вашей работы и оставили?
— Понятное дело — пустое место.
Бритенков подмигнул мне и сказал: «Если, конечно, не поздно, то мальчик сейчас вам кое-что принесёт».
Мы спустились в буфет, выпили по пивку.
— Чего принесу? — заинтересовавшись, спросил я мастера.
— Да им хоть бы что, хоть собаку в шерсти сожрут. Вон половинка кирпича дверь подпирает, возьмём да поставим, как арт-объект.
— Серьёзно?
— Бери, не стесняся. Отнеси его и поставь на пустое место.
Я никогда так не смеялся.
— Ой, вы меня совсем недооцениваете, я в самом деле возьму и поставлю!
— Ну. Действуй. Не бойся. Достойный перформанс для этого зала.
Я взял половинку кирпича, оглянувшись, чтобы не было скандала, сдул с него пыль и поставил по центру тумбы, обтянутой мешковиной. Потом в буфете мы с автором долго придумывали название. Остановились на «Киркитч розовый». Сомнение у меня вызвало только слово «розовый». На что мастер ответил: «Я так вижу...»
Первые же зрители высоко оценили новый экспонат от неформального автора. И поспешили справиться о цене «шедевра».
Через год на аукционе одного из старейших и авторитетнейших аукционных домов мира «Киркитч розовый » ушёл почти за пятьсот тысяч долларов...