Цветики. Triticum durum

Чистое золотое море колосьев расплескалось вплоть до горизонта и волны его вздымались, повинуясь ветру. Безоблачное летнее небо укрыло цветиков знойным одеялом, а колыбелью их обители послужили зелёные вековые гиганты, с ветвей которых из-под перьев горели алчные глаза. Тихий край затаил дыхание в ожидании.

Стра;да – так народ злаковых цветиков назвал сей сезон, простодушно обрезав конец у слова "страдание", ведь бесконечной стра;да во всём своём промежутке и казалась.

Памятуя о стра;де, золотой и смертоносной, весной цветики пшеницы не давали новым росткам имена, дожидаясь осени. Лишь пережившие стра;ду получали, наконец, своё имя, и считалось оно медалью почёта и самым важным, что есть у пшеницы, а потому выданные имена никогда не повторялись.

Имена злаковых цветиков для других народов казались ужасно длинными и тяжеловесно скучными, например: Пшен Цаца Ин Пена Востроногая или Ницаш Пин Ац-Пе Окрылённая – ну что это за набор звуков? Кто же запомнит подобное в добром уме, коль ему не станет скучно?.. Только в сказках колокольчиков звучали они к месту, но в обиходе всем казались жутко неудобными.

И всё же, имена переживших стра;ду запоминали те цветики пшеницы, кто вырос из оброненных зёрен, ведь именно такие цветики в будущем и обучали молодняк.

А времени на то оставалось, ой, как мало! Эти цветики всходили всего раз в год, и от весны до лета им предстояло не только окрепнуть, но и усвоить, как выживать в грядущем сезоне.

Наиболее наглядно это можно продемонстрировать, посмотрев судьбу одного, пока что – безымянного ростка, который мы ростком пока и назовём.

Из плодородной земли по весне прорезается колеоптиль, вторя тысячам таких же вокруг. Полупрозрачный и твёрдый, он защищает нежные ручки ростка, пока они проходят сквозь почву

Там, добравшись до поверхности, две пророщенные ручки разрывают колеоптиль и раскрывают вверх нежно-зелёные ладошки, подставляясь лучам солнца. У старших, порядком усохших, цветиков пшеницы тем временем много работы.

После стра;ды да зимовки на всё огромное поле старших остаётся, в лучшем случае, с десять голов. Опираясь на тонкие палочки для лучшей опоры, хромают они вдоль пророщенных ростков, шлёпая палочками по тем из ручек, что ленятся и не разжимают ладошек. Ими же они подправляют их направление, помогая определить, где находится солнце в каждое время дня.

Те, кто следуют этим молчаливым подсказкам, быстро растут. Через несколько суток они вырастают вверх до локтя, а затем и выше, пока не покажется макушка и не омоются дождём глаза от земли.

Так и проснулся наш безымянный росток. Не опуская вытянутых рук, она осторожно осмотрелась – тем же занимались и её будущие соратницы да соперницы. Кто-то из ростков ей улыбался, кто-то хмурился или и вовсе показывал землистого цвета язык. Всё, что знала росток – ей нужно вырасти как можно скорее. Успеть встать на ножки, успеть затвердеть. Поэтому времени на лишние мысли не оставалось – только странная гнетущая тишина да шарканье быстро усыхающих старших, шагающих вокруг.

На тех из старших, что падал на землю, из леса быстро мчались воробьи да зоркие вороны. Росток тогда ещё не понимала, почему птицы, на вид столь голодные, не съедят осыпающиеся зёрна с голов старших сразу. Но чем выше она становилась, чем крепче держалась в земле, тем отчётливее понимала – птицы держали свой жестокий, но трезвый расчёт.

Пернатые каким-то образом понимали, что старшие цветики, помимо страшных историй о стра;де, помогают молодым расти и набираться сил, чтобы в будущем дать отменное зерно. А потому не мешали, лишь изредка пролетая над полем в поисках тех, кто уже не сможет встать.

Как только наш наблюдаемый росток смогла начать осторожно стоять со втянутыми корнями и даже ходить на непропорционально длинных ножках, тогда и началось её настоящее обучение.

Утром и днём молодняку прививали работать серпом, косой да колотилом. Ростку это показалось странным. Зачем же их учат, как быстро перерезать друг другу стебель, не уронив на землю ни зёрнышка и как эти самые зёрна обмолоть?..

Но на вопросы времени и сил у ростка не оставалось, а поэтому она просто повторяла за всеми – ведь, если их учат, значит, так надо.

Росток быстро усвоила, что косой можно перерезать стебельки сразу нескольким цветикам, но только не в пору их зрелости – от этого упадёт в землю очень много зёрен, и способ этот не стоит использовать на сёстрах-пшеничках. Гораздо больше для их срезки подходит серп: медленный, но аккуратный способ.

На ком же тренировались этим навыкам ростки?

Тренировки боевых способностей пшеницы проходили на так называемых цветиках-сорняках – уж очень плодородная вокруг растянулась земля, уж очень многим она приходилась по вкусу. Содержа в себе следы бесконечных баталий и огромное количество птичьего помёта, земля на этом бескрайнем поле считалась чернозёмом. Многие голодающие или просто предприимчивые цветики из леса и его окрестностей периодически пытались набрать себе землицы, зачёрпывая лопатками по краям поля.

– До стра;ды сорняки – наши худшие враги, – скрипуче вещала росткам старшая каждое утро. – В наших землях покоятся ткани наших предков, кровь сбитых птиц, соки, пролитые в битвах. А эти...

Старшая скривила губы, сжала их и практически выплюнула слово:

– ...эти Сорняки смеют воровать наши земли себе. До стра;ды ваша главная задача – это охрана границ. Не щадите ни одного листочка, ни одного лепесточка и секите да высекайте всех, кто осмелится подойти.

Своего первого цветика иного рода росток увидела всего через несколько дней, как научилась ходить. Тогда ей уже порядком наскучили будничные взмахи косой и серпом, и она с радостным трепетом обходила границы в поисках нарушителей. Не в одиночку, разумеется, ведь на поле пшеницы никто никогда не бывает один. Так много их там собралось, что до горизонта и далее тянулись зелёные макушки.

Росток в тот день увидела... Кого-то. Синие глаза, потрясающего синего оттенка лепестки, собранные в пышную юбку, рваные листки на талии. Цветик, абсолютно не испугавшись их группы, быстро зачёрпывала маленькой лопаткой землю с границы, чем обескуражила пшеницу. Большими ясными, словно само небо, глазами она смотрела прямо на них и черпала всё в поясной мешочек, раз за разом. Росток подумала, что цвет незнакомки очень похож на сумеречное небо, и засмотрелась, так как ничего похожего до того ни у кого не встречала. Зелёный да коричневый, других цветов на цветиках она до того не видела и знать не знала, что может существовать на свете подобная красота.

И всё же, росток очнулась от наваждения первая. Громко вскрикнув, она подбежала и взмахнула косой рядом с цветиком, вынуждая ту отпрыгнуть назад.

– Тихо, тихо, соседушки, – практически промурлыкала сорняк. – Я всего лишь василёк, а не ворона. Нечего так злиться.

С этими словами она вновь присела и продолжила зачерпывать землю чуть подальше, как ни в чём не бывало. Все ростки неуверенно смотрели на неё: мол, и что им с такой наглостью делать?.. Конечно, их учили вредителей иссекать на месте, но сложно было поднять руку на кого-то столь смешливого и безвредного на вид.

Наш росток достала серп, примериваясь. Схватив наглого василька за лепестки на голове, отрезала она от них добрую часть одним умеренным взмахом. Так их не учили, и наставница бы наругала росток, что не целилась ниже. Но, на счастье для сорняка, старших, чтобы указать на ошибку, рядом не оказалось.

Василёк, разозлившись, вновь вскочила, но всё же перед этим отбежала на безопасное расстояние. Она крикнула пшенице:

– Да у вас этой земли пахано-перепахано везде, куда ни посмотри! Ну что вам, жалко, что ли?

– Ищи свою землю, сорняк, – ответили все ростки в унисон.

Уже и сёстры ростка отошли от первого удивления, доставая с поясов серпы. Василёк, смерив их презрительным взглядом, бросила:

– Дикари, – и развернулась, чтобы убежать.

Но не тут-то было. Прежде, чем отпустить сорняк, цветики срезали с неё мешок земли да высыпали его обратно на свои границы, хорошенько притоптав.

Василёк убегала не в слезах, но в чистой ярости. Всё начало весны она потихоньку набирала себе на продажу чернозёма – и что же теперь она скажет заказчикам? Что её прогнали какие-то зелёные ростки, едва держащиеся на ногах?..

«Завтра попробую с другого края», – так решила василёк.

Но в другой раз её обнаружили быстрее и прогнали куда жёстче, чем в прошлый, едва не полоснув по открытой спине. Ростки пшеницы быстро росли, а ещё быстрее – учились. Смущение первого дня быстро уступало место яростному отстаиванию границ, ведь желающих обогатиться находилось очень и очень много.

И полевые ромашки, и наглые маки самосейки, и высокомерный осот, и колокольчики, и даже суровый чертополох – все они постоянно пытались нарушить незримую границу, хотя бы одной корневой ножкой наступить в чернозём.

Наш росток не знала отдыха: посменно она то училась, то гоняла наглецов, и так каждый день. Случалось ей их и убивать, особенно, если то был мерзопакостный овёс. Цветикам овса не везло больше остальных потому, что цели их были коварнее прочих: закидывали они свои семена, и вегетация их оказывалась на порядок быстрее, чем у пшеницы. Ростки овса впитывая всю пользу и воду из земли, но прорастали практически неотличимо.

Цветики овса обычно совершали стремительную пробежку, врываясь прямо в гущу полей пшеницы и разбрасывая вокруг свои семена, тут же их и втаптывая. Таких убивали на месте, а семена их, если замечали, уничтожали и подбрасывали в небо, на съедение птицам.

Но наш росток, памятуя о стра;де и никому не сказав, собирала семена овса себе в сумку, сплетённую из высохших волокон старших. Семенами она планировала отвлечь налётчиков-птиц, когда придёт время. Всё чаще она пыталась придумать, как бы ей её пережить.

Ко времени этой идеи у неё в теле начался процесс кущения. Стебли ростка удлинились, на ножках появились неразвёрнутые флаговые листы. От макушки до плеч стал формироваться колос, по первости равномерно бугрящийся под кожей. Так называемое "трубкование" – от стоп и выше будущий колос продвигался до плеч и спины, где со временем ткани раздвинулись, выпуская его наружу.

Процесс тот был болезненным и не слишком приятным на вид, но цветики пшеницы, если и кривили личики, то разве что, как от средней степени боли в животе. Те из них, что запаздывали с развитием, завистливо смотрели на пушистые зелёные колоски, уже покрывшие сестёр.

Когда началась эта стадия, старших не осталось вокруг. Последняя из них переломилась пополам, неудачно шагнув в ямку. Тут же в падении её верхнюю половину перехватила ворона и, не успели колосья среагировать, как старшую унесли в сторону леса, оставив на подсохшей земле лишь иссохшие ноги.

Звали последнюю старшую Иниц Пшен Ап-Ап Живущая, и вот её не стало. Наш росток не могла по ней горевать, ведь наставницу толком не знала: их, бывших ростков, теперь – колосьев, на поле находилось слишком много, чтобы успеть поговорить с каждым. Дружеские связи пшеница не налаживала, ведь имён не имела, и стра;да мрачным напоминанием поселилась в их умах, отпугивая от любых знакомств.

Уход последней старшей заметили немногие, уж слишком много дел приходилось выполнять: пахать поле, точить серпы да косы, искать чужие семена да зёрна, помогать припозднившимся в прорезании земли росткам, охранять границы и, вне всяких сомнений, успевать хорошо питаться и расти.

Наш колосок часто думала, что было бы здорово просто убежать. Жизнь колоска коротка, буквально один цикл, как заявляли старшие, и колоску не хотелось провести его лишь в одном поле. Часто в такие моменты вспоминала она василька, наглого цветика, что убежал тогда в лес.

Никому не сказав, сохранила колосок в своей сумке её высушенные лепестки, что до сих пор хранили васильковый запах, смешавшийся с запахом семян овса. На поле таких запахов никогда не встречалось, и, приоткрыв сумку да вдохнув странный аромат, колосок по ночам перед сном представляла, как убежит в лес.

Встретит ли она там этого василька? Подерутся ли они? Или всё-таки подружатся? Такие мысли у неё мелькали перед сном.

А утром и днём у колоска времени на них не оставалось, ведь работа никогда не кончалась и с каждым восходом лишь множилась. Так продолжалось до поры, пока колосок не начала цвести.

Цветению она удивилась, как и все вокруг – про него старшие ничего не говорили. Но вот, до смешного крохотные и невзрачные лепестки (даже не лепестки, а цветковые плёнки) выступили на краях колосьев, удлинились выступающие от них "антенны" и всё поле не знало, что им с этим всем делать. Цвели пшеницы с середины колоса, а дальше цветковые плёнки медленно распустились к низу и к верхушке.

Но ни один насекомик не навестил поле по этому случаю, не прилетело ни одной бабочки или пчелы. Всё потому, что запаха пшеница как такового практически не имела, да и на вид очень слабо переменилась.

Однако данное событие всё равно послужило поводом колоскам хотя бы попытаться начать разговаривать друг с другом.

– У сорняков такие вульгарные и безвкусные лепестки, – вещала одна из колосков возле нашего, – по ним прямо видно, как они напрашиваются на внимание. И смеют ещё называть нас дикарями! Этот кричащий красный, этот посягающий на цвет неба синий, этот мерзопакостный фиолетовый. О чём они только думают?

– Но выглядит же неплохо, – возражала наш колосок. – Я бы хотела так цвести. Синий выглядит красивым.

– Зачем тебе, сестра, эта безвкусица? – увещевала её пшеница, затеявшая разговор. – Нас опыляет ветер, нам не нужна ничья помощь. Посмотри вокруг, видишь ли ты хоть один цвет, кроме нашего?

– Нет, – мрачно ответила ей колосок.

– Именно! Смотри, всё поле мирно цветёт, и совсем скоро в нас наступит молочная зрелость. А эти мерзкие сорняки? Не могут усидеть на одном месте, всё бегают, всё носятся, все из себя разноцветные. Даже не думай, чтобы походить на них, это невозможно и глупо!

Не будь этого разговора, колосок едва ли бы вспомнила о васильковых лепестках. И всё же, прямой запрет от сородича что-то сдвинул в её растительной душе.

«Как смеет сестра решать моё мнение за меня?» – так подумала колосок.

Старшим она не посмела бы перечить, но старших рядом давно не наблюдалось. А потому в предрассветный час достала колосок лепестки да аккуратно продела меж раскрывшихся фаланговых листов.

Затем рассмотрела свои руки и ноги на зачинающемся рассвете, и сочетание зелёного и синего поселило в ней непривычное чувство неподдельного счастья. Улыбаясь, колосок некоторое время просто вытягивалась на земле, запоминая новый вид.

«Они уже не такие синие, какими были, но всё ещё очень красивые. Хотелось бы мне всегда с такими ходить», – думала она и жмурилась от удовольствия.

Когда же сёстры вокруг стали просыпаться, колосок быстро сняла и убрала крошащиеся лепестки обратно. И каждую ночь с тех пор повторяла свой маленький тайный ритуал, вплоть до собственной молочной зрелости, когда свободными ветрами поля зачались будущие зёрна.

При надавливании эти зёрна выделяли мутновато-белую жидкость, потому этап и назывался молочной зрелостью. Всё поле ликовало – сколько же потенциального зерна!

К границам, напуганные предыдущим отпором, сорняки практически перестали подходить. Патрули пшеницы заметно снизились и свободного времени у всех стало на порядок больше. Наш колосок этому даже несколько печалилась. Тайно, насколько это возможно, у пойманных сорняков она отнимала не жизнь, но лепестки. Множество разных цветов теперь покоилось в её сумке, но всегда ей хотелось новых.

И, более всего, мечтала она о лепестках василька – свежих, идеально синих, какими она их запомнила в первую встречу. Но ни одного василька ей не попадалось, только ромашки, клевер да мак.

Пшеница меж тем между собой решала, кто из них пожертвует свои зёрна на обмен. Предприимчивые насекомики стали навещать границы поля, предлагая уже изготовленные серпы, молотила, рукояти для косы – всё в обмен на будущий урожай. Как знак состоявшегося договора насекомики брали недозревшие, трудно отделимые зёрна от колосьев. Их следовало показать после стра;ды, чтобы выжившая пшеница затем предоставила им урожай.

Конечно, некоторые насекомики пытались похищать недозревшие колосья, чтобы обманом получить затем урожай, но ни одна попытка похищения не прошла успешно, уж очень близко все пшеничные цветики друг к другу ходят.

Шло время, зерно в колосках всё сильнее твердело. Оно стало свободно обмолачиваться, то есть легко отходить от колосков, в ладонях. Не сильно прогибалось, а при пробе "на укус" казалось слегка твёрдым.

– Пришло время убрать и обмолотить зерно! – тревожно говорили одни цветики. – Пока не налетели птицы, стоит сделать запасы и спрятать будущий молодняк глубоко под землю, до следующего года.

– Рано, – отвечали им другие, – насекомики хотят, чтобы в наших зёрнах было минимальное количество влаги, чтобы они затем могли сделать, как они выразились "муку".

– Му;ка... – бормотала себе под нос наш колосок, озираясь на далёкий лес.

– Нет, нет и нет. Даже птицы на нас пока не летят, ещё слишком рано. Что, если ростки в будущем загниют от большого количества влаги? Пусть светила нас ещё подсушат!

На небе, одна за другой, следовали две звезды. Сила их тепла по одиночке казалась меньше, чем от нашего солнца, но вместе они производили эффект достаточный, чтобы процветала жизнь. Шли они друг за другом, порой накладываясь: достаточно привычное нам на вид бело-жёлтое, и второе, чуть поменьше, густого оранжевого цвета.

От того поле зрелой пшеницы в полдень буквально сияло янтарным золотом, отбрасывая при этом, как и все объекты этой маленькой планеты, две мягкие тени. Но собственной красоты колосья не замечали, полностью погрузившись в спор:

– Нельзя ждать, мы так останемся совсем без урожая, коль птицы нападут прямо сейчас, – пытались увещевать остальных более тревожные цветики. – Стра;да начнётся со дня на день!

Спорили все практически до вечера, когда начался яркий переливчатый закат. И в его красноватых отблесках одна из пшеницы не выдержала вечного галдежа: схватила она серп да срезала свою соперницу посередине.

Наш колосок не смогла сдержать шокированного вскрика, а те, кто голосовал за начало сбора, без промедления выхватили оружие да принялись сечь тех, кто хотел его отложить.

Что за шумиха тогда поднялась!

Колосок, испугавшись, сразу же бросилась бежать. А за спиной её сородичи вязали снопы из друг-друга, напевая под нарастающие крики. Тела срезанных перевязывались сухой травой и собственными ломкими стеблями и были достаточно легки на подъём, один цветик могла нести до шести бывших сородичей на плече.

Нашего колоска остановили, не дав добежать до границы, взбунтовавшиеся колосья:

– А ты в этом споре на чьей стороне? – спросили пятеро, прищурившись и крепче перехватив серпы.

Колосок, не думая, выпалила:

– Я за вас, разумеется! Разве держу я над вами серп, чтобы вы думали иначе?

Но этот ответ их не устроил:

– Нет, ты не берёшь серп только потому, что нас больше, – возразила ей одна из пшениц. – Просто скажи, считаешь ли ты, что пора собирать урожай или нет.

– И побыстрее, – грозно прорычала другая, подбрасывая серп в руке.

Колосок внутренне сжалась, но не от ужаса, а от отвращения. Разве не сёстры они друг другу? Так почему один спор вдруг перерос в побоище?

– Я ни за кого, – сурово сказала она, поудобнее перехватывая косу.

– Значит, и срезать тебя может, кто угодно, – заключили её соперницы.

Как же радовалась в тот момент колосок, что не пропускала тренировки старших! Коса позволяла ей держать губителей на расстоянии, а своих они не доставали, чтобы не обронить её зерна;.

«Мы так шумим, что стра;да наверняка начнётся уже с рассветом», – тоскливо думала колосок, буквально отмахивая нападавших от себя. Одной она отсекла стопу, вынудив упасть на колени, другой переломила руку. Но оставшиеся трое вместо того, чтобы продолжить наступать, вдруг добили упавших и быстро связали их между собой.

«Тошно, как же тошно», – не могла перестать думать колосок, свободной рукой вцепившись в свою сумку.

Ночь не принесла на эти земли покоя. Озаряемые дикими светлячками, колосья разбрелись по разные стороны поля, сгруппировавшись по мнениям.

Те, кто хотел начала сбора урожая, быстро пополняли свои ряды за счёт своей агрессивности – к ним примыкали из страха, что окажутся на месте первых жертв.

Те, кто был против, числом им уступали, но зато крепко стояли на ногах и, в отличие от первых, не пытались добивать своих же, вместо того оттаскивая их в центр. Этим они подкупали более слабых.

Третья группка хотела мира, а вернее – держаться от первых двух групп подальше. Они выстроились в подобие живого щита и плотным строем не подпускали вообще никого, кто не согласен был встать в строй.

Четвёртая группка упала на колени, смирившись с неизбежным. «Раз наша судьба предрешена, то, будь то птицы или сёстры, пускай всё закончится быстро», – так они рассуждали и покорно шли за любым, кто к ним подходил. Вторая группа в первые часы ещё пыталась защищать четвёртую от первой, но затем забросила это дело, ведь такие цветики никак не помогали своему спасению. Они только широко раскрывали глаза на вид приближающегося серпа, бормоча под нос слова, которые никто не мог расслышать.

Наш колосок на ночь встала в ряды третьей группы. А ранним утром, ещё до рассвета, сбежала – к границе.

В своём воображении она представляла стра;ду, как великий бой против птиц. Но вся пшеница оказалась так разобщена, что о птицах даже и не беспокоилась. Старшие им не рассказывали, но крики, шум и гам, так птицы и узнавали: стра;да началась.

Колосок быстро пробиралась к краю поля, и видела, как на притоптанной подсохшей глине первая группа обмолачивает колотилом колосья. Зрелище пробрало её до основания, заставив множество раз вздрогнуть – ведь на месте жатвы могла бы лежать она сама. Колосок старалась держать спину прямо, проходя мимо, чтобы не выдать своего ужаса, но невольно морщилась каждый раз, как палка со звоном ударялась об глину.

Ведомая светом светлячков из леса, колосок наконец-то дошла до границы. Она удивилась отсутствию охраны, никто даже не пытался далее держать пост. Мимо неё пробегали другие испуганные колоски, не останавливаясь и не оборачиваясь.

Но колосок медлила, сделав лишь шаг на почву похуже.

Она подумала: а что ей, собственно, в лесу предстоит делать, чем заниматься?..

В лесу она не знала никого, кроме василька да других сорняков, которым она принесла много вреда. В лесу жили насекомики, про которых она не знала абсолютно ничего. Почва в лесу не являлась чернозёмом, сажать туда свои зёрна не казалось хорошей идеей.

«Не лучше ли мне остаться и попытаться выжить, чтобы посеять своих потомков?» – так в нерешительности думала колосок, раскачиваясь на носках.

Пшеница не носила обуви, и ощущение неизвестной почвы под ногами, каменистой и не паханной, было ей ново. Она осторожно разрыхлила её, насколько смогла, пальцами стопы и брезгливо поморщилась – всё равно, что, питаясь всю жизнь сладостями, попробовать потроха.

– Сюда, нам точно сюда, – вдруг раздался жизнерадостный голосок со стороны высокой травы. – Я видела поле в этой стороне днём, точно вам говорю.

Колосок тут же юркнула за колючие ветки иссохшего куста крыжовника и притаилась.

– Да какая разница, где его переходить? – отвечал первому чуть более скрипучий голос. – Люпины сказали, что, куда ни пойди, везде всё этим полем заканчивается. А в обход это через скалы ползти, никакого выбора по сути.

– Богомол сказал, что через поле быстрее всего. – подытожил собранный и несколько строгий третий голос. – И всё же, я бы предпочла обойти. Сейчас, по заверениям цветиков, самое худшее время для попытки перехода.

– Да они и так ведь никого не пускали, – фыркнула скрипучка, – тоже мне, пограничницы. Взяли самую лучшую землю и даже пройти не дают!

Все трое показались в поле зрения колоска. Первым её внимание привлёк пухловатый светло-розовый цветик. По сравнению с высоким ломким колоском, этот цветик казался пришельцем из другого мира. Что это за пухлые плечи? А налившиеся до румянца щёки?

«Она нездорова?» – удивлённо подумала колосок.

– Эй, там кто-то есть, Пан'Тюль! – воскликнула вдруг скрипучка.

Она выехала из травы на жуке, никогда до того колосок подобного не видела. Чтобы цветик да сидел на ком-то?.. Но абсолютно шокировали пшеницу ноги цветика-скрипучки – вместо них у неё были приделаны лапки насекомика, а поверх них, словно то был предмет гордости, скрипучка раскрасила хитин серебристыми узорами.

И уж тем более пшенице не знакома оказалась рогатка, из которой в неё пульнули маленьким предупреждающим камушком, когда она несколько приподнялась, чтобы всё диковинное зрелище рассмотреть

– Выходи, я тебя вижу! – заявила ей та цветик с жука.

Колоску, что ценила свою жизнь, пришлось выйти. Всё-таки лес не являлся её территорией, поэтому она пребывала в полной растерянности – кто эти цветики и зачем им на поле именно в этот час?

– Ты же с поля? – не здороваясь, подбежала к ней скрипучка в шляпке. – Проведёшь нас на другой край? А мы тебе, во.

И она сняла с иссине-фиолетовой шляпки маленький бубенчик да протянула колоску.

– И что мне с ним делать? – искренне удивилась колосок.

– Как это, что? Переплавить на что-то полезное. Обменять на что-то нужное. В конце-концов, просто любоваться. Смотри, какой красивый.

И цветик пару раз позвенела бубенчиком перед глазами колоска. Но та всё также растерянно моргала, сжимая косу позади себя, а потому разговаривать с ней начала другая.

– Меня зовут Пан'Тюль, тюльпан, – представилась она. – И нам бы хотелось знать, есть ли безопасный способ пересечь ваше поле. Или нам лучше пойти в обход?

– Обход займёт вечность! – возмутились обе её спутницы.

– Поте;рпите, – отрезала Пан'Тюль.

Она звучала прямо как старшая у колосков, и наш колосок к ней сразу почувствовала некое уважение, не смотря на то, что видела в ней лишь новый вид сорняка. Колосок честно сказала:

– Туда сейчас нельзя. Я сама только что сбежала, ведь началась стра;да, и возвращаться обратно не хочу. Вернее, мне надо, но...

И она замялась, пребывая в смешанных чувствах.

– А что такое стра;да? – спросила пухлый цветик, но затем вспомнила о манерах. – Меня зовут Перси, цветик персика. А это Коль'И, колокольчик.

– Стра;да – время нашего созревания, когда прилетают все птицы мира, чтобы нами пировать, – с мрачным видом пояснила колосок. – И длится она много дней. Если не хотите идти через скалы, то можете просто подождать неподалёку, пока всё не успокоится, и затем уже идти.

– Замечательная идея, – с довольным видом и сдержанной улыбкой кивнула Пан'Тюль. – Так мы и поступим, спасибо. Перси, Коль'И, разбивайте лагерь.

– Нельзя! – взвинтилась вдруг Перси. – Ты же слышала, на полях пшеницы сейчас случится беда. Не будем же мы просто сидеть с краю и смотреть?

– А что, вполне себе развлечение! – потёрла ладошки Коль'И. – Можно и подождать. И не смотри на меня так, я с радостью помогу всей пшенице, что выбежит к нам с поля без серпа наперевес. Но соваться туда? Больно надо.

– Ну, Пан'Тюль! Не слушай её, мы должны им как-то помочь! – продолжила канючить Перси, повиснув у тюльпана на руке.

Тюльпан не стала стряхивать цветика, за время пути привыкнув к её причудам. Вместо этого она осторожно спросила:

– То есть, ты хочешь, чтобы я пошла туда и шпагой заколола сотню птиц?.. – она издала удивлённый смешок. – Нет, я польщена, разумеется. Но, даже будь здесь десяток стражниц тюльпанов, нам не совладать со стаями голодных птиц. Судя по описанию, делать нам там нечего.

– Я не буду сидеть и смотреть, как поедают колоски! – топнула ножкой Перси, отступая и дрожа от волнения.

– Так ты отвернись в сторонку, и ушки прикрой, – хихикнув, посоветовала ей Коль'И.

Она, покряхтывая, вскарабкалась обратно на своего жука и продолжила мысль уже с высоты:

– В мире тысячи цветиков цветут и умирают каждую секунду. Но тебя возмутила участь именно тех, что прямо под носом?.. Думаю, я напишу про это сказку. Назову «Глупый цветик и стая смешливых птиц».

– Коль'И, – одёрнула её тюльпан.

– Разве я не права? Ну, где же я, в самом деле, не права? Глупый персик хочет нас убить! – обиженно воскликнула колокольчик.

И, пока Пан'Тюль стала её отчитывать, что доводить Перси до слёз это никак не весело и не допустимо, колосок взглядом проследила, как указанная Перси с лицом, полным странной решимости, убежала... в сторону поля.

Колосок хотела сказать об этом сорнякам, но меж ними затеялся столь жаркий спор, что не сразу решилась она их прервать.

– Мы никуда не пойдём, но не обязательно из этого ломать комедию! – твердила Пан'Тюль. – Перси и без того чувствительный и нежный цветик, совсем не такой, как ты или я. Она из другой местности, она других порядков. И не надо её этим попрекать. Перси... Это просто Перси. И я бы хотела довести её до юга, сохранив такой, какой она была в нашу первую встречу.

– А, то есть зелёным наивным ростком с широкими глазами, что будет хлопать ресничками на каждое твоё слово?

Коль'И изобразила пальцами у глаз огромные ресницы, раскинув их в разные стороны, и демонстративно пару раз "моргнула".

– А что, хорошая идея, – продолжила она не менее ядовито. – Давай, я тоже притворюсь милой мягкой плаксой? Ты меня тоже тогда будешь защищать и во всём потакать, командир? Смотри, если надавлю на край глаза, то даже смогу выдать пару слезинок. Уууу, как же плохо, мы не можем спасти всех и сразу, уууу!

Пан'Тюль сжимала и разжимала кулаки, пытаясь ровно дышать. Мысленно она и соглашалась с колокольчиком, и одновременно с этим противилась её словам.

Вернее – их подаче.

Доставить Перси "как есть" было прямым её поручением. Никто не уточнял, физически она должна остаться целой или психически в том числе. Но тюльпан твёрдо верила, что на родном дереве персиков остальные были не менее нежного склада, чем их знакомая. Едва ли они хорошо встретят ожесточившегося цветика, так она сама для себя рассудила.

А потому Пан'Тюль просто взяла жука-рогача за рога, наклоняя, приподнялась на его лапке и пару раз ткнула колокольчика в грудь:

– Не ссорься с ней без дела, – предупредила цветика тюльпан. – Мы уже решили, что никуда не идём, дальнейшие разговоры бесполезны.

Колосок, заслышав это, наконец-то улучила в их разговоре момент, чтобы вмешаться. Она даже подняла руку, чтобы привлечь к себе внимание:

– Простите, но... Кажется, ваш персик только что убежала на поле.

Лицо тюльпана, услышавшего это, снилось потом колоску ещё с добрую неделю. А то и дольше. В нём промелькнуло столько эмоций, что можно было разбирать на составные части: смешинка от глупости этого заявления, осознание его правдивости, ужас от неотвратимости происходящего и злость на саму себя за подобное упущение. Но длилась пантомима всего пару секунд.

Тюльпан спрыгнула на землю, неясно бросив под нос неизвестное колоску ругательство и бросилась на поле. Лишь трёхлистный плащ мелькнул, и вот её уже нет, скрылась в гуще травы, огородившей поле.

Коль'И меланхолично посмотрела на колоска:

– Ну, одной мне бродить тоже не нравится, – ни к кому конкретно не обращаясь, проворчала колокольчик. – Колосок, ты как, идёшь на поле или нет? Мой жук-рогач, конечно, медленный, но может летать. Хочу поискать глупого цветика сверху.

– Нельзя, тебя же съедят птицы! – сказала колосок.

– Поэтому и спрашиваю, поедешь ли ты, непонятливое ты создание, – Коль'И нетерпеливо подопнула мощные боковые пластины жука. – Если да, то полечу да посмотрю, а ты своей косой будешь отмахивать мелких птиц. А если нет... Ну, подожду Пан'Тюль тут.

– Ты не побежишь за подругами?

– Зачем? – колокольчик фыркнула. – Чтобы затем тюльпан искала уже двоих?.. С неё станется. Носится с этим персиком, как пчела с пыльцой.

Колосок сразу ощутила некие разногласия этой странной группы, но тем не менее они друг за друга держались, прямо как пшеница третьей группы.

«Примут ли они и меня, если попроситься?.. Нет, не стоит даже мечтать. Моё место, мой дом всё-таки поле, каким бы страшным оно сейчас не казалось. Что же я за пшеница, если сбегу?»

Колосок, не спрашивая, взобралась прямо за Коль'И, сев к той спиной.

– Ну, лететь так лететь, – нарочито закатив глаза, сказала колокольчик. – Если погибнем, то выйдет забавно. А если выживем, то получится замечательный анекдот.

– А что такое "анекдот"?..

Жук-рогач раскрыл надкрылки и принялся яростно жужжать, медленно и вертикально поднимаясь, опустив вниз перевешивающее брюшко.

– Ну, смотри, – кричала колокольчик, пытаясь перебить поднявшийся шум, – в дождь заходят как-то улитка да мухоловка под лист лопуха, а лопух им и говорит...



Персик бежала по полю в зачинающихся лучах двойного рассвета. Позади неё звучали трели просыпающихся птиц, а над головой уже стремительно пролетали самые голодные из них.

Пшеницы было так много, что Перси вскоре пришлось перейти на шаг, цветики эти толпились, подняв серпы да косы вверх. На сорняк они внимания не обращали, полностью сосредоточившись на небе.

Птицы атаковали молча, практически буднично. Игнорируя секущие удары, которые могли разве что подрезать им перья, птицы выхватывали одного цветика за другим, клювами обмолачивая колоски прямо в воздухе.

Вот Перси стоит в окружении группы пшениц, а вот пятерых одну за другой выхватили вверх, схватив за высоко выступающую над колосьями ость.

Перси быстро перестала понимать, зачем она вообще сюда прибежала. Она не владела никаким видом оружия и не имела никакого плана. Всё, чем она обладала – жгучим желанием хоть как-то помочь, но и это оказалось неприменимо в условиях стра;ды.

Птицы не обращали на Перси никакого внимания, даже когда она пыталась повиснуть на их лапках или отпихнуть от цветиков клюв. Для них её потуги были странной игрой назойливый мошки, что бьётся об щеку, пока поглощаешь обед – всего лишь досадный раздражитель, убираемый одним взмахом крыла.

До стра;ды птицы тоже частенько залетали на поле, но то были виды, поедающие вредителей пшеницы: стрекочущих саранчовых, клопов, личинок совок и прочих. В дни стра;ды небо практически полностью закрыли собой грачи, вороны, голуби да воробьи.

Воробьи при этом брали наглостью и количеством. Не стеснялись они нападать на птиц покрупнее и отвлекать их, пока не выронят те обмякший колосок из клюва. Зря Перси пыталась их отпугнуть, вид розоватых лепестков тех разве что удивлял: мол, что забыл здесь в день пира плодовый цветик?

Под общий шум и гам, крики и птичий гвалт, Перси быстро перешла из состояния боевой готовности к полному отчаянию. И всё по одному простому факту: она ничем никому не могла помочь.

Дрожа и прислонив руки к груди, она озиралась и видела вокруг себя лишь оживший кошмар. Ни брошенные камни, ни удары, ничто не могло остановить безжалостную стра;ду. Цветик села, закрыв голову руками, но не от страха за себя: уж слишком невыносимым выходило зрелище вокруг для её растительной души.

Рядом падали зёрна с поднятых колосков, на которые тут же слетались, сметая всё и толкаясь, воробьи. Некоторые цветики пшеницы прямо на бегу снимали с себя зёрна, пытаясь их хоть как-то прикопать, пока тех, кто стоял, перекусывали пополам или валили на землю, придавливая когтистыми лапами и беспощадно обклёвывая.

Перси видела многих упавших рядом с собой. Некоторые из них даже выживали. Переломанные, со слезящимися глазами они тянули к ней руки и спрашивали, может ли она найти и прикопать их зёрна.

Перси зажмурилась и закрыла уши, чтобы не видеть их и не слышать их просьб. Она ненавидела саму себя за собственную слабость, и всё же не могла заставить себя даже хотя бы выпрямиться. Мир потемнел и утро, лишь недавно столь спокойное и ласковое, обрушилось на неё тяжёлой волной чужой боли.

Кто-то обхватил её, скрючившуюся на земле, со спины.

«Вот мне и конец», – подумала, хныкая, Перси, сильнее сжимая собственную голову и до хруста сминая свои лепестки.

Но охватившее её создание не стало её уносить в небо или клевать. Вместо этого оно слегка покачивало Перси. Сквозь шум цветик различила возле своего локатора запыхавшийся, но знакомый голос:

– Я так испугалась.

А также:

– Но ты, наверное, испугалась сильнее. Пойдём, Перси.

Пан'Тюль сгребла цветика на руки, абсолютно игнорируя хаос, происходящий вокруг. Ловко уклонялась она как от сорок, так и от бегущих пшениц, быстро переступая через препятствия.

Пан'Тюль спокойно сказала Перси прямо на локатор, чтобы её услышали:

– Птицы слишком заняты пшеницей. Мы им не интересны, можем спокойно перейти поле. Просто закрой голову и подожди, я тебя перенесу.

Перси отрицательно трясла головой.

– Тебя нашла Коль'И. Благо, что птиц, поедающих жуков, рядом не оказалось, – поясняла ей Пан'Тюль, продолжая движение по полю боя.

Голос её звучал, как колыбель, а близость к локаторам сбивала остальные звуки, поэтому обычно молчаливая тюльпан продолжала говорить и говорить, и говорить, чтобы как-то успокоить спутницу:

– На самом деле, у пшеницы множество способов спастись. Почему бы им не убегать на время этой их так называемой стра;ды в лес? Или не снимать с себя зёрна заранее? Да, почва здесь очень хорошая, но она, как по мне, не стоит таких напрасных жертв.

Она старалась говорить как можно отчётливее, тем сильнее придавая голосу неестественную бодрость, чем сильнее трясло Перси:

– Но не мне об этом говорить. Меня выгнали с собственного дерева и теперь я должна вернуть тебя домой. Коль'И так вообще ушла из дома добровольно. Никто из нас никогда не имел по настоящему своей земли, чтобы так за неё держаться. И, пусть я была бы рада вернуться под сень замка, но там не осталось никого, кому я бы искренне хотела служить. Путешествуя с тобой, я, пожалуй, просто оттягиваю момент своего возвращения. Не только здравый смысл живёт в моих расчётах, но и страх, что однажды мне предстоит повернуть назад и пойти домой в одиночку.

Перси воспринимала этот монолог как отдалённый мирный гул, не в силах понять в тот момент смысл сказанных слов.

– Почему они не скинут с себя все зёрна сами и не упадут на землю? Ведь тогда птицам они перестанут быть интересны, – пролепетала цветик.

– Хорошая идея, – нарочито бодро похвалила её Пан'Тюль. – Если хочешь, я могу им её прокричать.

И, не дожидаясь ответа, тюльпан вскинула голову:

– Эй, пшеница! Бросай зёрна да сдавайся!

Ответом ей послужили восклики со всех возможных сторон света:

– Да я скорее птице язык отсеку! – воскликнула воинственный ко;лос с косой.

– Они уже вымотались, дальше пойдёт проще! – вторила ко;лос с двумя серпами и третьим за спиной.

– Сдаваться? – возмущалась ко;лос без руки, держащая в оставшейся мешок с чужими зёрнами. – Что тут забыл этот сорняк?! Не суйся в чужие дела, выскочка!

– Пусть всё просто закончится, пожалуйста, пусть всё поскорее пройдёт, – лепетала, упав на колени, хрупкий ко;лос.

– И без вас разберёмся, – деловито заметила ко;лос, несущая на плече с десяток павших соратниц.

Тюльпан, не останавливаясь, пожала плечом:

– Ну, я попыталась, Перси. Прибереги светлые идеи для тех, кто готов их послушать.

Так они весь день и шли, огибая всевозможные стычки. Над их головами развевались колосья тех, кто вымахал особо сильно – такие цветики стали использовать преломлённые стебли пшеницы, как ходули, чтобы пытаться запрыгнуть птицам на спину.

Вечером, ближе к границе с другой стороной поля, где боёв стало заметно меньше, им стали попадаться цветики других видов. Пользуясь суматохой, сорняки набирали себе как можно больше земли.

Перси к тому моменту, утомлённая, беспокойно уснула. Пан'Тюль приходилось осторожно переступать тела колосьев, чтобы случайно её не разбудить.

– А, вот и вы, – окликнул их скрипучий голосок.

Коль'И от скуки закусила сухую травинку и жевала её, сидя на жуке, пока безымянный колосок тревожно стояла рядом, не отпуская оружия.

– Она прямо как ты, командир, – колокольчик кивнула в сторону колоска. – Точно также не умеет расслабляться. И анекдоты ей мои, видите ли, не смешны. Даже про паука и водомерку, представляешь?..

Пан'Тюль положила Перси рядом с жуком-рогачём, прямо под его рога – самое безопасное место в окрестностях.

– Ну, про паука и водомерку действительно забавная история, – неожиданно согласилась тюльпан.

– Так и я ей о том же! Но нет, она всё бормочет про поле и стра;ду, как заведённая. И имени не имеет, представляешь? Я нарекла её Кося Зануда, но ей не понравилось.

– Мы составляем имена не так, – возразила колосок.

– А я – вот так и составляю. Какая глупость, ходить без имени. Вас же, пшениц, на лицо не разберёшь. Все прямые, как палки, даже колышетесь одинаково.

– Имена дают после стра;ды, так что...

Но колокольчик её перебила:

– Стра;ду ты избежала, будешь теперь Зося Колосок.

– Это даже хуже! – возмутилась пшеница. – Что ещё за "зося" такая?!

От их пререканий Перси проснулась. Приподнявшись на локтях, она нашла взглядом Пан'Тюль и тихо спросила, избегая смотреть на пшеницу:

– Поехали дальше?..

– Да, разумеется, – тут же согласилась тюльпан.

– Что? – колокольчик приподняла шляпку. – Я не ослышалась? В каменную пустошь, на ночь глядя? Нет, нет и нет, командир, переночуем у поля, а вот с утра...

– Коль'И.

Колокольчик показала колоску на спину Пан'Тюль:

– Никакой свободы слова с этими тюльпанами, – тихо пожаловалась она, свесившись вниз головой с жука.

Колосок же стояла в нерешительности. Ей очень хотелось пойти с ними, но и вся её пшеничная сущность требовала возврата на поле. К тому же, зачем она им, сорнякам?

У них своя жизнь, бродячая и наверняка не менее опасная, чем её собственная.

Где чернозём – нечто редкое, ведь, пока они ожидали двух цветиков, колокольчик успела плотно набить сумки на жуке-рогаче местной землёй.

В траве, пока сорняки собирались да проверяли пожитки, мелькнули вдруг разноцветные блики, каких колосок не видела никогда: розовые, зелёные, синие, красные. Запряжённый муравей привёз на своих плечах телегу, нагруженную разноцветным стеклом. А также много тонкой бумаги и... василька.

Василёк с обрезанными на голове лепестками шустро спрыгнула на землю под звон стекляшек и скрип колёс, не удосужившись как следует остановить муравья:

– О, а вот и первый клиент! И ведь я даже ещё не заехала на поле, какая удача.

Все на неё обернулись, однако василька интересовала только пшеница:

– Уважаемая пшеница, не заинтересуют ли вас новейшие отпугиватели птиц? Я назвала их ловцами солнца и воздушным другом. Раньше я торговала другим, но мир, к сожалению, быстро меняет моду. Чернозёмом никого не удивишь и он всегда в одной цене: это так скучно. И тут я на досуге подумала, почему бы не добыть страждущим того, что им поможет? Тогда они и обменяются с радостью, и меня никто не прогонит! Поэтому обменяла я чернозём на металл, металл на нектар, а нектар на стёклышки.

Колосок сразу же узнала болтливую торговку – других васильков она не встречала, да и след среза был слишком ей знаком, пусть он и чутка подрос. Внутренне колосок порадовалась, что для сорняков не отличима от других, и, прочистив горло, вежливо спросила, скрывая радостное волнение от встречи:

– И что же ты продаёшь, василёк?

– Отличный вопрос, колосок! – цветик с большим удовольствием потёрла ладошки. – Стёклышки, что бликуют и слепят птиц! Погремушки да бубны, что сбивают их с толку. И! Моё новейшее изобретение! Я назвала его – воздушный друг.

Василёк сняла с телеги большой бумажный свёрток, толстую нить и несколько палок. Прямо на глазах зрителей она собрала бумажный макет хищной птицы. Даже Пан'Тюль заинтересовалась, присев на корточки рядом с макетом.

– Узрите, лучший отпугиватель в мире! Нужно только хорошенько пробежать с ним, пока не наполнятся воздухом крылья, и тогда воздушный друг не отличим от сокола. Очень удобно, ни одна птица рядом с ним не станет летать!

Цветики смотрели на изобретение с большим сомнением, но колосок воодушевилась.

– И что, он правда летит? И правда всех пугает? – спросила она.

– А то, – василёк гордо подбоченилась. – Правда, бежать надо очень быстро и держать крепко, не то взлетите вместе с другом. Но мои полевые испытания прошли удачно в другом месте, так что очень рекомендую.

Колосок тут же сняла два серпа, косу и даже сумку, бодро возгласив:

– Меняю!

Василёк лихо присвистнула, сгребая всё добро к себе на телегу:

– Вот что значит – хороший спрос, – жмурясь от удовольствия, сказала она. – За тяжёлый чернозём я бы получила парочку крупных металлических бусин. А тут – целое состояние за лёгкую бумагу!..

Колосок, любовно осматривая макет, словно лучшее сокровище в мире, окликнула её:

– Сможешь привезти ещё один такой же, а лучше три или более? Нам бы пригодились запасные, особенно на первое время.

– Нет, нет, никак нельзя. Где же мне успеть? Даже этот второй образец я выменяла путём обмена чернозёма на металл, металл на нектар, нектар на редкий нектар, а тот уже на чертёж! И затем столько же доставала бумагу. Плюс, даже если поеду снова, то к моему возвращению ваша так называемая стра;да закончится, так смысл мне гнать муравья?..

На эти словах с тяжёлым вздохом с жука-рогача спрыгнула колокольчик. Окинув профессиональным взглядом макет со всех сторон, она деловито заметила:

– На самом деле, колосок... ты переплатила, – вкрадчиво начала Коль'И. – И, воистину, заплатила состояние за по сути опытный образец. Да разве же не видишь ты подтёки краски? А неровные линии, выходящие за границы перьев? И я уж молчу о глазах этой бумажной птицы: жёлтый круг да чёрный кружок по центру, без единого блика. Данная поделка одурачит воробья, но ту же ворону так просто не проведёшь. Она только покаркает да смеха ради клюнет макет в лоб. Его крайняя цена – пара бусин металла.

Колосок открыла было рот сказать, как бесценно им подобное изобретение сейчас и как она рада его купить по любой цене, но Перси ловко поставила напротив её рта две раскинутые ладони.

– Не мешайте ей, она пытается помочь, – жарким шёпотом предупредила её Перси.

Пан'Тюль, вторя Коль'И, приподняла макет за крыло и добавила:

– Этого им хватит до первого мелкого дождика.

– И ведь времени построить навесы от дождя у пшеницы нет, – подхватила Коль'И, – готова поспорить, что бумажного друга они с непривычки потеряют к завтрашнему дню. Стукнут обо что-то или упустят из рук. Не говоря уже о его качестве, которое, как мы выяснили, посредственное. Да даже я нарисовала бы лучше! Нет, это один металлический кругляш, не более того.

– Разве что, – продолжила Пан'Тюль, – вы не примите эту оплату заодно и как аванс на следующие поставки.

– Да вы смеётесь! – воскликнула в сердцах, то краснея, то бледнея, василёк. – У меня уникальный товар, и я это знаю. Нигде вы больше такой не найдёте, нигде сами не соберёте! Вы посмотрите, какие наглые, ещё и торгуются!

Но колокольчик прервала её тираду, высоко выставив указательный палец:

– А мы не торгуемся. Мы предлагаем постоянное сотрудничество! Забери серпы и косу, как жест доброй воли, и на них выменяй побольше бумаги да сделай побольше птиц.

– Да говорю же, в этом смысла нет, – настаивала василёк, – ведь стра;да за несколько дней выкосит почти всю пшеницу. Смысл мне привозить что-то на выкошенное мёртвое поле с тремя калеками вместо покупателей?

– Среди этих калек буду и я, – неожиданно заявила колосок, – ведь у меня есть теперь бумажный друг, а, значит, и мои шансы выжить возросли. Быть может, нас выживет гораздо больше, чем в прошлые циклы, и тогда мы выкупим у тебя макеты да подумаем, как их подольше сохранить. Или у васильков случилась аллергия на железо?..

Василёк смотрела то на макет, то на телегу, где стёклышки отбрасывали блики на оружие. Плюнув, топнув и прихлопнув, она сдалась. Вытянула руку и вкрадчиво сказала, пожимая ладонь колоска:

– Я оставлю тогда ещё и ловцов солнца. Подвесьте стёклышки на самых высоких из вас, чтобы слепить птиц и мешать им увидеть огрехи макета. А взамен – ты, колосок, сохранишь как можно больше своих сестёр, чтобы мне было с кем потом торговать.

На том они и договорились.

Пан'Тюль, Перси и Коль'И не без удовольствия обернулись, отъехав от поля: над ним, вторя воздушным потокам, летел грозный на вид макет хищной птицы, распугивая своим появлением остальных.

А пшеница прямо под ним образовала широкий круг: чтобы по очереди бегать с верёвкой.

Так и повелось, что на том поле пшеницы в стра;ду появлялись загадочные круги, часто среди которых можно было заметить синие лепестки васильков.

После случившегося их вывели из ранга сорняков и стали приветствовать, как почётных гостей.

Великая Коле Пшиц-Иц Остроумная, наш колосок, получившая имя, ещё много сезонов к ряду упоминалась всем без исключения росткам, как пример того, что даже самый неверный цветик, желающий с поля сбежать, может этому самому полю очень помочь, если захочет, и имя это вдохновляло многих ростков.

Что до самой Коле Пшиц-Иц Остроумной, то после стра;ды стала она путешествовать в качестве телохранителя василька, вплоть до следующей весны, пока не проклюнулись первые ростки.

Им она и передала новые знания: а также бубны, погремушки, ловцы солнца и ровно одиннадцать бумажных птиц. Прожила она ещё много сезонов, пусть и лишилась в их процессе всех зёрен и иссушилась сверх меры в ходе перенесённых зим. На поле колосок вернулась окончательно лишь тогда, когда срок жизни её соратницы-василька подошёл к концу: чтобы рассказать росткам, что она успела поведать и каких птиц повстречать.

Коле Пшиц-Иц Остроумная до последнего своего дня никогда не снимала с себя синих лепестков, которыми она украшали свои одеяния. Так и завела она моду на них, и считалось, что чем больше цветов на колоске, тем более он знатен и больше у него друзей и влияния.

Что до трёх путешественниц – Перси так никогда и не забыла то утро. Бесчисленные ночи долгого пути ей впоследствии снился один и тот же кошмар:

Как, раскрыв свои клювы, летят к ней стаи чёрных птиц, и обгладывают её до тех пор, пока не останется от неё ни кусочка.