Лоза и пепел

Письмо принесли на исходе душного предгрозового полудня, когда в Мизене даже тени казались высеченными из туфа, а воздух над заливом застыл, как сицилийское стекло.
Префект императорского флота Гай Плиний Секунд принял свиток из рук раба с привычным, брюзгливым вздохом, с которым престарелый энциклопедист встречал любые известия о человеческих страстях, нарушающих стройность каталога вселенной.
На хрупком папирусе, источавшем тонкий аромат амбры и тревоги, Ректиния, чья вилла беспечно прикорнула у самого подножия Везувия, жаловалась на жизнь. Вулкан, писала она, ведет себя решительно неприлично: дышит с перебоями, как старый астматик, и роняет на террасу подозрительный серый сор. Но куда больше ее занимала дочь Ливия, девица с нравом строптивым и волосами цвета предзакатной меди. «Учитель,  - взывала Ректиния, - вразуми эту невозможную девчонку! Мы нашли ей подходящую партию: достойнейший из мужей, военачальник Тит Валерий, а она - представь себе! - воротит нос, словно ей предложили в супруги козла. Гляжу на дымящийся пик и думаю: уж не боги ли гневаются на мой дом за  дочернее непослушание?»

Плиний, человек ученый и склонный к меланхолической усмешке, лишь покачал головой, не подозревая, что метафора о старом астматике станет его собственным эпитафием.

«...Она невыносима, мой дорогой учитель, совершенно невыносима. Эта девчонка точно соткана из сквозняка и упрямства, и я решительно не узнаю в ней ни капли своей рассудительности. Намедни я с грехом пополам согласилась пригласить на виллу бродячего мага из Персии, о котором так шумели в Путеолах - хотела, чтобы он составил девчонке приличный гороскоп и отвадил её наконец от жалкого безродного ювелира. И что же?
Этот нечесаный зороастрийский жрец мало того что потребовал за услуги два серебряных денария, так ещё и явился к нам с полным холщовым мешком семечек дикой полбы,
которые он принялся, усевшись лицом к полуденному солнцу, с варварским усердием лузгать прямо на мозаику портика.
Пустая, легкая шелуха летела на ветер, а чистое зерно он бросал на мрамор, гадая по их узору. Наплевав на звезды, этот шарлатан
предсказал упрямой девчонке, что её любовь переживет даже гнев просыпающейся горы, и не пройдет и двух тысяч лет, как она вернется, а наши боги станут пеплом.
Я прогнала его палками, а рабы весь вечер выметали несносную шелуху со ступеней.
Но девчонка теперь сидит в саду, в тени винограда, перебирает бахрому моей шелковой порфиры и вовсе не желает разговаривать...»

Плиний Старший откинулся на спинку кресла и прищурился сквозь открытое окно на далекий, затянутый зловещим сизым маревом горизонт Неаполитанского залива, где над вершиной вулкана уже поднималось странное, невиданное облако в форме гигантской пинии.

А внизу, в Помпеях, воздух был густ, как патока, источая аромат жареных каштанов, разморенной пыли и хмельного дыхания лоз.
Ливия, чьи кудри сияли так, будто в них запуталось солнце, возлежала в тени. Марк, ученик придворного ювелира, преподнес ей подарок, и руки его, привыкшие к точнейшим  движениям, взволнованно подрагивали.
Ожерелье было прекрасно, в нем жила тончайшая метафизика:
золоченые нити сплетались в гроздь, и каждая виноградинка мерцала будто крошечная, яростная капля крови. Несколько бусин из резного рога и темного стекла подчеркивали их благородное сияние.
Он вложил в эту вещь весь тот запас
нежности, который иные тратят на слова и на собственное отражение в бронзовом зеркале.


- Это тебе, - сказал он, - Чтобы помнила: даже в камне пульсирует жизнь. Голос его звучал тихо и преданно, и в этих словах было больше молитвы, чем в храмовых гимнах.

Она засмеялась - звонко, рассыпчато, как звякают браслеты, так, что за секунду забывались все печали мира.
Ливия любила его до дрожи, его руки в царапинах от резца, запах воска и окалины, и редкие, тихие, будто отлитые признания, но в голове крутились слова матери, чья склонность к публичным драмам была столь же предсказуема, как приливы. Сестра Ливии, с устами  словно дырявое решето, не знающее ни запоров, ни приличий, -  уже доложила ей о визите Тита Валерия. Тит был скучен, как перечень овец, и видел в ней очередной сверкающий трофей.
 -Скорее превращусь в пепел, чем стану его женой, - бросила она, прижимая драгоценное  ожерелье к груди.

Стояло двадцать четвертое октября 79 года - хотя некоторые упрямые ревнители хронологии, эти приверженцы августа, до сих пор спорят об истинной дате, словно от этого зависит само спасение души, - когда небо над Везувием налилось тяжелым, томленым багрянцем, точно  вишневое варенье, загустевшее в медном тазу мироздания.
О, как бы мне хотелось отстранить их от страшной  участи, увести за руку в безопасную даль! Но Ливия лишь крепче сжала ладонь Марка. В этот последний час, когда небо рушилось на землю, они выбрали остаться -  не из мужества, а из той странной, почти блаженной обреченности, которая посещает влюбленных, решивших, что их личная вечность важнее всякого спасения.

А в нескольких милях от них, на берегу, куда Плиний вышел прогуляться  после посещения бань, его настигли строки из письма Ректинии.
Воздух, пропитанный серой, стал густым, как шерсть. Задыхаясь, он вдруг с пугающей ясностью вспомнил слова: «вулкан дышит с перебоями, как старый астматик». Плиний  хотел улыбнуться этой иронии судьбы - ведь он сам, стареющий, тучный, страдающий одышкой человек, сейчас зеркально повторял недуг горы. Его легкие сжались, и последнее, что он осознал, погружаясь в тишину геологического пласта - это то, как тесен мир, в котором даже вулканы имеют те же пороки, что и их свидетели.

Спустя девятнадцать
столетий, в эту застывшую тишину, словно в запечатанную гробницу, где время покоилось нетронутым, вторглись люди с кисточками и лопатками - амбициозные муравьи истории, скрупулезно очищающие с прошлого  пыль забвения. Чья-то рука смахнула серый налет, и на ладони, как искра затухающего
костра, блеснула драгоценная темно-красная капля крови.
Археолог держал в руках историю
Ливии, и в этот миг, сквозь гул веков, до него донесся звонкий, как браслеты, смех
- призрак радости, к которому так манит идти сквозь тьму небытия. Он замер, думая о далекой темноволосой женщине, умевшей смеяться так, что в этот короткий миг все печали
мироздания казались лишь досадной помехой, мелкой пылью на полях великой книги.
Он еще не знал, что эта женщина вскоре оставит его, с легкостью смахнув  обещания, как он сам смахнул вулканический пепел с ожерелья. Археолог слушал воображаемый звон браслетов, восхищаясь незнакомкой из прошлого, и не подозревал, что его собственная история - столь же хрупкая и конечная - уже рассыпается в прах, превращаясь в примечание к чужой, так и не сбывшейся любви.

                * * *

Катерина никогда не видела отца, но смутно ощущала его незримое присутствие в библиотеке, где «Новая Азбука» соседствовала с тридцатью семью увесистыми фолиантами о древностях и гибели городов.
Мама, красивая, вечно уставшая, с увядающей, словно осыпающийся шиповник грацией, гладила её по голове и выдыхала, как дым:

- Такая рассудительная… Вся в него.

В разговорах с крестной, за плотно притворенными дверями гостиной, мама называла его «Граф». Катя, прижимаясь лопатками к холодным обоям, чувствовала щемящую гордость и горечь, что селилась в ней, как тайная, никому не ведомая  болезнь. У других девочек были папы с запахом табака и конюшни, а у нее был только этот взгляд из-под седых бровей со страницы «Азбуки». Катя с ужасом и торжеством доставала из шкафа серебряные ложки, к которым мать относилась с трепетным, почти благоговейным суеверием, как к единственному свидетелю былого величия, и потом долго разглядывала себя в тяжелом зеркале, ища в пухлом детском личике суровые фамильные черты.

Она не расспрашивала, а просто всё поняла, и с этим пониманием жила, пропитываясь им словно земля дождем, пока не пришло время получать паспорт.
И Катя Иванова, чья фамилия казалась ей лишь временной маской,  совершила тайный дерзкий подлог.
Заручившись поддержкой крестной, она явилась в паспортный стол Пречистенской полицейской части и объявила свою метрику сгоревшей в недавнем московском пожаре.
Крестная, почетная гражданка, завернувшись в кружевную шаль, твердо назвала столоначальнику фамилию отца девочки.
Тот, скрипнув пером, поднял на благопристойную даму заспанные глаза:
- Что… сам?…
- Нет, ну что вы, -она еле заметно улыбнулась, - Однофамилец.
Катя, похолодев от волнения, забрала паспорт, а затем, будто в насмешку над судьбой, забрала из буфета материнские серебряные ложки и отнесла их в граверную мастерскую, украсить вензелями «Е.Т».

- Графское приданое, - бросила она Лёвушке вскоре после свадьбы.

Лёвушка, молодой еврейский врач с глазами, полными бархатной обволакивающей нежности, в столичном медицинском мире числился по ведомству блестящих и дерзких надежд. Служа ординатором в Алексеевской глазной больнице, он с одинаковым рвением лечил и дамские уставшие глаза, и
разбитые сердца.
Левушка был нежен и честолюбив: слушал, будто стетоскопом, женские вздохи, и зачитывался немецкими офтальмологическими журналами: настоящая оптическая пересадка роговицы - чудо! В Европе об этом только начинали шептаться после безумных опытов доктора Цирма, и Лева мечтал о великом случае, личном билете в мир высокой хирургии.
Они обвенчались осенью 1907-го, и в этом союзе выкреста-иудея и полуграфини был изящная, трезвая сделка двух одиночеств.
Для Лёвы, лекаря из Витебска, брак с Катериной был способом заставить чопорных профессоров Алексеевской клиники считаться с собой. Однако же Катя не была для него сухим расчетом: Лёва искренне ценил её скрытую, благородную стать. Он смотрел на Катерину как на истинную графиню и его самолюбию невероятно льстило, что такая женщина выбрала именно его.
Катя же принимала его восхищение с безмолвной покорностью, но не признавалась себе даже в темноте, что вышла не за него, а за имя, как за эхо, гул в каминной трубе, тень из материнской библиотеки.
Через пару лет их брак превратился в удобный, остывающий  фасад. Лёва погрузился в амбициозные научные труды и пылкие, но короткие романы, а Катя все глубже зарывалась в пыльные тома домашней библиотеки, и доставая с полки очередной фолиант, ей казалось, будто это живой, бесконечно мудрый человек, который сидит сейчас напротив нее в кресле.
- Учитель! - шептала она прямо в форзац «Естественной Истории»,- Вразуми меня, ты записал в своем каталоге Вселенной всё, от движения комет до свойства целебных трав, объясни, почему в этом огромном доме мне стало так холодно и пусто?               
Катя прижималась лбом к потемневшей телячьей коже, сквозь полки своей такой знакомой библиотеки видя другую, где грандиозные тридцать семь тысяч томов ровными, бесконечными рядами расположились по стенам усадьбы, и где в распахнутое окно - вопреки всякой земной географии - открывался чарующий вид на притихший Неаполитанский залив, прямо посреди глухой московской сырости.

 - Ты всегда была не от мира сего, как твой граф, - сказал наконец Лева, с той самой ленивой философской печалью, присущей людям, привыкшим к чужим тайнам и бесконечному круговороту чужих судеб: медсестер, пациенток, мимолетных страстей, даже не скрывая, что его мысли  уже блуждают в другом кабинете, где слышался   звон медных браслетов.
В последнее время он всё чаще задерживался в клинике, очарованный новой пациенткой - девушкой  с волосами цвета грозового неба, чей переливчатый, звонкий смех, казалось, мог излечить любую хандру, отвлечь от любых печалей и заставить забыть о самом существовании Катерины.
 Катя уходила из их неулыбчивой квартиры, точно покидала дворянское гнездо, отчаянно желая с той странной романтической истерией, что была ей свойственна, умереть от воспаления легких, поддержав фамильную традицию, а так же сим досадным пунктом испортив Лёвушкину блестящую медицинскую биографию.
Взяв из приданого одну только книгу, она уехала в Астапово, учить сельских детей грамоте по той самой «Новой Азбуке», что была написана графом для таких чумазых ребятишек.

Стояло двадцать четвертое октября. За окном шуршали виноградные листья с запахом паровозного торфяного дыма, и Катерина Львовна мелом выводила на доске буквы. Мел крошился, оседая белесой пылью - сухой и безжалостной, как прах застывших веков. Она сметала его рукавом - привычным, будничным жестом, как сметала всё, что было до: столичную жизнь, серебряные  ложки, тень несчастного брака. Знания - единственное, что можно взять с собой, когда всё остальное рассыпается. Она писала дату на доске, и ей вдруг показалось, что она уже делала это прежде, в другом мире, под другим небом, когда в воздухе  пахло гарью, земля подрагивала под её ногами на вилле у залива, а где-то в тишине уже готовился осесть пепел, стирая границы между теми, кто любил, и теми, кто лишь записывал их истории.

                * * *

От неё мне достались ожерелье из помпейских раскопок, две серебряные ложки с вензелем «Е. Т.», пачка любовных писем и домик на берегу моря, увитый виноградом.

Такой набор мог принадлежать только женщине яркой, взбалмошной и страстной, с лёгким отклонением от благопристойной прямой. Иначе говоря, с той придурью, без которой жизнь, как плохо поставленная пьеса, вечно забывает выйти из первого акта.

Эти вещи - словно биография, уложенная в шкатулку слоями времени: ожерелье  красавицы из древнего пепла; ложки - для чаепитий, которых я не помню; письма - о любви, случившейся до моего рождения; дом - впитавший истории порами ракушечника.

Могла ли она знать, маленькой девочкой прячась под столом от огромного зрячего мира, какую роль однажды ей назначат? И, умирая в доме на побережье, возвращалась ли она к тем первым семнадцати  годам своей жизни, что провела в полной темноте? Или память, этот старый театральный суфлёр, подсказывала ей другие сцены: любови, расставания, невыбранные дороги? Сожалела ли она о том, куда не пошла, или, напротив, радовалась, что туда уже невозможно вернуться?

Я никогда её не видела. И всё же тётя Муся, бабушкина троюродная тетка, жила в нашей семье - между словами, в паузах, откуда время от времени выпархивали мамины рассказы. Она появлялась, как героиня, которую зритель ещё не различает, но уже слышит за кулисами её смех.

А может быть, однажды она и впрямь заговорила со мной. Из старого письменного стола, из узкой щели между ящиками, выпал крошечный бумажный сверток, развернувшийся письмами любимому в тюрьму.
Меня поразило, с какой страстью, с какой высокой, почти вызывающей приподнятостью можно говорить о чувствах в возрасте, когда многие уже понижают голос, просто спрашивая о погоде.

«Ах, Василий, — писала тётя Муся, — не быть нам с тобой вместе! Увы, не быть! Судьба-злодейка разлучила нас с тобой навеки вечные. Забудь меня, умоляю!»

Поговаривали, будто, оставшись вдовой, Муся свела с ума молодого парня. Вся станица крутила пальцем у виска, бабы плевали в след, но, поскольку парень был горяч и имел буйный нрав, в лицо помалкивали.
Один лишь сосед, ехидный совхозный счетовод, как-то вечером посмеялся, перебрав домашней чачи:
- Что, опять к старухе своей на погост собрался, жеребчик? Смотри, сколько девок нецелованных, совсем ослеп что-ли?
  Василий не произнес ни слова. Его лицо, опаленное кубанским солнцем, в миг стало белым как известь. Он медленно развернулся, зашел в сени, снял со стены двустволку, заряженную на кабана, и ровным, тяжелым шагом отправился к соседскому крыльцу…

Василий так и не получил писем. Или получил - но не эти: возможно, передо мной были черновики, сердечные репетиции, письма, которым назначили одну только публику - старый письменный стол. Мы никогда не узнаем. У любви, как у археологии, большая часть находок остаётся под землёй.


Летний зной лежит на дворе, его смягчает дрожащая тень резных виноградных листьев. С берега слышен прибой. Возвращаться домой особенно приятно: сначала горячий песок - словно раскалённая крупа под босыми ногами, - затем прохладный камень веранды. Мир совершает маленькую температурную метаморфозу, и ты вместе с ним.

Виноград посадила тётя Муся. Теперь грозди свисают отовсюду, будто дом обвешан зелёными люстрами, и ждут октября - а заодно кого-нибудь с большой корзинкой и алчными руками.

Когда-то здесь были только песчаные дюны, сиреневые колючки и серебристые дикие оливки. Станица держалась выше, на горе, и, когда внизу бесплатно раздавали участки, над первыми поселенцами посмеивались:

- Смоет вас к чертовой матери! А не смоет -  с голоду помрёте. На песке только колючки и растут.

Колючки, впрочем, оказались не единственными, кто сумел прижиться.

Тётя Муся была упряма. Пока её пятый муж добывал ракушечник для самодельных кирпичей, она таскала землю в огород - пригоршню за пригоршней, словно персонаж античного мифа, намереваясь перенести сюда не просто почву, а всю свою жизнь.

Домик вышел крошечный: две комнаты и печка. Над печкой - люк на чердак. Потом им придется провести там несколько суток, спасаясь от наводнения. Вода зальет дом целиком; после него останутся помутневшие зеркала трюмо - будто море заглянуло в них и, не удовлетворившись собственным отражением, отступило.

Теперь, вглядываясь в многослойные зеркальные трещины, я иногда вижу сквозь них совсем юную маму. Она вертится перед трюмо, примеряя диковинное ожерелье из золотых нитей, резного рога и гранатов.

- Боже, какое красивое !

Но попросить не решается. Тётя Муся смотрит на неё и смеётся.

- Это мне кавалер подарил…

- Какой кавалер, тётя Муся? Расскажи! Красивый был?

- Красивый… Умный… А любил-то меня как! Ой, как любил. Учёный. Древности разные изучал, ещё при царе. Ездил повсюду, раскапывал для музеев всякие диковины. И вот однажды поехал в Италию, в Помпеи. Нашёл там эти бусы и привёз мне. Жениться хотел.

- И что же, ты пошла? - спрашивает мама.

- Сходила, - улыбается тётя Муся.

В этом ответе было что-то восхитительно её: брак представлен прогулкой, а целая жизнь - походом туда и обратно.

 -Но я тогда уже увлеклась одним актёром… А вообще, знаешь, что я тебе скажу? Не ходи замуж. Ничего там хорошего нет.

Мама хохочет:

-  Так чего ж ты была там пять раз?

- Искала чего-то…А так - жила бы сейчас в Америке.

- Так тебя же в Америку муж звал!

- Муж, объелся груш!

Тётя Муся тоже смеётся, но смех постепенно стихает. Она задумчиво разглаживает морщинистыми руками складки фартука, будто пытается расправить не ткань, а давнюю складку времени. Вспоминает, как передумала ехать и сошла с поезда ещё перед Вержболово.

В Америке её ждал муж -  бывший, правда, и к тому времени успевший жениться вновь. Перед эмиграцией он приводил новую невесту к Мусе на чай и, проникновенно глядя то ли на хозяйку, то ли в собственное прошлое, говорил:
- Вот та, кого я любил больше всех!
Будущая третья супруга размешивала чай серебряной ложкой его первой жены, пока вторая безудержно смеялась, и вся семейная арифметика негромко отзывалась о фарфор.
И все же, вопреки его новому браку  и ее привычке отшучиваться от таких признаний, или, может быть, благодаря той легкости, с которой она превращала признания в шутку - спустя несколько месяцев в транспортном агентстве дома Титова её ждал билет на Норд - Экспресс во Францию - и далее - трансатлантическим лайнером до Нью-Йорка.

То, что тётя Муся не села на «тот самый пароход», со временем стало семейной легендой, что обрастает подробностями быстрее, чем виноградная лоза обвивает беседку. Теперь никто уже не мог сказать наверняка, почему тем пасмурным апрельским утром она не уехала в Париж. Причина ускользнула, зато остались её возможные отражения.

Возможно, это было чудо. Накануне ей приснилась рыжеволосая девушка в золочёном ожерелье - слишком ярком для сна, - и сказала: «Не время ещё тебе». А может, было только Мусино упрямство, нежелание быть «врачебным достижением» Лёвы  и смешливая, почти детская прихоть: «У Лёвушки-то глаза на лоб повылазиют, когда я не сойду на пристань !»

Телеграфировать ему она, разумеется, забыла. Поправила шляпку, купила у станционной торговки пирожок с повидлом и отправилась обратно в Москву, на Тверской бульвар.
Так, между пирожком и новым порогом, её судьба свернула с пути, который вскоре исчез под водой.

Несколько дней спустя Лёва застыл над утренней газетой. А его супруга ещё долго не могла разобраться в том странном сплетении ужаса и ликования, которое охватило её при вести о кораблекрушении. Бывают новости, от которых холодеет кровь; бывают -  от которых вместе с кровью теплеет что-то постыдно-сладкое.
 Семейная легенда, конечно, предпочла оставить это в тайне.

- Мой бедный Лёвушка, - тетя Муся еле заметно улыбается уголками губ, и в её огромных, все так же красивых глазах на миг отражается далекое предгрозовое небо двенадцатого года.
- Он ведь искренне верил, что я приплыву в Нью-Йорк, и уже мысленно выставлял  в витрине манхэттенской  клиники главный трофей своего хирургического честолюбия. Но нет, это было бы слишком скучно… Упрямство во мне родилось из самой тьмы, задолго до того, как Лёвушка коснулся моих глаз ланцетом…
Тетя Муся замолчала, переводя взгляд на неспешное каберне таманского заката, и пальцы её принялись машинально перебирать бахрому шали, словно наощупь отыскивая нити ушедшего времени.

До того, как весной девятого года Алексеевская клиника рукоплескала Лёвиному хирургическому чуду, Муся семнадцать лет жила в кромешной, как подпол, тьме.
Дочь овдовевшего университетского профессора Платона Сергеевича, она не видела латинских строф, но Овидия, Вергилия и Плиния знала так, словно это была популярная  мелодия.
Каждый вечер она забиралась под огромный дубовый стол, накрытый брусничной скатертью, перебирала пальцами шелковые нити бахромы, и целыми страницами впитывала чеканные гекзаметры, которые отец читал ей вслух.
Для него молочная пелена врожденных бельм дочери была глубоким внутренним горем, а для неё - привычным, обжитым домашним миром, и несмотря на окружающую её прочную рафинированную заботу, именно в просторных профессорских комнатах проявлялся её неисправимый, упрямый, авантюрный характер.
Она наотрез отказывалась быть кротким послушным ребенком, и, не имея возможности видеть мир, обожала рискованные захватывающие игры наощупь.
Ее главной и совершенно безумной забавой была прятки. Маленькая Муся забиралась в самые труднодоступные места огромного дома - на верхнюю полку платяного шкафа, вглубь кухонного чулана, или на чердачную лестницу, и замирала, затаив дыхание. Прислуга, няньки, и бледнеющий от ужаса Платон Сергеевич часами метались по Остоженке, разыскивая слепую девочку и боясь, что она упала или расшиблась. Муся же сидела в своем укрытии, слушая их панические крики, и тихонько смеялась. Она выходила, когда игра достигала наивысшего пика драмы, и её переливчатый смех звенел, будто медные браслеты.
А по вечерам, когда в кабинете отца собирались гости и велись чинные разговоры, она устраивала свой собственный, изысканный театр. Дождавшись самого разгара взрослого вечера, она вдруг из глубины своего неизменного убежища под брусничной скатертью принималась звучно, с выражением вещать на латыни, выдавая наизусть целые абзацы из Плиния, которого отец ей читал перед сном. Взрослые застывали с бокалами в руках, опешив от этого торжественного мистического голоса, звучавшего прямо из-под стола, а Муся, наслаждаясь произведенным эффектом, уползала в сумрак комнат.
Она росла бесстрашной королевой своей тьмы, и когда в семнадцать лет её привезли в Алексеевкую клинику, Лёвушка, ожидавший увидеть беспомощную робкую девицу, опешил в первую же минуту:
 - Здравствуйте, доктор! Рада знакомству. Я так хотела послушать, как звучит человек, решивший переписать замысел Божий! Очистить мои глаза, точно яблоки от кожуры! Что ж, господин кулинар, я готова; уверена, ваш зрячий мир - довольно забавное приключение.

Хрусталики и сетчатка под молочной пеленой были целы, и Лёвушка горел идеей экспериментальной пересадки роговицы, о которой в Европе врачи говорили с придыханием.
Платон Сергеевич, смирившийся было со слепотой дочери, все чаще слышал о недавно открывшейся в Мамоновском переулке клинике и о чудесах, что творили врачи.
- Мусенька, решать конечно тебе, но вдруг с помощью Божьей и науки нам было бы даровано исцеление?
Муся выслушала путаные объяснения отца с тем веселым, вызывающим спокойствием, которое всегда пугало домашних:
- Ослепнуть ещё раз я все равно не смогу, папенька, и если врачи проиграют, мы просто вернемся домой пить чай. А если выиграют - представь, сколько всего я смогу разглядеть из-под твоей скатерти!
 …Операция прошла в глубоком наркозном тумане, после которой для Муси наступили утомительные дни полной неподвижности.
На её глаза наложили тугую, пахнущую карболкой марлю и строжайше запретили поднимать голову. Мир осязаний и звуков сузился до прямоугольника больничной койки, но упрямый Мусин авантюризм взбунтовался против стерильной скуки в первый же вечер. Вся её юность, запертая в темноте, жаждала действий, и она быстро приучила персонал к тому, что её палата - это изысканный светский салон.
- Сударыня,- говорила она старшей сестре,
-  Ваши крахмальные юбки так трепетно шуршат,  вы приготовили бальную книжечку? Я намедни слыхала, господин министр мечтает танцевать с вами кадриль.
- Проказница! -смеялась та,
- Вот сейчас позову доктора, расскажу как вы себя ведете, устроит вам кадриль!..
Но когда появлялся доктор, Муся просила его принести из ординаторской крепкий колумбийский кофе, и потом, усадив на край койки, безошибочно ловила его тонкую, как у ювелира, ладонь, вручала недопитую чашку и принималась «гадать» по кофейной гуще:
- Ой, доктор, вижу у вас долгую дорогу за океан, толстую глупую бабу с миллионами, и полную потерю совести! Но вы не переживайте, доктор, пока вы лечите мои глаза, я совесть вашу подержу у себя в тумбочке, в целости и сохранности!
Лёва хохотал до слез, очарованный её дерзостью, и его любвеобильное сердце сдавалось без боя. Каждое утро он склонялся над ней, чтобы проверить повязку, и в эти минуты у Муси где-то глубоко внутри случался пугающий метальный обвал. Эти прикосновения казались ей до безумия знакомыми, словно эти же руки сотни лет назад с такой же осторожностью перебирали узелки на её волосах под сенью виноградной лозы. Муся притихала под его ладонями лишь на секунду, ловя ртом воздух, но стоило Лёве наклониться чуть ближе, выслушивая дыхание, как её неукротимый дух тотчас же возвращался на место. От его близости ей становилось щекотно и смешно, и Муся, фыркая ему прямо в накрахмаленный воротник, звенела своим переливчатым смехом-браслетами:
- Доктор, вы так дышите мне в ухо, словно не швы собираетесь проверять, а похитить меня из этой богадельни!
Лёва окончательно терял голову. Он влюблялся в неё с каким-то азартом, в этот несносный, искрящийся характер, и мучился от невозможности сделать это смеющееся, звенящее чудо медицинских надежд навсегда своим.
В назначенный январский день Лёвушка явился в палату в сопровождении медицинских ножниц и делегации ученых светил.
В палате царил полумрак. Муся слушала хруст разрезаемой марли. Слой за слоем спадала душная белизна. Наконец Лёва тихо сказал:
- Открывайте, Мария Платоновна. Не бойтесь. Медленно.
Она судорожно вздохнула и приподняла веки.
Мир зрячих обрушился на неё яростным, бурным светом хаоса и смазанных красок. Муся зажмурилась от резкой боли, по её щекам потекли крупные, горячие слезы, но через секунду она упрямо открыла глаза снова, преодолевая шок. Фокус неспешно поплыл, обретая контуры. Первое, что выхватил её прозревший взгляд в этой вселенной, было лицо Лёвы - темные глаза, победный разлет бровей и торжествующая улыбка творца.
В палате мгновенно поднялся восторженный, приглушенный гул. Старый профессор, пахнущий дорогим табаком, изумленно  наклонился к самому её лицу, поправляя лупу.
- Лев Борисович, голубчик, да ведь роговичный лоскут прижился идеально! Прозрачность абсолютная. Посмотрите на реакцию зрачка - световой рефлекс живой!
- Коллеги , обратите внимание на сосудистый зажим, ни малейшего отторжения! - возбужденно шептал в углу ординатор, лихорадочно строча в блокноте. - Это же переворот! Алексеевская клиника утерла нос Оломоуцу!
 Муся замерла, а затем, утерев слезы ладонью, попросила подать ей зеркало.
- Я немедленно желаю выяснить, с кем имею честь быть знакомой последние семнадцать лет.
Ей принесли зеркало, и Муся долго разглядывала свое отражение, словно пытаясь найти с
подтверждение самого существования её в этом мире.
- Ну надо же! - с удивлением сказала она, - А папенька всю
- жизнь утверждал, что я вылитая патрицианка. Какое преувеличение! И Боже мой, доктор, что это за грозовое безобразие у меня на голове?! Ваша больничная карболка совершенно испортила мне прическу.
Режим восстановления после экспериментальной пересадки роговицы был строгим, томительным и полутемным. Медицинское общество Москвы буквально сошло с ума: палата Муси превратилась в главный экскурсионный объект первопрестольной.
Целыми днями Муся обязана была лежать под плотной белизной марли, но ежедневно Лёва, раздувающийся от гордости, приводил к ней новые делегации. Врачи из Университета, маститые профессора, земские доктора, заграничные офтальмологи сменяли друг друга у её постели.
Лёва разрешал открывать ей глаза лишь раз в сутки - сначала на три минуты, затем на пять, десять. И в эти короткие мгновения чужие пальцы бесцеремонно поднимали её веки, направляли в зрачки лучи и, разглядывая ювелирные швы, восторженно сыпали латынью. В такие моменты Муся отвечала им гекзаметром, что повергало светил в ещё большую оторопь.
Сначала всё это её крайне развлекало, но к концу второй недели нескончаемая череда разглядываний окончательно утомили, и неисправимый ум придумал блестящую, жестокую мистификацию.
В один из дней, когда Лёва привел особо чопорную делегацию немецких профессоров, и, привычным жестом сняв марлю, сказал: «Открывайте, Мария Платоновна», Муся медленно приподняла веки и уставилась перед собой - ровно, неподвижно, без единого проблеска мысли.
Немецкие светила подались вперед, поправляя золотые очки.
Лёва затаил дыхание, ожидая, как всегда, её искристых замечаний, но Муся молчала. Прошла минута, другая. Фокус её зрачков оставался абсолютно недвижим.
- Ну же, Мария Платоновна,- Лёва испугано шагнул ближе, - Посмотрите на меня, что вы видите?
Муся перевела сквозь него свои пустые, немигающие глаза и на её лице отразилось смиренное принятие.
- Ничего, доктор, - ответила она тихо и печально, - Снова темнота. Всё пропало. Я ничего не вижу.
В палате воцарилась страшная, парализующая тишина. Немецкие профессора испуганно переглянулись. Кто-то уронил на паркет очки. У Левы в одну секунду лицо сделалось белым, как больничная известь, колени подкосились, а на лбу выступили капли холодного пота. Вся его всемирная слава рушилась на глазах у мировой профессуры. Он открыл рот, но не мог произнести ни звука.
 И тут тишину Алексеевской клиники разорвал Мусин безудержный, торжествующий хохот.
- Господи, доктор, видели бы вы себя! Да вы побелели пуще моего бинта! Ну что же вы, господа, нельзя быть такими доверчивыми! И довольно разглядывать меня точно диковинную рыбу в аквариуме!
Лёва обрушился по стене на стул, а немецкие светила сначала опешили, а затем расхохотались, очарованные её изощренной выдумкой.
Для Лёвы это был двойной триумф - его Галатея оказалась не только зрячей, она была стихией, укротить которую он не надеялся, но азартно мечтал заполучить себе.

 Когда зрение окончательно восстановилось, Муся вернулась в родительский дом на Остоженку. Анфилада профессорских комнат превратилась в увлекательный, осязаемый лабиринт. Она вела себя с той азартной, жадной увлеченностью, которая так шла её породе. Муся часами бродила по дому, разглядывая вещи, знакомые ей раньше лишь на ощупь: подолгу в упор рассматривала складки брусничной скатерти, завитки на каминной решетке, корешки отцовских книг, сетчатый узор трещинок на столовом фарфоре. Её новая зрячая жизнь была похожа на проявляющийся фотоснимок.
Лёва, вопреки всем светским приличиям, навещал её каждый вечер. Упиваясь триумфом своего эксперимента, он принёс ей «Новую Азбуку» прямо из лавки на Никольской. Желая лично научить свою Галатею складывать в слова графические знаки, он переворачивал ей страницы со странными плоскими буквами, которые, в отличие от выпуклых точек Брайля, расползались, точно пауки.
Но Муся упрямо училась соединять буквы, и в один из дней, открыв короткий очерк «Извержение Везувия», она с изумлением поняла, что перед ней по коротким слогам разворачивается история, которую она слушала на чеканной, строгой латыни под столом. «Письма к Тациту» Плиния Младшего, впитанные ушами в детской тьме, внезапно материализовались в русском печатном слове Лёвиного подарка.
- Стало темно, как в самую темную ночь, - читала Муся, - Люди бежали из города, но на улице было так темно, что ничего не было видно.
Он впервые видел Мусю такой серьезной.

Лёва был настолько околдован всей этой игрой, настолько заворожен наблюдением за своей искрящейся пациенткой, что совершенно забыл собственную жену. Он напрочь не замечал того, что происходило дома на Пятницкой, не видел, как Катя часами сидит, уставившись в одну точку, в библиотеке.
Лёвино честолюбие разрасталось с каждым днём: он уже видел Мусю своим живым, сияющим триумфом, который он станет возить по всем медицинским конгрессам, заставляя чопорных немецких профессоров рукоплескать его хирургической  дерзости. Муся должна была принадлежать ему целиком - по праву творца.
 В ноябре 1910, когда Москву содрогнули вести со станции Астапово, затертой в рязанских метелях и Катя без единой сцены покинула Пятницкую, отправившись по следам своей фамильной катастрофы, Лёва воспринял её исчезновение с циничным облегчением.
Но он понимал, что церковные законы империи неумолимы и подобные прошения  годами пропадали в Синоде. И Лёва задействовал все свои тайные связи, всю главную скрытую артиллерию - влиятельных пациенток, известных московских дам, чьи уставшие глаза и капризные мигрени он виртуозно врачевал как в клинике, так и вне её. Дамское заступничество жен сенаторов и консисторских чиновников, подкрепленное золотыми десятками, скопленными за годы практики, сотворили неслыханный по дерзости прецедент: Синод расторг его первый брак за два с половиной месяца.

 Весной 1911-го Лёва снова шел к венчальному алтарю. Невесте было чертовски любопытно узнать, что же это такое, замужество, о котором девушке должно мечтать с трепетом и благоговением? И как в этой новой роли будут звенеть её невидимые браслеты?
Но Лёва никак не мог предположить, что Галатея слишком быстро разгадает правила его игры и наотрез откажется быть выставочным экспонатом в золотом аквариуме.

Первые несколько месяцев брак казался Мусе весьма занятным приключением. Её забавляли визиты модисток, разнообразие оттенков новых шелковых юбок для светских раутов, Лёвина нежность, и тот почтительный, особенный шепот, с каким их встречала московская профессура.
Но вскоре Лёвино честолюбие, подогретое триумфом, переросло в какую-то изощренную, пугающую манию. Он словно перепутал семейную жизнь с непрерывным офтальмологическим балаганом.
Июньским вечером, во время гуляний в саду «Эрмитаж», когда над летней эстрадой плыл оркестровый вальс, Муся остановилась у пруда, завороженная светом газовых фонарей на воде. Лёвушка тут же подхватил её локоть и отвел в сторону.
- Не смотри на воду, дорогая. Эти резкие, дробные блики вызывают спазм цилиарной мышцы. Для твоей роговицы это яд. Пойдём в тень.
Она удивленно вскинула брови:
- Лёвушка! Но вода так красива! Под этими фонарями она расходится в изумительные светящиеся круги!
- Кругами на воде полюбуешься, когда я завершу цикл наблюдений, -отрезал Лёва, увлекая её в аллею. - А пока твой долг беречь мои труды.
В один из воскресных обедов, когда в столовой звенел тяжелый хрусталь и профессура Алексеевской клиники обсуждала венские газеты, Лёва поднялся с места, отдернул бархатную штору, и развернул Мусю за плечи:
- Поверни голову чуть в право, дорогая . Замри. Коллеги! Вот, о чем мы только что читали! Посмотрите на этот идеальный срез по краю лоскута. Ни малейшего помутнения!
Муся зажмурилась на секунду, но тут же открыла глаза, мило улыбнувшись мужу:
- Если ваши коллеги, Лев Борисович, сыты моим правым зрачком, позвольте мне доесть стерлядь. Горячая она всё же вкуснее.
А через несколько дней, в Большом театре, в полумраке ложи во время первого антракта, он вдруг достал из кармана парадного фрака маленькое зеркало и узкий серебряный фонарик.
- Не моргай, - сказал он шепотом, приподнимая пальцем её верхнее веко. - Мне показалось, что в левом углу наметилась легкая гиперемия.
- Лёва, прекрати, на нас смотрят в бинокли. - Муся попыталась отстраниться от его пальцев в белой перчатке.
- Пусть. Они смотрят на величайший прорыв русской медицины. Не двигайся.
На следующее утро Лёва выложил на дубовое трюмо футляр из шагреневой кожи.
- Надень это на прогулку, Мусенька. И не снимай. Сегодня ветрено, московская пыль вредна для роговицы.
Муся подцепила пальцем дужку тяжелых круглых очков, примерила их перед зеркалом и приподняла бровь, превратившись в диковинную ночную птицу.
- Боже мой, доктор, в этом фасоне я похожа на крота, который пробрался на паперть. Вы уверены, что вашей гениальности не повредит, если прохожие станут подавать мне копейки?…
- Гениальности повредит, если мой главный шедевр пострадает от твоих капризов, -сказал, не гладя на нее, Лёвушка. Он сверял списки заграничных профессоров, приглашенных на бал в Благородном собрании.
- Вечером мы едем на раут. Профессор Шлейхер желает лично осмотреть твое глазное дно. Постарайся отвечать только тогда, когда тебя спросят о рефлексах.
 
Свой побег она обставила с легкой, сокрушительной простотой. В самый разгар благотворительного бала, когда Лёва с упоением описывал немецким коллегам этапы операции, Муся изящно коснулась его рукава:
- Дорогой, от света этих люстр у меня покалывает в левом виске. Я на минуту отлучусь в дамскую комнату, припудрить нос.
Она кротко улыбнулась профессору Шлейхеру и скрылась за тяжелыми шелковыми портьерами. Но стоило сияющему залу остаться позади, как она тихо скользнула к черной лестнице, спустилась во двор, взяла извозчика, и под шум мелкого осеннего дождя уехала на Остоженку.

Лёвушка не сразу заметил её отсутствие.
У рампы бального зала профессор Шлейхер снисходительно похлопал его по плечу:
- Ваша Галатея прелестна, коллега. Операция - бесспорная удача. Но должен вас разочаровать: это чудо перестает быть уникальным. В Вене мы повторили успех доктора Цирма дважды. Более того, будущей весной я намерен открыть частную практику здесь, в России. В Москве, Лев Борисович, скоро станет тесно для двух гениев.
Лёвушка застыл, чувствуя, как его Олимп мгновенно затягивает чужая тень.
- Наплюйте вы на их Вену, доктор! -услышал он густой, внушительный бас, и кто-то бесцеремонно взял его под локоть. - В Европе они все нищие!
Это был купец первой гильдии
Наум Гуревич, чьи миллионы только что обеспечили благотворительному балу внушительную сумму.
- Вот в Штатах до сих пор такие операции делать не умеют, темнота первобытная! Я там собираюсь дело открывать, строительный синдикат. Поезжайте со мной, Лев Борисович! Я вам такую клинику на Манхэттене отстрою - американские богачи в очередь выстроятся! Мне нужен человек вашего уровня, способный придать моему делу профессорский лоск. По рукам?..


Платон Сергеевич был в истинном, библейском ужасе.
Разрушить венчанный, священный брак! Уйти от благодетеля, от человека, спасшего её от тьмы! Для консервативного профессорского дома это был неслыханный скандал, грозивший разнести в щепки всю репутацию семьи.

Отец пилил её часами, без умолку, расхаживая по кабинету в засаленном сюртуке и сокрушенно размахивая руками. Строгие гекзаметры уступили место яростной судебной латыни:
-  O tempora, o mores! - гремел его надсадный, срывающийся голос, взлетая к лепным виньеткам потолка.
- Какая неблагодарность, Муся! Какое бесстыдство! Quos Deus coniunxit, homo non separet - то, что Бог сочетал, человек да не разлучает! А ты попираешь таинство алтаря ради своих капризов! Что я скажу декану? Что я скажу коллегам в Университете?!
Муся не проронила ни слова. Впервые за долгие, сияющие месяцы зрячей жизни она упрямо опустилась на колени и привычным, до боли знакомым движением скользнула вниз, под тяжелое сукно огромного дубового стола.
Она отсиживалась в своей детской крепости, словно сделалась теперь не слепой, но немой. Вокруг неё снова сомкнулась спасительная, прохладная тень, пахнущая старой бумагой и сургучом. Муся сидела, поджав ноги, и её чуткие пальцы машинально перебирали шелковистые нити  бахромы брусничной скатерти - точно так же, как в те допотопные времена, когда мир вокруг был лишь звуком. Сверху на неё лавиной катился отцовский гнев, латынь Тацита и Цицерона разбивалась о дубовую столешницу, но Муся лишь упрямо сжимала губы. Она перебирала бахрому и молчала, затаенно празднуя свою первую победу над сословными приличиями.
На исходе третьей недели Платон Сергеевич наконец сломался под тяжестью этого упертого, леденящего безмолвия. Он замолчал посреди очередной тирады, бессильно опустил руки и тяжело сел в кресло, утомленный войной со своей собственной дочерью. За занавесками Остоженки догорал бледный октябрьский  полдень одиннадцатого года, а под столом, в брусничной тени, уже зрела её новая, свободная и восхитительно  безумная одиссея...
 

У Левы моментально созрел план.
Его жёны, надо отдать им должное, сбегали со скоростью курьерского поезда в чертовски подходящие моменты.
И пока на Остоженке думали, что он исходит от горя и не в состоянии приехать за беглой супругой, Левушка лихорадочно ковал свое американское будущее.
Синод не простил бы ему повторной выходки с разводом, но в Париже на улице Дарю долгих консисторских проверок не устраивали.
Ему был нужен Манхэттен и отказная  расписка для французских чиновников.

Он появился на Остоженке в бледный ноябрьский полдень, дотошно выбрав час, когда Платон Сергеевич читал лекцию в Императорском университете. Дверь ему открыла сама Муся.
Лёвушка вошел в знакомую прихожую, а под руку с ним прошуршала заграничными шелками розовая, круглая, как ангорский котенок, безмятежная Розочка Гуревич.
Муся окинула гостей внимательным, немигающим взглядом.
- Чаю?… - невозмутимо предложила она. - Извольте пройти в столовую, денек сегодня отчаянно промозглый.
Лёвушка, всю дорогу представляющий их разговор, зная Мусю, не ждал тяжелых разговоров и слез, но от такого поворота он немного опешил, однако же прошел в столовую, увлекая за собой шуршащую Розочку.
Муся любезно усадила их за большой дубовой стол, и, пока она разливала чай, Лёва, кашлянув, торопливо достал из кармана плотную консисторскую бумагу.
- Подпиши, Мусенька! Это расписка для парижской мэрии, что ты ушла по собственному желанию. Мы с Розочкой отбываем в Нью-Йорк. И ещё я принёс тебе на прощание вот что:
Холщовый сверток звякнул о стол.
- Они же всегда тебе нравились, Мусенька, - сказал Лёва и почти нежно добавил:
- Я любил тебя больше всех на свете!…Во всяком случае, до этого ноября.
Розочка ничуть не смутилась. Ей не было никакого дела до Лёвиных восторгов. Она потянулась к свертку, достала одну из Катиных ложек, придирчиво оглядела вензеля, подцепила из вазочки кусок колотого сахара и принялась размешивать чай. Серебро весело застучало по фарфору, а Розочка, не снимая с румяного личика выражение безмятежности, отправила ложку в рот и облизала её с тихим, кошачьим звуком.
Муся посмотрела на Леву, застывшего с бумагой в руках, на Розочку, облизывающую серебро, и её звонкий переливчатый смех разнес чинную тишину профессорской столовой. Она смеялась безудержно, до слез, едва не проливая заварку на скатерть.
И в этом смехе, подсвеченном тусклым блеском столового серебра, внутри неё вдруг родилось странное, пронзительное до мурашек чувство. То была тихая, нерушимая солидарность с Катей, мгновенное взаимопонимание двух породистых женщин, подкрепленное этими ложками с изящными завитушками вензелей. Они обе, никогда не видев друг друга, стояли сейчас заодно против этой безмятежной, сытой, облизывающей сахар безвкусицы.
- Господи, Лёвушка! Какая комедия ! Какая восхитительная нелепость! Да за одну эту ложку я подпишу все, что угодно! Езжайте с Богом.
Она подписала отказ  здесь же у самовара. Её пальцы, приученные в детской темноте к каллиграфическим линиям по трафаретам, вывели безупречный росчерк не глядя.
Выпроваживая Лёвушку в прихожую, она окинула его немигающим взглядом, в котором рядом с издевкой была почти что жалость, и негромко бросила ему в спину:
- Берегите, доктор, себя и Розочку. Надеюсь, она не сбежит от вас на пограничном шве.
Левушка дернул плечом и вылетел в ноябрьскую слякоть Остоженки, унося под руку свой Манхэттен.
 
Когда Платон Сергеевич вернулся из Университета, её накрыло второй сокрушительной лавиной отцовского гнева. Профессор пилил дочь за подписанный отказ с удвоенной, отчаянной силой. Его кабинет превратился в филиал чистилища: старик не мог простить позора, гремел судебной латынью и ежедневно требовал, чтобы Муся одумалась, или ушла в монастырь замаливать грехи. Под стол Муся больше не лезла - детская крепость не спасала.
Все изменилось в марте двенадцатого года, когда из Штатов пришел конверт с билетом на трансатлантический колосс.
Увидев плотный бланк, Платон Сергеевич решил, что зять опомнился, раскаялся, и зовёт жену воссоединиться в Новом Свете.
- Муся, посмотри! Он все осознал! Он зовёт тебя! Поезжай, вернись к мужу!
Она наотрез отказывалась ехать на побегушки Левиного медицинского пафоса, но профессор, видя её упрямство, принялся пилить дочь с новым, исступленным, утробным воодушевлением.
Муся наконец сдалась, просто чтобы этот ад на Остоженке наконец прекратился.
Платон Сергеевич, самолично укутав её в дорожную ротонду, отвез на Белорусский вокзал, и сопроводил на прощание крестным знамением.
Муся села в роскошный «Норд-Экспресс» до Парижа. Она доехала до самой пограничной черты, и там , во время стоянки, глядя на остывающий паровозный дым, её гордая авантюрная сущность окончательно взбунтовалась. Быть живой медицинской витриной, пока круглая Розочка ест сахар - было верхом безвкусицы.
И прежде чем поезд тронулся в сторону Пруссии, она хладнокровно сошла на перрон и взяла билет на почтово-пассажирский поезд обратно до Москвы.
Но вернуться на Остоженку после такого грандиозного скандала и пограничного побега было невозможно.
В апреле 12-го года она гордо сошла на московскую платформу, и оправилась на Тверской бульвар, где купила папиросы «Катык», а затем сняла маленькую, под самыми звездами, мансарду, в доме номер 26.







 


Конец первой части .Продолжение следует .