Набросок 2

Отец… Отец был всегда для неё мерилом совести и столпом веры. И даже не той православной веры Российской империи, или как её величали на протяжении всего Девятнадцатого века как христианскую православную, греко- российскую веру, в которую вынужденно был крещён, ставши выкрестом, его отец Владимир, киевский купец 3-й гильдии, записанный в ревизской сказке иудейской веры, под фамилией своего деда по матери - Горовиц. А веры в себя, в свои силы, в свою звезду. Веры в своё предназначение в этой жизни. Веры в судьбу. Веры, не менее сильной, чем в религии, выработанной всей генетикой и борьбой её древнего рода, умеющего выживать даже в самых неимоверно трудных условиях своего существования. Веры, которая были с нею и в ней всегда, тихо таилась в крови, не проявляясь до поры, до времени, не взрываясь бунтом протеста, не сокрушая любые плотины запретов, встающие у неё на пути. Веры и даже предчувствие силы своей воли, своего могучего волеизъявления, клада, надёжно сокрытого в ней до поры, и незаурядного по своей мощи.
Отец, по сути своей, даже был атеистом, так в нём был выжжен цинизмом познания ветхий погост всех верований и молитв предков. Он верил только в себя, в свои силы, в силу разума и просвещения. Он был, наверное, тем последним романтиком-идеалистом, живущим ещё идеалами, воспетыми Вольтером и Руссо, верил в силу закона и молился одной богине – Свободе. Описывая конституции буржуазной Европы, ещё на взлёте реформаторского энтузиазма александровской эпохи, он ждал, что вот-вот и на тёмном горизонте дремучей России забрезжит наконец первый рассвет новой эры закона, эры прав и защищённых и гарантированных свобод. Но восход этот, тёплый и долгожданный, воспетый и так жадно ожидаемый столькими предтечами, так и не состоялся в судьбе России, а наоборот закрылся чёрным непроницаемым полотном, покровом реакции, во мраке которого блестели лишь жандармские шпоры и топор победоносцевских контрреформ. Выстраданная столькими людскими жертвами и усилиями многих поколений борцов за свободу и гражданские права в России судебная реформа 1864 года была после убийства императора Александра II скоропостижно пересмотрена, и все компетенции суда присяжных, в которые профессор права Александр Лохвицкий вкладывал свои гражданские чаяния, были буквально обрезаны подобно иудейскому сакральному обряду. Причём, сам обер-прокурор Святейшего синода, словно моэль, провёл этот обряд и прежде всего в уме своего главного ученика – нового императора Александра III, закрепив Высочайшим манифестом  от 29 апреля 1881 года безвременную незыблемость русского самодержавия, хоронившую все надежды интеллигенции и прочих просвещённых людей о гарантиях прав и власти законов в России.
Отец. Незаурядный человек с громадным интеллектом, он был подобен солнцу для всех своих  домочадцев, вливая в их жизнь колоссальную энергию жизнедеятельности, кипучей и бурно бурлящей в нём самом до клокотания нервов. Темперамент импульсивный, рефлексирующий на любые колебания в животрепещущих для него темах, какими были юриспруденция и история, мгновенно заставлял его самого реагировать и принимать решения, откликаясь на все изменения, выносить о них свои весомые вердикты и пропагандировать острые суждения своему окружению. Профессорская привычка ещё с Ришельевского лицея. Южный темперамент, богатый на краски чувств и порывы эмоций. Да, он был подобен южному солнцу, обогревающему и нежащему юные ростки душ своих детей, солнцу, щедрому на тепло и порой даже обжигающему родных захлёстывающим его самого временами гневливым зноем.
А мама была всегда луной. Такой же таинственной и переменчивой, словно ускользающей и нездешней. И познакомилась она с отцом в Одессе, где он был сначала адъюнктом, а потом и профессором в Ришельевском лицее, а она, Варвара фон Гойер, двадцатидвухлетней старшей дочерью поручика в отставке Александра фон Гойера, который в то время работал чиновником поручений Новороссийского генерал-губернатора.
Южный солнечный темперамент отца, берущий свои истоки где-то в Лохвице, в реке или одноимённом городишке в Полтавской губернии, и холодный, северный по-германски туманный характер матери с её саксонскими корнями фон Гойеров и польско-литовскими от Ланевских-Волков, завязались причудливым узелком в судьбе и характере их десяти детей и в особенности в ней самой, Марии или Маше, как её в семье называли, третьей дочери из живущих и седьмого ребёнка из рождённых в семье присяжного поверенного, действительного статского советника Александра Владимировича Лохвицкого.