Георгий Иванов

Георгий Иванов: двойная дата, двойная жизнь

Он родился дважды — 29 октября и 10 ноября 1894 года; календарный курьёз закрепился в биографии как щегольская опечатка: старый стиль ещё помнил одно, новый уже настаивал на другом. Но это всё шутка.
Ковенская губерния, небогатая дворянская семья с военными традициями — сочетание, которое в России обычно означает медные пуговицы, запах сукна и убеждение, что империя переживёт всех, кто в неё верит. Детство прошло в Студенках, на границе с Польшей: место, где воздух пахнет сыростью, яблоками и чужим языком за оградой. Домашнее образование, затем Второй кадетский корпус, где он начал писать стихи — аккуратные, как пуговицы на мундире, и такие же блестящие.

В юности  поэт Георгий Иванов получил в петербургских эгофутуристических кругах ироничное прозвище «Баронесса». Прозвище приросло к нему благодаря происхождению матери и дворянским корням: Вера Михайловна происходила из знатного баронского рода и носила двойную голландскую фамилию Бир-Брауэр ван Бренштейн (в мемуарах её пишут по-разному: Бир-Брац-Брауер, фон Берштейн). Сам Иванов с юных лет отличался утончёнными манерами, столичным снобизмом, любил щегольски одеваться и слегка преувеличивать аристократизм своей семьи. Товарищи по литературному цеху быстро подхватили эту семейную деталь и превратили её в дружескую, но колкую кличку, намекавшую на его высокомерие и барские повадки.

В 1912 году он вступает в «Цех поэтов» — акмеистический, гумилёвский, с культом ремесла и презрением к туманам. Гумилёв, представляя его молодой поэтессе Ирине Одоевцевой, сказал: «Самый молодой член (Цеха поэтов) и самый остроумный, его называют (общественное мнение), он создаёт и губит репутации. Постарайтесь ему понравиться».
В том же году выходит первая книга — «Отплытие на остров Цитеру», название, в котором слышится и Кузмин с его александрийской негой, и лёгкая ирония над этой негой. Затем — «Граница» (1914), «Памятник славы» (1915), «Вереск» (1916), «Сады» (1921), «Лампада» (1922): сборники, где форма отточена до почти невидимости — как стекло в окне: смотришь и не замечаешь, что смотришь сквозь что-то.

Осенью 1922 года он уезжает за границу — командировка для составления репертуара государственных театров. Бюрократическая формула, звучащая как приглашение в вечность. В Советскую Россию он не возвращается, остаётся в Берлине вместе с женой, поэтессой Ириной Одоевцевой, и с этого момента биография пишется в другом падеже — не именительном, а предложном: о нём, в эмиграции, среди чужих. В 1923 году они поселяются в Париже. Несколько лет он не пишет стихов — период, который сам называл «осмыслением и накоплением музыки»; формулировка настолько изысканная, что хочется поверить: молчание было не пустотой, а сберегательным банком, куда складывались звуки на будущее.

В 1927 году он участвует в обществе «Зелёная лампа», сложившемся вокруг Мережковских, и становится его бессменным председателем — должность без жалованья, но с тенью литературной власти, которую в эмиграции ценили особенно, потому что другой не было. В 1930 году выходит «Розы» — сборник, в котором звучит «новый голос»: лиричный, простой, без прежней эстетической брони. Это не столько перемена стиля, сколько перемена температуры: стихи становятся прохладнее и оттого — пронзительнее.

Та мелодика, по которой мы узнаём Георгия Иванова, была свойственна ему и в молодые годы — но не всегда. В петербургский период он старательно хотел быть поэтом северной столицы, человеком Цеха; таким его и считали — подражателем то Ахматовой, то Гумилёву, не пишущим самостоятельно ничего. Это была неправда. Что нужно было Иванову, чтобы стать поэтом, сказал его коллега и недруг Владислав Ходасевич ещё в 1916 году, когда вышел «Вереск». Рецензия оказалась провидческой: Ходасевич закончил её словами, что поэтом Иванов вряд ли станет, разве только случится с ним житейская катастрофа, добрая встряска. Горе и несчастье обрушились на Иванова после революции, как и на Ходасевича; но Ходасевичу они не помогли, а Иванова сделали крупнейшим поэтом середины XX века. Он был человеком скептическим, человеком вкуса и иронии; его острого языка боялись в Петербурге. В эмиграции горечь и скепсис обратились на самого себя, на положение человека в мире и русского поэта в изгнании. Из этого и получилась его поэзия. Стихотворение, открывающее последний сборник «Портрет без сходства» (Париж, 1950):

Что-то сбудется, что-то не сбудется,
Перемелется все, позабудется,
Но останется эта вот, рыжая,
У заборной калитки трава.
Если плещется где-то Нева,
Если к ней долетают слова,
Это вам говорю из Парижа я,
То, что сам понимаю едва.

Именно в «Розах» роза перестаёт быть декорацией — она становится знаком конца:
 «Когда-нибудь и где-нибудь.
 Не всё ль равно?
 Но розы упадут на грудь,
 Звезда блеснёт в окно
 Когда-нибудь».
 А в финале сборника — строка, в которой слышится уже не эстетика, а приговор: «Так сердце твоё оборвётся когда-нибудь — так
 Сквозь розы и ночь, снега и весну».
И рядом — едва ли не пушкинское, едва ли не прощальное:
«…И лучше умереть, не вспоминая,
 Как хороши, как свежи были розы».

В годы эмиграции он выступает и как прозаик: мемуары «Петербургские зимы» (1928, Париж) — книга, в которой факты и вымысел перемешаны так изящно, что читатель перестаёт различать, где кончается сплетня и начинается литература. Сам он признавался, что там «семьдесят процентов выдумки и двадцать пять правды». «Третий Рим» (1929) — незаконченный роман, название которого обещает больше, чем успевает сдержать; «Распад атома» (1938, Париж) — лирическая проза без фабулы, почти без героя, которую одни называли манифестом умирания, а другие — просто хорошей прозой, что, в сущности, одно и то же. В 1949–1950 годах — серия критических статей, где он разбирает современников с той беспощадной вежливостью, что свойственна людям, давно переставшим бояться чужого мнения.

Его отношения с людьми были так же раздвоены, как и календарная дата рождения. С Гумилёвым — дружба, длившаяся до ареста учителя, и благодарность за школу, которую он пронёс через всю жизнь. С Мандельштамом — близость, о которой Иванов позже написал два очерка, и слова прощания перед эмиграцией, в которых было больше предчувствия, чем обещания. С Ахматовой — сложная, остывающая с годами связь: она до конца жизни гневалась на него за то, что он позволил себе в мемуарах, и не желала слышать о нём. С Георгием Адамовичем — «два Жоржика», неразлучные в Петербурге, а потом сорок пять лет дружбы-вражды, сменившейся «худым миром». И рядом всегда — Ирина Одоевцева, которая, прожив с ним тридцать семь лет, признавалась:
«Мне он часто казался не только странным, но и загадочным, и я, несмотря на всю нашу душевную и умственную близость, становилась в тупик, не в состоянии понять его, до того он был сложен и многогранен».

В 1943–1946 годах он живёт в Биаррице на грани нищеты — на грани, потому что нищета, как и всё у него, была слегка литературной: не голод, а его элегантная тень. В 1953 году переселяется в дом для престарелых в Йере, на юге Франции, в городок, который сам называл «богомерзким». Там он и умирает 26 августа 1958 года. Конец простой, едва ли не протокольный, и в этой простоте есть та окончательная ясность, к которой он шёл всю жизнь: от «Отплытия на остров Цитеру» — к комнате в старческом доме, от роз — к их отсутствию, от музыки — к тишине, которая, если вслушаться, тоже музыка, только исполняемая без оркестра.

Его портрет мог бы висеть в комнате, где прибрано к приходу гостей, которых нет. Но если всмотреться, начинаешь различать черты — не поэта, нет, а самой поэзии, той, что умеет прощать миру то, чего жизнь ему не прощает.

(Георгий Иванов (Фрагмент портрета работы С.В. Малютина, 1915, Третьяковская галерея)

https://t.me/Musat71 ссылка на ТГ канал