Глава 8

Дима открыл дверь и замер. Воздух в прихожей стал густым, холодным.

Двое в черном не дали ему даже моргнуть. Молча взяли под локти,  хватка у них была не человеческая, а стальная, как у манекенов. Его дернули к выходу. Черный минивэн стоял прямо у подъезда, носом к дороге, двигатель тихо урчал. Его втолкнули внутрь, зажали с двух сторон тяжелыми плечами.

Дима выдохнул сквозь зубы. Раз за ним приехали лично, а не прислали повестку, значит, отец уже в бешенстве. Значит, мать и брат уже там, в том проклятом загородном доме Ордена, и дело пахнет не просто выговором.

Ехали ровно тридцать минут. Ни пробок, ни лишних поворотов. Особняк выплыл из темноты - тяжелый, спрятанный в лесу, давящий тишиной. Массивные ворота закрылись за машиной с глухим лязгом, отрезая путь назад.

Внутри пахло старым деревом, деньгами и пылью. Роскошь здесь была не для гостей, она была для страха. Пока его вели через холл, в голове Димы сама собой всплыла та дурацкая сказка, которой пугали новичков. О цыганке, которая вымолила у Луны любовь в обмен на первенца. О том, как муж, увидев бледного, нездешнего ребенка, вырезал жене сердце прямо на глазах у сына, а младенца унес в горы, бросив под лунный свет.

Дима дернул углом рта. Бледная кожа. Сын Луны. Какая ирония.

В главном зале уже стоял круг. Пустые лица, тени. В центре ждал Домитор. Легенда, призрак, человек без имени. Говорили, он сам - тот самый брошенный ребенок,сын Луны.

Охранники швырнули Диму в центр круга. Щелкнули цепи, приковывая запястья и лодыжки к кольцам в полу. Железо впилось в кожу. Домитор шагнул из темноты. Черная маска, не отражающая ни блика. В руке — кинжал с рубиновой рукоятью, который казался мокрым от чужой крови.

Он не стал читать долгих проповедей.
Домитор подошел вплотную. Рванул рубаху на груди Димы так, что ткань лопнула с сухим треском.
- Насладись болью, пока можешь, - голос из-под маски звучал без эха. - Скоро ты забудешь, как эт- — чувствовать.

Кинжал вошел под ребра. Боль не была острой - она была абсолютной, выжигая легкие. Дима захрипел, выгибаясь в цепях, но звук застрял в горле.

Домитор не просто резал. Он вскрывал.
Холодные пальцы в  перчатках вошли в рану. Дима почувствовал, как чужая рука сжала его живое, заходящееся в панике сердце.
Рывок.
Тьма.

Дима открыл дверь и замер. Воздух в прихожей стал густым, холодным.

Двое в черном не дали ему даже моргнуть. Молча взяли под локти,  хватка у них была не человеческая, а стальная, как у манекенов. Его дернули к выходу. Черный минивэн стоял прямо у подъезда, носом к дороге, двигатель тихо урчал. Его втолкнули внутрь, зажали с двух сторон тяжелыми плечами.

Дима выдохнул сквозь зубы. Раз за ним приехали лично, а не прислали повестку, значит, отец уже в бешенстве. Значит, мать и брат уже там, в том проклятом загородном доме Ордена, и дело пахнет не просто выговором.

Ехали ровно тридцать минут. Ни пробок, ни лишних поворотов. Особняк выплыл из темноты — тяжелый, спрятанный в лесу, давящий тишиной. Массивные ворота закрылись за машиной с глухим лязгом, отрезая путь назад.

Внутри пахло старым деревом, деньгами и пылью. Роскошь здесь была не для гостей, она была для страха. Пока его вели через холл, в голове Димы сама собой всплыла та дурацкая сказка, которой пугали новичков. О цыганке, которая вымолила у Луны любовь в обмен на первенца. О том, как муж, увидев бледного, нездешнего ребенка, вырезал жене сердце прямо на глазах у сына, а младенца унес в горы, бросив под мертвенный свет.

Дима дернул углом рта. Бледная кожа. Сын Луны. Какая ирония.

В главном зале уже стоял круг. Пустые лица, тени. В центре ждал Домитор. Легенда, призрак, человек без имени. Говорили, он сам — тот самый брошенный ребенок, вечный сын Луны.

Охранники швырнули Диму в центр круга. Щелкнули цепи, приковывая запястья и лодыжки к кольцам в полу. Железо впилось в кожу. Домитор шагнул из темноты. Черная маска, не отражающая ни блика. В руке — кинжал с рубиновой рукоятью, который казался мокрым от чужой крови.

Он не стал читать долгих проповедей.
Домитор подошел вплотную. Рванул рубаху на груди Димы так, что ткань лопнула с сухим треском.
— Насладись болью, пока можешь, — голос из-под маски звучал без эха. — Скоро ты забудешь, как это — чувствовать.

Кинжал вошел под ребра. Боль не была острой — она была абсолютной, выжигая легкие. Дима захрипел, выгибаясь в цепях, но звук застрял в горле.

Домитор не просто резал. Он вскрывал.
Холодные пальцы в латексных перчатках вошли в рану. Дима почувствовал, как чужая рука сжала его живое, заходящееся в панике сердце.
Рывок.
Тьма.

Раздался глухой звук упавшей капли крови -
*кап*
Прощание с привычными ощущениями.
*кап*
Прощание с прежними эмоциями.
*кап*
Прощание с воспоминаниями о любимой девушке.


Вместо живой плоти в грудную клетку втиснули ледяной механизм.
Домитор быстро, грубо, как сапожник, стянул края раны толстыми нитками.

Секунда. Еще одна. Сознание Димы билось в агонии, захлебываясь в химии боли, прежде чем окончательно погаснуть.

Телохранители подхватили обмякшее тело, перекинули на носилки и поволокли вглубь дома — в стерильную белизну операционной, где начнется его новая, вечная жизнь.

Вместо живой плоти в грудную клетку втиснули ледяной механизм.
Домитор быстро, грубо, как сапожник, стянул края раны толстыми нитками.

Секунда. Еще одна. Сознание Димы билось в агонии, захлебываясь в химии боли, прежде чем окончательно погаснуть.

Телохранители подхватили обмякшее тело, перекинули на носилки и поволокли вглубь дома — в стерильную белизну операционной, где начнется его новая, вечная жизнь.