Враг народа. Глава 6

Глава 6. Неласковая Родина.

К концу Великой Отечественной войны, в мае 1945 года,
за пределами СССР, в зоне действий Красной армии и ее
союзников, оказалось около 5 миллионов советских граждан.
В эти 5 миллионов входили “остарбайтеры”, то есть советские
граждане, угнанные на принудительные работы в Германию и
другие страны Европы, военнопленные, оказавшиеся в
концлагерях и спецлагерях, а также пособники нацистского
режима, добровольно поступившие на службу к врагу.
Всю эту людскую массу надо было просеять через сито
СМЕРШа, созданную лично Сталиным контрразведку
“Смерть шпионам”.
В СССР не всех пленных считали предателями.
К предателям относили полицаев, карателей,
зондеркомандовцев, а на основную массу советских
“перемещенных лиц”, включая военнопленных, такой ярлык
не вешался.
Приписываемое Иосифу Сталину выражение:
“У нас нет пленных, у нас есть предатели” - является басней,
сочиненной в 1956 году в писательско-публицистической среде
на волне критики культа личности Сталина.
В уголовном законодательстве СССР не было такого
“преступления”, как “сдача в плен”.
В статье 193 тогдашнего Уголовного Кодекса РСФСР в перечне
воинских преступлений было зафиксировано определение:
“Сдача в плен, не вызванная боевой обстановкой”, что
далеко не синоним понятию “сдача в плен”.
Перемещенных советских граждан, конечно же, беспокоило,
что при возвращении на Родину у них могут быть неприятности
при расследовании их жизни за границей, обстоятельств сдачи
в плен, возможного сотрудничества с нацистами.
Но гораздо больше они боялись, что им не разрешат вернуться
домой.

При помощи Эрика и его друзей-подпольщиков Василий
добрался из Орхуса в Копенгаген и там зарегистрировался
в лагере Кловермаркен, разместившимся на заброшенном
аэродроме на острове Амагер.
Огромные пустующие ангары для самолетов и прилегающие
территории были оперативно переоборудованы под бараки.
Лагерь делился на национальные зоны, и советский сектор
здесь был одним из самых организованных и охраняемых.
Снабжение советских граждан шло по линии британских
властей и советских репатриационных миссий.
Пищевой рацион старались приравнивать к нормам тыловых
частей Красной армии. В него входили хлеб, крупы, консервы и
овощи. Местные жители охотно делились с советскими людьми
молоком, свежим хлебом и одеждой.
В лагере был установлен строгий внутренний порядок.
Быт был подчинен идее скорого возвращения на родину.
Прикомандированные советские офицеры связи
организовывали лекции, читали советские газеты и убеждали,
что “Родина простила и ждет всех”.
Через месяц на борту теплохода “Поларис” Василий,
в составе группы таких же как он, “перемещенных граждан”,
прибыл из Копенгагена в Ленинград, где в фильтрационном
лагере с ним “плотно поработал” СМЕРШ.
Майор НКВД, допрашивавший Василия, задавал вопросы
строго по методичке и требовал четких ответов:
- Когда и при каких обстоятельствах попал в плен?
- В сентябре 1941 года при выходе из окружения под Лугой.
- Сдача была добровольной?
- Нет. Вынужденной.
- Ты был ранен или контужен?
- Нет, но изнурен до полусмерти многодневным выходом
из плена.
- Почему не застрелился?
- Нечем было. Гранаты мы израсходовали для подрыва техники,
чтобы она не досталась врагу, а оружие нам, как вспомогательному
ремонтному подразделению, не полагалось по штатному расписанию.
- В каких лагерях находился?
- Пересылочный лагерь Дулаг-320 под Лугой и Шталаг-304 “Цайтхайн” в Саксонии.
- Занимал ли должности старосты барака или капо?
- Нет.
- Выдавал ли политруков и коммунистов?
- Нет.
- Какие работы выполнял?
- Работал уборщиком территории.
- Подписывал ли воззвания против СССР?
- Нет.
- Вступал ли в Русскую освободительную армию или другие
антисоветские или фашистские формирования?
- Нет.
- Где находился после лагеря “Цайтхайн”?
- На ферме Хойбьерг в городе Орхус, Дания.
- Какие работы выполнял?
- Те, что требовал хозяин фермы: убирал коровник, косил траву,
кормил скот, ремонтировал утварь.
- Получал ли зарплату за свой труд?
- Нет. Работал за еду.
Выслушав и тщательно зарегистрировав все ответы Василия,
контрразведчик пристально посмотрел на него и задал
последний вопрос:
- Есть ли какие-либо факты или документы, смягчающие твою
вину?
Василий передал ему письмо от Датского Сопротивления и
газету “Aarhus Ekko” со статьей о спасении евреев в Орхусе.
Бегло просмотрев их и поняв, что потребуется переводчик с
датского, майор вложил документы в папку с делом Крутова В.П.
и резко захлопнул ее.
В тишине кабинета этот звук прозвучал как ружейный затвор.
Потом СМЕРШовец встал из-за стола, подошел к окну и, глядя
на серый дождь за окном, закурил.
Через несколько долгих, как вечность, минут, он повернулся
к Василию и ровным, лишенным всяких эмоций голосом
отчеканил:
- Твоя невиновность, бывший старший сержант, под большим
вопросом. Направляешься в изолятор НКВД в Подольске сроком
на два месяца. За это время мы сделаем официальный запрос
в Датское Сопротивление и сверим твои показания с архивами
вермахта, которые наши коллеги сейчас везут из Берлина.
Если не врал - вернешься домой. Если найдем хоть одну подпись на
немецких бланках - пойдешь по статье 58-1б - за измену Родине.
Кнопкой настольного звонка майор вызвал начальника учетно-
распределительного отдела с конвоем и отдал распоряжение:
- До конца дня отправить гражданина Крутова в специзолятор
в городе Подольск.

Вердикт СМЕРШа Василий принял без отчаяния и без жалости к
себе, а со смирением, что дало ему силу духа, радость и
спокойствие души.
Пока сидел в изоляторе, сочинил сказку.

Сказка о военнопленном.
“Жил-был солдат. Очень он любил свою Родину, потому и
пошел в солдаты.
Во время войны был он ранен и попал в плен.
Заперли его в высокой каменной башне, которую день и ночь
охраняли стражники.
Тяжело было солдату в неволе, но он не унывал. При помощи
утаенного от врагов складного ножа смастерил из кусочка
деревяшки маленькую дудочку и стал играть на ней.
А музыка, что лилась из той дудочки, оказалась не простой,
а волшебной - в ней слышался шум родных берез, пение
вольных птиц и шепот полевых трав, и вселяла она в людей мир и
любовь.
Потеплели черствые сердца стражников, открыли они темницу
и выпустили солдата на свободу.
Вернулся служивый в родные края, а земляки его и
спрашивают:
- Ну как там на войне, брат?
И ответил им солдат:
- На войне сначала надеешься, что все у нас будет хорошо,
потом, что врагу будет хуже, чем нам, затем, что врагу будет не
лучше, чем нам, а, в конце концов, оказывается, что плохо и
врагу, и нам.
Но не воевать за Родину нельзя - потеряешь честь и свободу!”

Через два месяца из-за отсутствия каких-либо
компрометирующих документов и благодаря официальному
подтверждению о сотрудничестве с Датским Сопротивлением,
отпустили Василия домой, выдав предписание по прибытии в
Череповец встать на учет в местном органе НКВД для получения
вида на жительство.
Двое суток добирался Василий из Подольска до Череповца.
Ехал на крышах товарных поездов, в кузовах и на подножках попутных машин,
шел пешком по разбитым непогодой дорогам.
Нет, не шел - летел на крыльях любви и надежды!
До родного дома добрался за полночь.
Долго стучался в дверь, пытаясь разбудить домашних.
Наконец раздался заспанный, но грозный мужской голос:
- Кто там? Чего надо?
- Наверно, кого-то подселили, - подумал Василий и громко
выкрикнул:
- Старший сержант Крутов, жил здесь до войны.
За дверью послышался женский вскрик, топот босых ног по
деревянному полу, дверь распахнулась и в ее проеме Василий
увидел испуганных Прасковью и Нину в ночных рубашках.
- Васенька! Папка! - одновременно закричали они и
набросились на Василия.
Нина уткнулась лицом ему в живот, повторяя безостановочно:
- Папка, живой!
Прасковья же встала перед мужем на колени, прижалась к
его ноге и заплакала.
Василий тоже опустился на колени, обнял жену и дочь и, целуя
их в головы, спросил:
- А где же Бориска, Наденька и Валюша? Спят?
- Спят Васенька… Уж третий год, как спят смертным сном….
Сгорели от дифтерита, - отрешенно сказала выплакавшая свое
горе Прасковья.
Теперь же, делясь своим горем с мужем и понимая, какое
потрясение он переживает, она крепко сжала его руку и
ободрила:
- Слава Богу, Ниночка выжила. Есть ради кого жить.
Василий уткнулся в плечо жены и беззвучно зарыдал.
Тут из темного угла комнаты в круг рассеянного света от
зеленого абажура, вышел босоногий капитан в галифе и
кителе на голое тело.
- Капитан интендантской службы Иван Додин, - представился
офицер.
Холодок внезапной догадки пробежал по Васиной спине.
Наступила тишина, такая же, как тогда в 1941 году в лесу под
Лугой, когда их окружили фашисты, и часы Времени вновь
остановились…
Безмолвие нарушила пронзительная трель разбуженного
людьми сверчка, а потом Ниночка,
встретившись своими лучистыми синим глазами со снулыми
серыми глазами отца затараторила:
- Папа, знай, дядя Ваня очень хороший человек. Когда мы все
болели он приносил нам лекарства и еду…
- А еще он научил меня немецкой песенке.
“O du lieber Augustin, Augustin, Augustin, O du lieber Augustin,
alles ist hin.” - спела бойкая девчушка.
- Эта песенка спасла меня от дифтерита, как когда-то и самого Августина
во время Великой чумы в Вене…
- Дядя Ваня помог похоронить Валю, Надю и Борю. Он никогда не обижал маму,
а мне всегда приносил гостинцы…
- Папуля, мы ведь думали, что ты погиб, поэтому и взяли к себе
дядю Ваню. Но теперь-то мы заживем все вместе - дружно и
весело, правда?
Василий встал, поцеловал Нину в светло-русые косы,
посмотрел на скорбно молчащую Прасковью и подумал:
- Как я могу судить ee, похоронившую меня четыре года назад и
выбравшую жизнь ради жизни дочери, если сам я выбрал жизнь
в неволе и бесчестии, ради возвращения к ней и детям?
Не то, что говорить - дышать Василию было трудно, но он все
же хрипло спросил жену:
– Одно слово… Только одно… Я или он?
Прасковья с укоризной выдохнула:
– Ну что за вопрос? Конечно, ты.
Потом повернулась к капитану, поклонилась ему в пояс и
сказала:
- Прости ты меня, Иван, но Вася - моя любовь и судьба.
Спасибо тебе за все, что сделал ты для нас и не держи зла на меня.
Иван Додин был настоящим мужчиной и офицером и умел
держать удар.
Прасковья сделала свой выбор и он был вынужден принять его.
Капитан спокойно оделся, аккуратно сложил свои вещи в
фибровый чемодан и, уже стоя на пороге, сказал:
- Прасковья, Ниночка…. Вы для меня - родные люди. Больше
никого у меня нет на этом свете…. Василий, позволь мне хоть
иногда навещать вас?
Все посмотрели на Василия, ведь решение нужно было
принимать ему.
Немного подумав, тот ответил:
- Спасибо тебе, Иван, за заботу о моей семье, за ее спасение и
за желание быть нашим другом. Но давай поступим так:
сначала мы с Прасковьей восстановим границы своей семьи и
установим в ней мир и порядок, а потом будет видно.
- Идет, - грустно улыбнувшись, согласился Додин.
Василию стало жалко Ивана и он предложил: -
Завтра у нас соберутся родные и близкие. Ну и ты приходи.
Посидим, выпьем, поговорим.
- Добро. Приду. С меня магарыч, - пообещал капитан-интендант
и исчез за порогом.

На следующий день к Крутовым пришли: двоюродный брат
Прасковьи вдовец Василий Щелоков, работник местной
прокуратуры, бывший сослуживец по работе на судоремонтном
заводе Виктор Кимреев и два соседа по дому - пенсионер Петр
Полосухин и инвалид труда Федор Кондрашкин, с которыми
у Василия сложились дружеские отношения.
Василий, бывало, частенько поминал обоих соседей, поучая
своих детей.
Если он хотел кого-то из них похвалить, то торжественно
напутствовал:
- Не посрами семью Полосухиных!
А если усмирить, то категорично заявлял:
- У нас не у Кондрашкиных, за столом не пукнешь!
Пришел и Иван Додин и принес по тем временам целое
состояние: три бутылки “Московской” водки, кольцо
полукопченой “Краковской” колбасы, две банки свиной тушенки,
а еще плитку трофейного немецкого шоколада для Ниночки.
Нажарили большую сковородку картошки с луком, выставили
на стол миски с квашеной капустой, солеными огурцами и
грибами и получился пир на весь мир.
Начали праздновать и поднимать тосты.
Первый - за здоровье великого Сталина!
Второй - за Победу над врагом!
Третий (не чокаясь) - за погибших и умерших.
Четвертый - за Васино возвращение.
Пятый - за все хорошее.
Ну а дальше - просто чокались, пили, говорили про войну,
плен, концлагерь и пели под Васину гармошку:
“Эх, дороги… Пыль да туман
Холода, тревоги да степной бурьян
Знать не можешь доли своей
Может, крылья сложишь посреди степей…
А дорога дальше мчится, пылится, клубится,
А кругом земля дымится, чужая земля…”

Потом кто-то, уже и не вспомнишь кто, попросил Васю
рассказать про жизнь в Дании.
К сожалению, наш герой не последовал примеру одного
мудрого человека, который однажды, когда его спросили о
чем-то личном, ничего не сказал, ведь времена были опасные,
да и собеседники ненадежные…
А вот Вася оказался доверчивым. Махнув залпом очередную
рюмку водки, он опрометчиво сказал:
- В Дании тоже не сладко от фашистов, однако хозяйство ведется
аккуратно и чисто, а дороги там, даже к коровникам,
асфальтированные, не то что у нас в Череповце - земляные.
Через день после той “душевной” встречи за Василием
пришли люди в фуражках с васильковым околышем, посадили
в черный воронок и увезли в неизвестном направлении.


Рецензии