Здесь

Когда я остановился на пороге этой комнаты, Марта взяла меня за плечо и сказала: говорите.
Я стоял в пальто, и комната была перечёркнута. Белые нити, десятки, натянутые от стены к стене, от косяка к спинке стула, от карниза к ножке стола, на разной высоте и с разной силой: одни провисали, другие звенели, если задеть. Пройти можно было боком, медленно, осторожно.
— Идите, — сказала она. — И говорите.
Я сделал шаг. Нить легла поперёк живота, вторая по бедру, третья прошла по плечу и осталась, натянувшись. Я сказал первое, что подвернулось:
— Хлеб.
Она шла за мной вплотную и трогала отведённые нити, отводя и отпуская их двумя пальцами; каждая возвращалась на место со слабым стоном, и я слышал этот стон в том месте тела, где прошла её рука. На меня она не смотрела.
— Ещё.
— Улица. — Нить у виска.
— Ещё.
— Сад. — Провисшая, у колена.
— Ещё.
— Сестра.
Она остановила меня, взяла за плечи и развернула. Отсюда всё было иначе. Та же комната, те же нити, а «хлеб» упирался в стену в двух вершках от угла и был хлебом, который носят домой по лестнице; «сад» висел за печкой, и в тот сад не ходили.
— Повторите.
— Что повторить?
— Всё. Отсюда.
Я повторил. Хлеб. Улица. Сад. Сестра. Вышло другое, и я не старался. Слова стояли на новых местах и тянули к себе другое: хлеб тянул к другой двери, улица к мосту, сад к тому, чего у нас никогда не было.
— Вот, — сказала Марта. — Теперь слышно, где вы.
Из задней комнаты вышел Кель. Худой, шёл сквозь нити, не задевая их; они расходились перед ним и сходились за спиной, и он этого будто не замечал. Постоял, послушал.
— «Хлеб» у него от угла, — сказал он Марте. — Уже было.
Она кивнула. Мне: — Это значит, что вы принесли место, куда его кладут. Хлеб вы не принесли. Место у вас краденое, у Келя.
Кель сел на подоконник и смотрел, как я путаюсь.
С тех пор я приходил по вечерам. Квартира была четырёхкомнатная, и дальше второй меня не пускали; в третьей и четвёртой нити висели так густо, что оттуда тянуло сквозняком, как из открытого окна. Марта водила меня по первой и по второй комнате, и я говорил. Иногда она просила сказать её имя и не отпускала с места, пока я не скажу так, чтобы имя стояло там, где сказано.
— Марта, — говорил я от печки, и это была женщина, умеющая закрыть дверь.
— Марта, — от окна, и это была та, что не оборачивается.
— Марта, — в двух пядях от неё, и тут уже ничего нельзя было поделать: имя выходило с просьбой.
— Ещё раз.
Я говорил ещё раз. Она стояла, опустив глаза, и ничего не отвечала, и это было хуже ответа.
Она знала моё следующее слово заранее. Говорила «скажите» — и я говорил именно то, что уже лежало у неё в руке, и каждый раз это было унизительно и хорошо. Один раз я попробовал её обмануть: собрался сказать «море», а сказал «горе», и она приняла «горе» без поправки, будто море было бы хуже. Другой раз я промолчал. Она подождала, потом отпустила нить и сказала: — Молчание у вас от двери.
Дома я стал замечать за собой, что перед каждым словом встаю на определённое место. У пекарни отошёл к тумбе, чтобы сказать «свежий». На лестнице поздоровался с соседом со второго ровно на той высоте, где это слово стояло. Названия вещей выветривались, оставались их расстояния. Женщина с ведром у ворот спросила, не пьян ли я, потому что я долго стоял и мерил шагами угол дома. Я принёс в квартиру булку и не смог сказать, что принёс, пока не отнёс её к плите.
— Это, — сказал я.
Кель засмеялся.
Ночью, когда нити уже лежали на полу, Марта заставляла меня ходить по ним в темноте и называть то, чего не было в комнате. Я называл людей, которых помнил плохо, и они вставали по местам, и некоторые из них оказывались ближе к Марте, чем я. Хозяйка снизу била шваброй в потолок. Кель выходил и говорил: — Пора. — И стоял, пока я одевался, и провожал до двери, чтобы я не задержался в передней. Во сне он разговаривал отношениями: «это как за печкой, только ниже».
За всё это время Марта ни разу не оступилась. Я думал — привычка. Потом стал смотреть: под ноги она не глядела вовсе, и нити расходились перед ней, как перед Келем. Она знала комнату наизусть, а наизусть — это когда уже не видишь, но идёшь правильно.
— Встаньте в нити, — сказал я.
— Нити для тех, кто не знает, куда ступит.
— Встаньте.
Она не встала. Неделю не вставала, две, и всё это время водила меня, и я стал говорить лучше Келя, и Кель возненавидел меня: задевал локтем, когда проходил, один раз вылил на моё пальто воду и сказал, что нечаянно.
Я взял её за пояс.
Она была тяжелее, чем казалась, и сразу упёрлась. Я потянул. Она схватилась за косяк. Я разжал её пальцы по одному и повёл.
Она шла боком, бранилась шёпотом; нити ложились на неё туже, чем на меня, — она была ниже, и в ней было больше изгибов, и каждая нить находила изгиб. Я чувствовал их через неё. Она вырывалась, а я держал и говорил за неё: от печки — «дверь», от окна — «не оборачивайся», у стола — «пусти».
— Скажи «здесь», — сказал я ей на ухо.
Она молчала.
— Скажи.
— Здесь, — сказала она.
И «здесь» не встало никуда. Я провёл её два шага: «здесь» потянулось за ней, как пришитое. Ещё два — не отстало. Я отпустил пояс, и «здесь» осталось висеть там, где она стояла, и она стояла в нём.
— Здесь, — сказала она тише.
Потом: — Холодно. — Потом: — Довольно.
Комната обмякла. Нити разом потеряли натяжение, провисли, некоторые легли на пол и на мебель, одна сползла с карниза. Слышно было, как в четвёртой комнате они падают друг на друга.
Кель стоял в дверях.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь просто комната.
Марта села на пол и потянула к себе через колено одну из упавших нитей, словно всё ещё что-то в ней держала.
Я вышел на лестничную площадку, не взяв пальто. Внизу не позвали. Я пошёл наверх, на этаж выше, где на площадке с прошлого ремонта лежали доски. Верхняя ходила под ногой. Я поддел её железным наконечником от перил и оторвал.
Под доской дранка, за дранкой штукатурка, за штукатуркой потолок. Я ударил ещё раз, посыпалась пыль.
Снизу, через дыру, сказали: — Здесь.
Я не разобрал, кому это сказали. Взялся за следующую доску.


Рецензии