Про Пармёна и Новый год. 2026

Рассказ из книги «Про Пармёна и прочие обстоятельства»


– Русский человек должен любить салат "Оливье", понимаешь? – говорил Пармён Савелич своему коту, очищая складным ножичком вареную морковку, – Обязан любить! Ведь в нем все вкусно, как по отдельности, так и в комбинированном классическом, или чуть своевольном виде.

Говорил, а сам нарезал соломкой морковь, а затем кубиками начал ее формировать. А кот слушал. Лизал переднюю лапу и затем ею расчесывал усы и ресницы на умной морде, задевая внимательные уши, и как бы настраивая их на лучшее восприятие хозяйского монолога. Однако глаз не сводил с батона ветчины, перевязанного грубым шпагатом, и, кажется, незаметно принюхивался.
Тем временем Пармён Савелич стукнул вареное яичко о край эмалированной миски, стал чистить. Полетела керамическими брызгами шелуха на деревянный пол и цветастый застиранный половичок. На столе собирались чищенные яички одно к одному, блестящими ассиметричными ядрами украшая кулинарное поле битвы. Пармён ловко взмахнул ножом и брызнуло ярко-желтое солнце крутого желтка на разделочную досочку, и стали крошиться яйца в размер морковных кубиков одно за другим.

– Сколько говорено о пользе и питательности простого куриного яйца, ась? – продолжил лекцию Пармён, – Ведь забывают люди, что источник жизни в самой жизни, а радости ее – в достатке духовного богатства. Добрых людей на Руси много от того, что молоко ести любим, да яички куриные. От первого, от молока то бишь, весь зверь живым становится с измальства, а из второго – птица всякая родится! Мы не то что папуасы, что для здоровия своего сердца убиенных животных сырыми в пищевод заталкивают, сморкаясь и плача от отвращения. У нас иначе все! Молочка выпил – и на покос, яичко скушал – воды принеси в дом… А лечения? Чирей какой выгнать на заду, али нос прогреть от соплей – все куриным яйцом. А закусь! А салаты!…

Говорил Пармён, а сам уже за картофелину вареную в мундире схватился, и тоненькую кожицу ногтем поддевая, очищал её, круглую. Глазки выковыривал аккуратно, затем строгать на кубики покрупнее морковных стал.
Булькал бульон на газовой плите. Пахло преддверием нового года. Запарились оконца тесной кухоньки и пропала за испариной этой вечерняя пурга. Настала камерность и уют. В этой размеренности и жаре упрел Пармён. Утерев ручищу о штанину стал он убирать со лба пот, и прилизывать волосья к макушке. Пыхтя и шумно выдыхая, Пармён Савелич перекинулся через стол и форточку приоткрыл чуть, впустив зиму, и  продолжил свою работу и лекцию:
– Русскому человеку салат "Оливье" – это и первое, и второе, и канпот, если нужно! Квасу ледяного с погреба туда влей и будет тебе окрошка, что для жары вещь необходимая! Горячие щи хлебать на покосе с ума сойдешь в одночасье! – Пармён взял из миски соленого огурца-красавца и ножом по боку полоснул его вдоль.
– Утоляя голод, салат этот насыщает душу праздничными фанфарами и уважением к кулинарному искусству, а коли не рад гость салату "Оливье" – считай не русских кровей он, а цыганин какой, Господи прости, – и перекрестился.
– Самое же время для этого салата… – тут Пармён Савелич на кота отвлекся: тот отвернулся и внимание свое вперил в запотевшее окошко, застыв так. По стеклу там и сям начали стекать стыдливые слезинки, превращаясь в стремящиеся к раме ручейки в миниатюре и оголяя черную прозрачность новогоднего вечера. На дворе дунул ветер чуть сильней, скрипнула фортка, скозняка напустив в кухню.
– Кссс! – цыкнул Пармён на кота! Тот, отреагировав на звук, занял исходное положение, как бы давая понять, что готов продолжить слушать.
Пармён Савелич развернул ириску, сунул за щеку и продолжал с чуть искаженной дикцией:
– Самое время для этого питательного и удивительного салата – новогодняя ночь, и святки в целом. Русскому человеку, повидавшему всякого за год, очень кушать хочется к святкам! Праздника ему подавай, колядки и веселье чтоб. А вот апосля колядок выпить да закусить чем-нибудь крайне вкусным, чтобы снова на двор идти хотелось, по гостям случайным шлындать да морду морозить улицей. И как тут обойтись без такого рода питательной закуски? Огурец он что? – На этом слове Пармён Савелич докрошил огурца, его попку с хвостиком в рот сунул, к истлевшей ириске. – Огурец он суть – вода с солью! И пользы для живота от него в ночном загуле – никакой! Хоть хлебом его, хоть картошинкой вареной, но зажуй, будь мил!..
И дальше он забубнил сам себе что-то под нос, нарезая второй огурец и мыча "Let it snow" Синатры.

Зима быстро освоилась на кухне: сквозняк из форточки шмыгнул под рубаху и подморозил пузцо, пустив мурашей. Торчащий из дырявого тапочка большой палец тоже ощутил прохладу. Где-то за двором завыл в тон метелице соседский собака Борис, и повеяло из маленького оконца в кухню какой-то тоской. В паузах, когда собака Борис набирал в свои псиные легкие воздуху, слышно было, как песню его подхватывают гудящие провода. Кот надулся шаром, ощетинив бока и загривок, и во взгляде его появилось недовольство, а в туловище порыв и намерение уйти в комнаты, ближе к печи. Пресекая это действо, Пармён Савелич привычно перекинулся через стол и хлопнул окошком, вновь возведя шаткий барьер от зимы. Коту пальцем погрозил: – Сиди и вникай! Шаблаешься со всякой швалью по садам мерзлым да катухам соседским! Воспитания никакого! Кот от этих слов смиренно зажмурился и замер так.

– Вот я, к примеру, – стал говорить Пармён, срезая с ветчины оболочку и путаясь в шпагате, – Воспитания и манер очень даже приличных, несмотря на внешнюю свою дикость: руки о себя вытираю только в одиночестве, сморкаться в кулак али лишний воздух пускать при всех - это ни-ни! Изыскан я в воспитании, и изящен чрезмерно для нашего сельца!

Сжевал ветчинный край, причмокивая оценивал вкус. Удовлетворенный стал шинковать ветчину на квадратные мягкие подушечки. Кот, оживленный запахом, вопросительно вытянул шею и стал приглядываться, щурясь. Пармён сожителя конечно же угостил. Кот запрокинул уши назад и стал поглощать ветчину неистово мурлыча. Пармён пригладил бороду, довольный, и продолжил приготовление. Ссыпал ветчинное крошево к нарезанным отваренным овощам. Ярко заиграл в тазике калейдоскоп салатной заготовки… Тут Пармёну показалось, что сквозняк как будто бы взыграл с новой силой. Обернулся – так и есть: дверь в избу открыта, а на пороге Савелий Савелич, братец родный.


**********

Стоит в дверях красный, как рак, зипун нараспашку, пуговица вырвана с мясом, а на голове оторванный капюшон от женской куртки. В одной руке полштофа, в другой четвертинка пряника печатного, и между пальцев еще петушки сахарные натыканы, на манер Фредди Крюгера. На широких штанах красного бархата налипло снегу выше валенок. Явно блукал где-то по садам, либо совсем с пути сбившись околицей брёл безо всякой дороги. Савелий  тяжко дышал, фыркал и моргал как конь, попавший в чужой загон.

Вдохнув глубже обычного стал он говорить:
«Я ей ведь сразу, ещё по осени сказал, что как и в ентот год буду Дед;м Морозом наряжаться! И вот, значится, нынче отобедали, я посидел-посидел, да и провожать год уходящий начал. По телевизору Лукашин опьянел в бане до беспамятства – пора и мне, думаю, собираться! Достал с шифоньеры шапку свою красную, портки нацепил уже, нос раскрасил свекольным огрызком. Неси, Сонька, говорю, пальто с меховой оторочкой из молочной ярки! Дед;м Морозом стану рядиться сейчас прямо, настроение праздничное…».

Стоит тут сделать отступление и пояснение. Дело в том, что брат Пармён Савелича горькую пил только два или три раза в году. Но пил неистово! Пил все, что горело, пенилось, не замерзало, веселило и заставляло волосья на голове спутываться до колтунов.

Меж тем Савелий Савелич продолжал:
– У ней, понятное дело, как у приличной жены, на плите все кипит, в печи чугунок с мясом т;мится, сама в сенцах пол моет, и тут я, значится, пальто требую. А она встает в рост, лобик потный утерла свой, тряпку о пол кинула, как тарелку на счастье, и говорит мне: «Ты, Савелий, пульт от телевизора возьми, сядь в креслу, и сиди в тепле. Никакой ты Дед Мороз в этом году не будешь!»

А я, представь, брат, слова вымолвить в ответ не могу – так ошалел! Стою в одном валенке, чуть не плача. Снимаю шапку и как на паперти тяну к ней, а она как даст по руке мне! Шапка нарядная моя култыхнулась в ведро с поломойной водой, и  непригодной стала для праздника!  И вот стою я, Пармён, стою я и думаю – как же так? Ведь теперича все село так и останется по домам сидеть, свет жечь, да шампанскую с водкой пить. В телевизоры все вставят свои глаза грешные и будут моргать в чистеньких комнатках, всецело уподобаясь городскому жителю, что никакого счастья от природы не имеет! А у нас ведь елка у магазина стоит, всякой утварью увешенная, нарядная...

Все время, пока Савелий Савелич изливал душу, входная дверь оставалась открытой. За спиной у него бесилась метелью стужа, и летящий снег мельтешил, красиво искрясь на свету. Подвывание собаки Бориса на фоне придавало происходящему гоголевский флер ночи перед рождеством. За время своего монолога Савелий не раз приложился к штофу и изрядно "похорошел": свекольный нос стал светиться, глаза оттаяли. Чтобы не застудить сенцы окончательно, Пармён за ремень втянул брата внутрь и захлопнул за ним дверь. Савелий Савелич, теребонькая выдранную с мясом пуговицу, продолжал: «Распустил я их тут всех! С завтрева лютовать начну – Николашка с Сонькой от бани до клуба бегать от меня будут! Сучье мясо!.. Р;дный сын!..
Пармён Савелич внезапно перебил тираду, спросив сипло: – Майонез у тебя есть? Я купить забыл...

**********

Доварилось на кухне мясо. Пармён Савелич достал его из кастрюльки большими щипцами и стал терзать его чуть не на волокна, как того требовал рецепт. Брат сидел за столом напротив и гладил кота. Кот в ответ гладил своей головой ладонь Савелия. Стрелки настенных часов будто увязли в киселе воздуха кухни и никак не хотели переваливать за девятый час. В налитых стаканах выветривался из зубровки спирт, вмешивая свои летучие флюиды в новогоднюю атмосферу. Медленно, но неминуемо близился праздник. Братья составляли план по добыче майонеза из цепких лап Соньки, жены Савелия Савелича.

Нарезанное мясо грохнулось в салатный тазик, к остальному крошеву. Во след за ним, из стеклянной банки зеленой ватагой выкатился зеленый горошек. Подпрыгивая рассыпался он поверх, будто заводя знакомство с остальными ингредиентами. Оставалось только покрыть их всех майонезным одеялом и, размешав, дать немного настояться.
Выпили, закусив не заправленным салатом.

Потолковали о былом. О детстве их с Пармёном, поделенным пополам, про вечные их споры и примирения, про карусель деревянную на мельнице, про цыган, что табун лошадей колхозных за собой увлекли. Вспомнили и всех, кто встречает этот новый год на кладбище… Выпивали за них не чокаясь, за каждого по отдельности и вместе.

Стукнули в избе часы десять раз. Засобирался Пармён за майонезом, сам Савелий идти наотрез отказался. Но для начала решил дом подтопить, чтобы не простыл. Достал из запечек черное от угольной пыли ведерко, черпанул оттуда совком раз пять, зная, что так жара хватит до самого утра. Благодарно загудела печка. Признаться, Пармён побаивался ее. Чудилась она ему однажды во сне живым организмом: стояла на своем месте, но шевелилась, как жирная гусеница, и должен был Пармён ее постоянно кормить. И снилось, что кормить Печь было совсем нечем, и она сожрала Пармёна! Как был в труселях и носках с оленями – полностью поглотила она его и стала перемалывать, горячим жаревом нутра своего обжигая… на том он и подскочил с кровати в ужасе. Вот и сейчас, подкидывая уголь, торопился Пармён, и боязливо поскорей закрывал вьюшку. А у самого сердце колотилось, словно когда из темноты в дом возвращаешься, и кажется, что за спиной сама Тьма материализуется и норовит ухватить тебя и уволочь навсегда. Испытывая все эти чувства Пармён Савелич с гвоздя схватил треух дубленый, тяжеленный тулуп на масштабные свои плечи взвалил и вышел хмельной и засупоненный в темную зиму.

Уговор с братом держали простой — Новый год встречать надобно на площади у магазина, возле елки. Всем вместе! Пармён заберёт майонез, заправит Оливье по возвращению домой, и принесет к месту. А Савелий в это время пойдет к Лаврентьевым, и у них заберет гармошку, прихватив по пути всех, кто на звуки музыки осмелится высунуть нос во двор.

Выйдя из дома разошлись по большаку в разные стороны. Пармён через несколько метров обернулся было, справиться как там братец, но снег уже съел его силуэт, и лишь в звуках вьюги чуть слышно скрипели его подмороженные шаги. Каким-то парадоксальным образом вышло так, что оба шли против ветра, либо казалось обоим так, и каждый радовался, что назад пойдет с бо;льшим комфортом. Безо всяких приключений, монотонно шагая под вой ветра, добрался Пармён до дома Савелия.

Калитка скрипнула протяжно. Тронул ручку дверную в дом – открыто. Вошел в темные сени, и, задев рядок обуви, беззвучно выругался. Приоткрыл тихонько дверь, оттуда шарахнуло в нос ароматным новогодним бытом. Промеж ног тут же прошмыгнул на волю хозяйский кот, словно от беса бросившись из дома в метельную ночь – напугал, прохиндей! Пармён шагнул в темный коридорчик, где-то слева гудел на полную холодильник. Из залы было слышно, как по телевизору кто-то кривляется и смеется на всю страну, как умалишенный. Пармён хмыкнул в усы и открыл дверцу холодильника. Ярко осветились прикрытые фольгой салатники, тарелочки с маслинами и опятами и пиала с рыбой под маринадом. Пармён сглотнул слюну и представил накрытый стол, ломящийся от изобилия разносолами: винегрет на нём танцевал вальс с соленой семгой, гренка рыжая макала себя в немыслимые соуса, там было вино, говорящее тост с горным акцентом и сверкали боками пузатые бокалы.
И всю эту вакханалию Пармён мог потрогать, попробовать на зуб и при желании даже забрать с собой! В принципе он так и порешил. Взяв с дверцы майонез и припрятав его в карман тулупа, он стащил с головы шапку, положил ее на пол и стал составлять в нее все блюда и миски, подходящие по размеру. Набив шапку провиантом, Пармён поднял ее за уши, как за ручки, и ногой аккуратно притворил дверцу холодильника. Внезапно в коридорчике зажегся свет. Пармён дернулся, и обернувшись увидел невестку, Соньку. Скрестив руки на груди она стояла широко расставив ноги, как боцман сухогруза, севшего на мель.
Пармён оробел было, однако, включив второе дыхание, молча пошел на выход вместе с шапкой. Сонька протянула руку, и так же молча изъяла из шапки неустойчивую селедочницу и плошку с чем-то маринованным. Пармён не стал сопротивляться, толкнул коленом дверь, и, задержавшись на миг, буркнул куда-то за спину: "С наступающим…".  В открытую дверь прошмыгнул в дом нагулявшийся хозяйский кот. Пармён торопясь захрустел снегом, шагая к дороге, и не оборачиваясь.

**********

Без шапки, конечно, было холодно. Неся ее, нагруженную, в руках, Пармён дребезжал салатниками и замерзшими ушами как святочными бубенчиками.

Войдя в свой дом торопливо стал оттирать уши, глядя на часы – через каких-то полчаса обе стрелки возвысятся к абсолюту северного полюса и наступит новый год. Торопясь он выдавил в салат пачку майонеза, и деревянной ложкой размешал хорошенько. Налил беленькой, и выпил, закусив, наконец, готовым салатом своей мечты… И заискрился мир вокруг! По коже пробежала гастрономическая судорога и непослушный язык непроизвольно зачавкал. Волшебный момент, по своей сути. Божественная какофония вкусов, забирающая в небытие остатки разума. Это был вкус Истины, ради которой придумали майонез...

Почмокав, стал собирать закуски к путешествию в Новый год. Составив все емкости в огромный пакет и водрузил, на детские санки. По карманам рассовал засургученные бутыли, отварную картошку, вместе с мундиром, затирушки на сале и хлеб ломтями. Вышел полностью укомплектованный, навстречу празднику!

На подходах к проулку стали слышны куражные звуки гармошки. Сразу за домом тщедушного краеведа Осипова Пармёну открылась площадь перед магазином, где на ледяной скамейке автобусной остановки в одиночестве сидел Савелий Савелич, и играл на гармошке "Одинокую ветку сирени". Савелий увидел Пармёна и перестал играть, вставая навстречу. За спиной у Савелия оказался приклеенный к стене остановки облезлый плакат «Твой родной край». На плакате был нарисован хлебороб в майке, в окружении зрелых женщин и пшеницы. У всех селянок были дорисованы маркером соски, у хлебороба – гитлеровские усики. В двух шагах от Савелия горели поломанные экспромтом деревянные ящики

Природа одумалась под новый год: снег закончился совсем, в ночном небе организовался яркий месяц. На бледно освещенной лавочке изобилием пестрил накрытый "стол". На нем салатники переливались отблесками огня и в их хрустальных узорах множился костер. На саночки, чуть утопленные в сугробе, приспособили бутыли и рюмки – чистой воды передвижной бар. Теплело на душе с каждой минутой. Савелий Савелич доиграл "Last Cristmass", молча помянули Джорджа Майкла.

Без пяти двенадцать откуда-то из сугроба выкатился, прихрамывая, улыбающийся краевед Осипов. Набрякшие веки выдавали в его тщедушном организме изрядное количество алкоголя. "С наступа-а-ающим" – сказал Осипов еще издалека. "С наступа-а-а-ющим" – повторил он несколько шагов спустя, доставая из кармана открытую банку с рыбными консервами. Одет он был неподобающе погоде: пальто, невыразительная шапка-петушок, кеды. И на плечах домотканый половичок... в общем пахнущий шпротами прибалт.

Выпили, торопясь да радостно налили вновь. Савелий Савелич заиграл на гармошке вступление из КВН… Идя на звуки своей гармошки на дороге показался Ленька Лаврентьев. У него в руках рокотал бумбокс, говорящий голосом Президента. За Лаврентьевым шлёпали Николашка с Сонькой. С другой стороны дороги шла, лузгая семечки, Лидия. Не ней, поверх полушубка, крест-накрест был повязан невероятных размеров пуховый платок. В одной руке она держала конское седло, во второй – початую бутылку шампанского. Из динамиков бумбокса Кремль начал звенеть курантами. К третьему удару мелкими шажочками до костра добралась соседка Раиса Саввична. Она привела на поводке собаку Бориса, который усевшись на зад, стал подрагивать отмороженными ляжками, и, принюхиваясь, щуриться на огонь.
Ленька Лаврентьев на одиннадцатом ударе курантов бахнул пробкой игристого. Все заулюлюкали, крикнули "двена-а-адцать!" и заиграл гимн. Николашка стал подставлять пластмассовые бокальчики на разлив. Раиса Саввична улыбалась, и давала собаке Борису сахарок, Осипов попугайским голосом пытался петь гимн, вытягиваясь в офицерскую струнку. Лидия бросила седло в сугроб, уселась грузно на него и не дожидаясь никого стала пить принесенную бутыль из горлышка. Грянуло дружное – "С но-вым го-о-дом! С новым сча-а-стьем!", и потом разрозненное "Ура-а!". Играли тени, приплясывая вокруг костра. Сонька глядела на мужа, часто моргала со слезами от того, что пузырьки у нее пошли носом. Савелий Савелич, не зная истиной причины, кинулся к супруге, утешая ее на ушко. В праздничном гомоне обнялись и помирились, конечно же.

Пармён Савелич стоял чуть в стороне, глядел на всех своих таких ненавистных и столь любимых соседей. На руках у него ребеночком лежал тазик с салатом оливье, в руках он держал деревянную ложку.
– Ничаво, – говорил он почти вслух, жуя салат, – Я вам покажу в ентот год!.. Ничаво...