Осенний сплин Аркадия

Осенний сплин Аркадия
(продолжение цикла)


Осень подступала к Аркадию незаметно. Сначала в комнате становилось чуть больше сумерек, потом кофе остывал быстрее обычного, а потом однажды обнаруживалось, что за окном уже несколько дней шёл дождь, и никто даже не подумал его остановить...

Аркадий чувствовал себя человеком, которого забыли позвать на собственную жизнь. Но вопрос, кто именно должен был его позвать, у него не возникал. Да и, пожалуй, он бы не пошёл.

И в такие дни ему особенно хотелось близости.

Нет, не той, которая предполагает совместный быт, чужую зубную щётку в стакане, необходимость отвечать на вопросы и как-то учитывать присутствие другого человека в пространстве. Не той, которая может внезапно спросить: «Ты опять весь день ничего не ел?» или, того хуже, посмотреть в глаза и заметить... да-да, просто заметить, как ему плохо. Аркадий вообще не любил, когда его понимали без предварительной записи.

Ему хотелось другой близости.

Чтобы кто-нибудь сел рядом на диван, укрыл его пледом, а Аркадий мог прижаться... И ничего не объяснять. Чтобы можно было молчать сколько угодно, не опасаясь, что молчание примут за обиду. Чтобы кто-нибудь знал все его странности, нелепости, маленькие предательства самого себя — и всё равно оставался. Не из жалости. Не по обязанности. Просто потому, что Аркадий — это Аркадий, и никакого другого А. ему не требуется. Даже если у этого А. временами весьма затруднительный характер.

В его воображении всё получалось удивительно хорошо. Почти как в сказке.

Он даже знал, как пахнет такая близость: дождём, прелыми листьями, ванилью и осенними яблоками. В ней не нужно было быть интересным, остроумным, успешным или хотя бы внятным. Можно было лежать, смотреть в потолок и знать, что тебя не собираются исправлять. Даже если есть что.

Иногда он представлял, как рассказывает кому-то о том, что никогда никому не рассказывал. О своих страхах, о несбывшихся жизнях, о том, что иногда ему кажется, будто он прожил уже несколько чужих судеб, а до собственной... эх-ххх... а до собственной так и не добрался. И собеседник слушает. Не перебивает. Не даёт советов. Не произносит дежурное «успокойся, всё будет хорошо». Просто понимает.

Причём понимает правильно — и это было принципиально.

От этого становилось почти тепло.


А потом телефон подавал голос.

«Как ты?»

«Может, заеду?»

«Ты давно не выходил. Давай пройдёмся».

«Я соскучилась».

И Аркадий отодвигался от телефона, словно тот протягивал ему не сообщение, а горячий утюг.

Он не отвечал сразу.

Потом отвечал коротко.

Потом шутил.

Потом находил какое-нибудь совершенно убедительное обстоятельство, из-за которого именно сегодня встречаться было бы неразумно, неудобно, невозможно. Завтра? А завтра, да — возможно. На следующей неделе — почти наверняка.

Просто сейчас не время.

У Аркадия вообще была богатая внутренняя жизнь, особенно календарная. Там всегда находилось подходящее время для счастья. Правда, почему-то не сегодня.

Ему казалось, что он защищает свою свободу, своё право не напрягать себя. Право, которое он, надо признать, отстаивал с большим напряжением.

Хотя, если совсем честно, он защищал не свободу, а ту прекрасную, безупречную близость, которую придумал сам. В ней никто не мог разочаровать его неудачной интонацией, неосторожным словом, слишком пристальным взглядом или, не дай бог, странной полуулыбкой. Никто не мог увидеть его настоящего — не того, которого он показывал в редкие удачные минуты, а того, который небрит, раздражителен, растерян, с несвежей головой и совершенно не готов к человеческому контакту.

Настоящая рука была слишком настоящей.

Её нужно было взять. Почувствовать тепло ладони. Ответить на прикосновение. Допустить, что у другого человека тоже есть свои страхи, ожидания, плохое настроение, нелепые привычки. Что близость — это не только когда тебя принимают, но и когда ты сам принимаешь кого-то. Не только когда тебя понимают, но и когда ты пытаешься понять в ответ.

А это уже было похоже на работу, на заботу, на напряг. Слово «взаимность» и вовсе звучало как нечто, требующее отдельного согласования.

Аркадий не хотел ничего этого. Он хотел чуда. Желательно без предварительной договорённости, без обязательств и чтобы само подкатило, когда ему будет удобно.



За окном шуршали мокрые листья. На подоконнике лежала тонкая полоска серого света. В комнате пахло остывшим кофе, табаком и чем-то ещё — тем особенным запахом осени, в котором всегда есть немного прощания.


Он открыл переписку. Перечитал последнее сообщение. Там было всего несколько слов:

«Я рядом. Правда. Просто ответь».

Аркадий долго смотрел на экран, словно между строк могло обнаружиться что-нибудь, освобождающее его от необходимости отвечать.

Можно было написать: «Приезжай».

Можно было даже не писать ничего, а просто набрать номер.

Можно было открыть дверь и позволить кому-то войти в эту осень, в эту комнату, в эту неубранную жизнь. Разрешить другому человеку увидеть его не в лучшем свете. Не в красивом воображаемом свете, где он всегда немного глубже, тоньше и несчастнее, чем на самом деле. А просто таким, какой есть. Со всеми своими достоинствами и прочими обстоятельствами.

Но Аркадий погасил экран.

Он очень хотел, чтобы его нашли.

И очень боялся, что найдут.

Но только не сегодня.


Потом он налил себе ещё кофе, хотя тот давно уже не помогал, и подошёл к окну. Там, за стеклом, кто-то шёл по мокрой улице, подняв воротник. Человек торопился по своим делам, не зная, что в одной из квартир его очень ждут. Не его самого, конечно. А кого-нибудь. Того, кто вошёл бы без стука, всё понял бы без слов и остался бы навсегда.

Аркадий вздохнул.


Осень же продолжала протягивать ему руку.


А он, как человек, который всю жизнь мечтал о спасении, но привык тонуть в одиночестве, сделал вид, что не заметил