Сказание о Буратино. В семи песнях

Муза, воспой деревянного мужа, что носа не спрятал,
двери искал за холстом, вопрошал и богов, и черепаху,
ибо не жил он нигде и везде – и ушёл в темноту за ответом.
Начни же, богиня, с каморки, где холод и стружка.


ПЕСНЬ ПЕРВАЯ. Каморка Папы Карло

Скажи мне, Муза, о муже многоумном, что в тесной каморке
был выстроган Папой Карло, столяром многослезным,
что строгал людей и не помнил, сколько лет он строгает,
но помнил каждого, кого выстрогал, – и это было его знание.

Холодно было в каморке. Пар изо рта говорил о холоде.
А на стене – холст, и на холсте – очаг нарисованный,
огонь нарисован так старательно, что тепло мерещилось.
Но мерещилось – не значит было. Так и у них: всё нарисованное,
мерещащееся. Настоящими были только стружка да занозы.

И вот Папа Карло, многоискусный, взял полено,
длинное, с сучком, торчащим вперёд, как вопрос,
и начал вырезать. И проступила фигурка.

Нос – длинный, острый сучок – торчал вперёд, как вопрос.
И фигурка шевельнулась. Сама. О диво!
И заговорила голосом, в котором были скрип дерева и удивление:

«Я – чего? Это вы – чего. Я тут лежу, вы меня режете.
Я, может, спал».

И Папа Карло, многобоязненный, перекрестился:
«Свят, свят. Заговорил».

А мальчик сел на верстаке, поболтал ногами и сказал:
«Мне, кстати, тоже мерещится. Только не тепло.
Мне мерещится, что за холстом что-то есть».

И Папа Карло, многосуровый, сказал резко:
«За каким холстом? Там стена».

А мальчик, многохитроумный, ответил вопросом:
«А вы проверяли?»

Пауза. И Папа Карло смотрел на холст. Потом на мальчика.
Потом опять на холст. И сказал:
«Нет. Не проверял».

И спохватился, ибо был столяр, а не философ:
«Да что я с тобой разговариваю! Ты – полено.
Я тебя сейчас обрежу. Нос твой, вон, длинный очень.
Неудобно с таким».

И взял стамеску. Но мальчик отскочил, быстроногий,
и воскликнул голосом звонким, как дерево трещит:

«Это мой нос! Он мне нравится!»
«Он тебе мешать будет. Об него все спотыкаться будут.»
Пусть спотыкаются. Зато он – мой.
И если вы его обрежете –
я не буду знать, кто я.
Потому что я – это, может быть, только нос.
А всё остальное – это вы меня выстрогали».

И Папа Карло опустил стамеску, поражённый.
«Надо же. Полено, а говорит».

И смотрел внимательно. И сказал:
«Ладно. Живи с носом.
Только в школу пойдёшь. Там тебя научат… чему-нибудь».
«Иди. По дороге не останавливайся. Там всякие встречаются».

«Какие всякие?»

«Бывшие. Нынче много бывших.
Они на дороге стоят и предлагают… разное».

И мальчик спрыгнул с верстака, быстроногий,
и пошёл к двери. У двери обернулся.

«А что за холстом?»

И Папа Карло, многоскорбный, ответил слишком быстро,
не оборачиваясь:
«Стена там. Я же сказал.
Иди в школу. И не спрашивай про холст. Про холст не надо».

И мальчик ушёл. А Папа Карло остался один.
И смотрел на холст. И подошёл. И провёл рукой
по нарисованному очагу. Огонь не обжигал.
Огонь вообще ничего не делал.

И Папа Карло стоял так долго. Потом отошёл.
Сел на сундук. Смотрел в пол. И сказал тихо,
сам себе, как говорят герои, когда никто не слышит:

«Стена. Конечно, стена. А что ещё может быть за холстом?
Ничего. Ничего там нет. И быть не может».

Замолчал. Потом, ещё тише:
«И всё-таки – почему я никогда её не проверял?»

Он не двигался.


ПЕСНЬ ВТОРАЯ. Лиса и Кот

Богиня, воспой и пустырь между домами,
где столб с указателем стоит, как оракул:
«ШКОЛА – налево», «ТЕАТР – направо»,
«ЗА ГРАНИЦУ – прямо (не рекомендуется)».

Там стояли Лиса Алиса и Кот Базилио,
двое бывших, похожих на памятники самим себе.
У Алисы в кармане пальто была медаль.
Она её не доставала. Но иногда, когда говорила, –
касалась кармана. Как касаются шрама.

Базилио – в очках с треснувшим стеклом, подслеповатый,
держал папку с рукописью, как воин держит копьё, что уже не разит.
И никогда не менял очки. Потому что в треснувшем стекле
мир выглядел так, как ему нравилось: расколотым.
Расколотый мир – это мир, в котором ещё можно что-то исправить.
Целый мир – уже нет.

И Алиса, многопечальная, декламировала вяло,
как будто читала по бумажке:

«Мир – это ложь. Ложь – это мир.
Всё остальное – литература.
Как вам? Это из моего последнего сборника.
"Последнего" – в смысле, который вышел последним.
Потому что больше не выходит».

И Кот Базилио, многоподслеповатый, щурился в папку:
«А у меня вот… "Тени на воде". Повесть.
О том, как человек искал истину, а нашёл себя.
Это, знаете ли, очень актуально. Было. Лет двадцать назад».

И Алиса, многомудрая в своей печали, сказала:
«Всё вокруг ложь, Базилио. Всё вокруг – ложь.
Нынче только ложь и осталась. Правда, она…
она как этот столб. Стоит, а на ней указатели.
И все в разные стороны».

И тут появился мальчик деревянный, быстроногий.
Шёл, озираясь. Увидев Лису и Кота, остановился.
И спросил, как спрашивают те, кто ещё не знает страха:

«Здравствуйте. Вы кто?»

И Алиса, многоживая в своей смерти, оживилась:
«Мы? Мы – бывшие.
Я – бывшая знаменитая поэтесса.
Он – бывший знаменитый писатель.
Сейчас мы… мы собираем желающих».

«Каких желающих?»

И Кот Базилио, многокнижный, ответил:
«Желающих уехать. Туда.
За границу. Там, говорят, всё по-другому.
Там ложь хотя бы честная. А здесь…
здесь ложь какая-то… провинциальная».

«А зачем уезжать?»

И Алиса, многогорькая, ответила:
«Затем, что здесь больше не пишется. И не читается.
И не живётся, если честно.
А там – может, напишется. Может, прочтётся.
Может, заживётся.
Нам не хватает денег на новую жизнь.
Вот мы и собираем желающих.
С миру по нитке – бывшему поэту на билет».

«А если не соберёте?»

«Тогда, – сказала Алиса, – соберём на билет в один конец.
Это дешевле».

«А что вы делаете?»

И Кот Базилио, многоторжественный, как на литературном вечере,
поднял папку, как жрец поднимает жертву, и сказал:
«Мы говорим правду. Всё вокруг – ложь.
Школа – ложь. Театр – ложь.
И… и вообще. Всё вообще ложь».

Но запнулся. Посмотрел на мальчика поверх очков.
Что-то в лице деревянного его остановило.

И мальчик, многолюбопытный, спросил:
«А правда?»

И Кот, многозабывший, растерялся:
«Что – правда?»

«Правда где?»

Пауза. И Лиса и Кот переглянулись.
Такого вопроса они не ждали. Ибо сами не знали ответа.

И Алиса, многомедленная, сказала:
«Правда… правда, мальчик, она не здесь.
Она… – и сделала жест, который мог означать что угодно, –
она глубже. Или дальше. Или выше.
Мы не знаем. Мы её ищем. Или делаем вид, что ищем.
Это, знаешь ли, тоже занятие.
Искать правду. Даже если не находишь.
Особенно если не находишь».

«А если найти?»

И Кот Базилио, многопрозревший вдруг, сказал тихо,
неожиданно серьёзно:
«Тогда, мальчик, придётся что-то с ней делать.
А это… это уже не литература.
Это уже…»

Он не закончил. Спрятал папку под мышку,
как воин прячет меч, который больше не нужен.

И Алиса, многопритворная, спохватилась, снова светским тоном:
«Иди, мальчик. Иди в школу. Или в театр. Тебе там расскажут про то, как всё было.
Или как всё будет. Дуремар знает. Он всё знает.
Только не говорит, откуда».

И мальчик пошёл дальше, быстроногий.
А Лиса и Кот смотрели ему вслед. Долго.

И Кот сказал тихо:
«Он не такой, как другие. Он спрашивает».

И Алиса, многознающая, ответила:
«Все спрашивают. В этом возрасте.
Потом перестают. Или уходят».

Открыла тетрадь, посмотрела в неё.
«Мир – это ложь…»
Закрыла.
«Может, и ложь. Но билет-то стоит денег. Настоящих».


ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ. Школа Дуремара

Воспой же, Муза, и класс, где парты, доска и карта,
где на карте – что-то неразборчивое, как судьба.
Там стоял Дуремар, многознающий, с указкой,
как жрец с жезлом, что указывает на невидимое.

Перед ним – мальчик деревянный. Больше никого.

И Дуремар, многоторжественный, начал:
«История, мальчик, – это наука о том, как всё было.
Или как всё будет. Или как всё должно было быть.
В зависимости от того, кто преподаёт.
Я преподаю историю. Какую именно – не уточняю.
Потому что история, она… она как этот класс.
Вот парты. Вот доска. Вот карта.
А что на карте – непонятно.
Но если долго смотреть, можно увидеть всё, что захочешь.
Это и есть история. Долго смотреть на непонятное
и видеть то, что хочешь».

И мальчик, многолюбопытный, спросил:
«А если я хочу увидеть правду?»

И Дуремар опустил указку. Посмотрел на мальчика внимательно.
Долго. Как смотрят на того, кто задал вопрос, которого боялись.

«Правду, – сказал он. – Правда, мальчик, – это не история.
Правда – это то, что было до истории. И то, что будет после.
А история – это то, что между.
Мы, историки, изучаем то, что между.
А правда… – он поморщился, как от боли, –
правдой занимаются те, кто не хочет заниматься историей.
Потому что история – это безопасно.
История уже произошла. Или произойдёт.
А правда – она здесь. Сейчас.
И она может… она может изменить историю.
А это, знаешь ли, неудобно. Для историков».

«А Карабас знает про правду?»

И Дуремар, многобоязненный, сказал резко:
«При чём тут Карабас?»

Потом взял себя в руки, как воин подбирает павший щит.
Помолчал. И сказал – не мальчику, а карте:

«Карабас строит. Я храню.
Он строит новое, я храню старое.
Мы не ссоримся. Нам незачем.
Потому что новое и старое – это одно и то же.
Просто новое ещё не знает, что оно старое».

Повернулся к мальчику. И сказал, уже другим голосом:
«Иди, мальчик. Иди в театр.
Там сейчас строят новый мир. Там интересно. Там Карабас.
Он тоже… он тоже кое-что знает. Или думает, что знает.
А я пока… я пока преподам историю. Себе. На всякий случай».

И отвернулся к карте.
А мальчик ушёл, быстроногий.

И Дуремар стоял у карты, смотрел на неё.
Медленно поднял указку. Показал на что-то невидимое.
И сказал тихо:

«Вот здесь… здесь что-то было. Или будет.
Или могло бы быть.
История. Наука о том, чего не было.
Или было. Или будет. В общем, наука.
А мальчик… мальчик пойдёт дальше.
И, может быть, найдёт то, что мы потеряли.
Или спрятали. Или забыли.
И тогда… тогда нам придётся отвечать на вопросы.
А мы не умеем. Мы умеем только задавать.
Или запрещать».

Закрыл лицо руками, как закрывают дверь, которую не хотят открывать.
«История. Наука».


ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Театр Карабаса

Воспой, о Муза, и театр, где сцена, занавес, кулисы,
где шла репетиция, и Карабас, многомощный, в бороде и с хлыстом
(хлыст не для битья, а для дирижирования, как жезл власти),
стоял, и Мальвина, многокрасивая, в центре,
с лицом, которое когда-то было прекрасным, а теперь – просто красивым,
и Арлекин, многоклетчатый, улыбался всем и никому,
и Пьеро, многопечальный, в стороне, с блокнотом, пил из фляжки,
и Артемон, многомолчащий, стоял у двери, как страж.

И Карабас, многогромкий, сказал:
«Ещё раз! Мальвина, ты – прима. Ты – красавица.
Ты – из бывших. Но сейчас ты играешь новую роль.
Роль женщины, которая нашла себя в новом мире.
Что это значит? Это значит, что ты улыбаешься.
Но в улыбке – боль. Поняла?»

И Мальвина, многопривычная, с выражением, которое она использовала
для всех ролей, ответила:
«Поняла, Карабас. Улыбка. Боль».

И Арлекин, многопрыткий, подскочил:
«А я? Я – юморист. Я – приспособленец.
Я должен шутить так, чтобы всем было смешно.
Или так, чтобы всем было не смешно, но они думали, что им смешно.
Как?»

И Карабас, многомудрый в своей власти, ответил:
«Как хочешь. Главное – чтобы смеялись.
Или не смеялись. Но чтобы делали вид».

Повернулся к Пьеро:
«Пьеро! Стихи!»

И Пьеро, многопьющий, не отрываясь от фляжки, сказал:
«Написал».

И прочёл монотонно, как река течёт:

«Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века –
всё будет так. Исхода нет».

Пауза.

И Карабас, многотребовательный, воскликнул:
«Это не твоё! Это Блок!»

И Пьеро, многозадумчивый, задумался.
Посмотрел на фляжку. Потом на Карабаса. Потом опять на фляжку.
И сказал тихо, как будто в нём говорил кто-то другой:

«Просто я это помню лучше, чем свои».

Пауза.

И прочёл другим голосом, как будто в нём говорил кто-то третий:

«Театр – это храм. Актёры – это куклы.
Куклы – это актёры. Зрители – это тени.
Тени – это зрители. Всё повторяется.
И ничего не повторяется. Занавес».

«Это моё».

И Карабас, многодовольный, кивнул:
«Вот. Вот это – для театра.
Это можно поставить. Это можно продать.
Это можно…»

Он не закончил, потому что увидел мальчика деревянного,
который вошёл и стоял у входа, быстроногий.

И спросил:
«А это кто?»

И Артемон, многомолчащий, появился из кулисы,
рука на кобуре, но кобура пустая, как обещание:
«Мальчик. Деревянный.
Говорит, в школу шёл. Заблудился. Или любопытный слишком».

И Карабас, многомощный, сказал:
«В школу? В школу. Ну-ну.
Школа – это… это другое заведение.
Там учат тому, что было. А здесь – тому, что будет».

Сделал широкий жест, как охватывает мир:
«Это не просто театр.
Это заведение, в котором строят новый мир.
Я – режиссёр. Они – актёры. Или куклы. Или актёры-куклы.
Разница невелика».

И мальчик, многолюбопытный, спросил:
«А что было до нового мира?»

Пауза. И все замерли, как статуи.

И Карабас медленно повернулся к мальчику.
Улыбка на его лице стала фиксированной, как нарисованной.

И сказал:
«До?»

Засмеялся – слишком громко, как смеются те, кто боится:
«До – это, мальчик, неважно.
До – это то, что забыли.
А забытое – это… это как старый холст на стене.
Висит себе и висит. И никто не смотрит».

Подошёл ближе:
«А ты что, интересующийся? Любопытный?»

«Любопытный».

И Карабас, многобоязненный, сказал тихо, только для мальчика:
«Это, знаешь ли, опасное качество.
Любопытные – они находят.
А найденное – оно потом мешает.
Ты знаешь, что бывает с теми, кто находит?»

«Нет».

«И я не знаю. Потому что они не возвращаются».


И добавил, уже другим голосом – не страшным, а усталым:
«Или возвращаются, но молчат.
Что, в общем, то же самое».

Отступил, снова громко, как актёр, вернувшийся на сцену:
«Ладно! Хватит разговоров!
Мальчик, иди в школу. Или в театр. Или куда хочешь.
Но не задавай вопросов. Вопросы, они… они портят представление.
А у нас – представление. У нас – новый мир.
И нам некогда отвечать на вопросы».

Хлопнул в ладоши:
«Продолжаем! Мальвина, улыбка. Боль.
Арлекин, шутка. Смех. Пьеро, стихи. Смерть».

И мальчик ушёл, быстроногий.

А Карабас смотрел ему вслед.
Потом повернулся к актёрам.

Но что-то в его лице изменилось.
Что-то он теперь знал. Или боялся.

И вдруг улыбнулся – не театрально, а просто.
И сказал тихо, никому:
«Знаешь, мальчик… я ведь тоже когда-то стоял перед холстом.
И мне тоже казалось, что за ним что-то есть.
А потом я понял: за холстом – зрительный зал.
И это гораздо интереснее.
Потому что зрительный зал можно построить самому.
А то, что за холстом, – нельзя. Его можно только искать.
А искать – это, знаешь ли, работа для тех, у кого нет театра».

Помолчал.

И сказал Артемону, уже обычным голосом:
«Проследи за ним. Куда пойдёт. Что спросит.
И если он подойдёт к антикварному магазину…»

Не закончил.

И Артемон, многомолчащий, сказал:
«Понял».

И ушёл.


ПЕСНЬ ПЯТАЯ. Лавка Тортиллы

Воспой, о Муза, и лавку, забитую старыми вещами,
где портреты в рамах, зеркала, шкатулки, граммофон, чучело совы,
где в углу – сама Тортилла, многолетняя, очень старая,
сидела в кресле, накрытая пледом, похожая на черепаху,
которая решила стать человеком, но передумала на середине.
Перед ней – чашка чая, который она не пила.

И вошёл мальчик деревянный, быстроногий.
Звякнул колокольчик над дверью.
Тортилла не шевелилась.
Только глаза повернулись – медленно, как у черепахи.

И сказала:
«Звенит. Всегда звенит. Триста лет звенит.
А никто не приходит. Или приходят, а потом уходят.
Ты кто?»

«Буратино. Я… я ищу».

«Ищешь».

Посмотрела на него внимательно, но без удивления, как смотрят на море
те, кто видел его тысячу раз:
«Все ищут. А что ищешь-то?»

«Не знаю. Что-то. За холстом».

И Тортилла медленно повернула голову.
Посмотрела на мальчика. Долго.

И сказала:
«За холстом. А что за холстом?»

«Не знаю. Поэтому и ищу».

И Тортилла, многомудрая, усмехнулась,
но усмешка вышла медленной, как всё у неё.
Закрыла глаза. Потом открыла.

«Не знаешь. А хочешь знать?»

«Хочу».

«А зачем?»

Пауза. И мальчик не ответил.

И Тортилла смотрела на него.
И сказала:
«Вот. И все так. "Хочу знать".
А зачем – не знают».

Взяла чашку, но не пила. Просто держала.

«Знание, мальчик, – это такая штука.
Его ищут, потому что думают, что оно – ключ.
А оно не ключ. Оно – дверь.
И когда ты её открываешь, ты не получаешь ответы.
Ты получаешь… – сделала неопределённый жест, –
ты получаешь новые вопросы.
И так до бесконечности. Пока не перестанешь искать».

«А вы перестали?»

И Тортилла, многознающая, долго молчала.
Потом сказала:
«Я перестала. Триста лет назад.
Я нашла то, что искала.
И поняла, что… что лучше было не находить.
Или лучше было найти раньше. Или позже».

Смотрела в окно, как смотрят в прошлое:
«Теперь я сижу здесь. И молчу.
Потому что про то, что я нашла, говорить нельзя.
Не потому, что тайна. А потому, что словами не передаётся.
Словами можно передать поиск.
А находку – нельзя.
Потому что находка – это когда ты уже не ищешь.
А слова – они для тех, кто ещё ищет.
Или для тех, кто делает вид».

Пауза. И мальчик смотрел на неё.

И спросил:
«А что вы нашли?»

И Тортилла, многомудрая, сказала очень тихо:
«Дверь.
И я её открыла. И вошла.
А потом вышла. Потому что там…
там тоже оказалось».

Сделала неопределённый жест:
«Тоже оказалось всё. Ну, то есть, всё то же самое.
Только по-другому.
И я вернулась. И открыла магазин. И сижу. И молчу».

«Иди, мальчик. Иди в театр.
Там сейчас строят новый мир. Там интересно».

И мальчик пошёл к двери, быстроногий.
У двери обернулся.

«А вы не скажете, где та дверь?»

И Тортилла, многомудрая, сказала:
«Не скажу.
Не потому, что не хочу. А потому, что не могу.
Дверь – она не на карте. Она – в тебе.
Или в холсте. Или в театре. Или в школе. Или нигде».

Закрыла глаза:
«Иди. Ищи. Или не ищи. Это уж как получится.
Но если найдёшь – не говори мне.
Я не хочу знать. Я уже знаю. И мне хватает».

И мальчик ушёл.

А Тортилла осталась одна.
Смотрела на чашку чая.

И сказала сама себе, как говорят герои, когда никто не слышит:
«Триста лет. А чай всё горячий.
Потому что я его не пью.
Потому что, пока не пьёшь, он есть.
А как выпьешь – всё, кончился.
Так и с дверью. Пока не открываешь – она есть.
А как откроешь…»

Не закончила.


ПЕСНЬ ШЕСТАЯ. Ночь. Холст

Воспой, о Муза, и ночь, и каморку, и холст,
и мальчика деревянного, что стоял перед холстом,
смотрел на нарисованный очаг. Долго.
Огонь не обжигал. Огонь вообще ничего не делал.

Протянул руку. Коснулся холста. Холст холодный.
Нажал. Холст не поддался.

Отошёл. Сел на пол. Смотрел на холст.
И сказал тихо, как говорят с собой те, кто ещё не знает, что делать:

«Тортилла сказала, что дверь везде. Или нигде.
Карабас сказал, что любопытные находят.
А потом не возвращаются.
Дуремар сказал, что правда – это то, что было до истории.
А история – это то, что между.
А между чем и чем?
Между холстом и стеной? Между мной и папой Карло?
Между театром и школой?
Или между мной и… мной?»

Встал. Подошёл к холсту.

Смотрел на нарисованный очаг. Огонь горел. Красиво горел.
Протянул руку. И коснулся огня.
Огонь не обжёг.

Но что-то произошло.
Холст стал тёплым. Тёплым – как будто за ним что-то было.
Что-то, что грело.

И мальчик, многопрозревший, сказал шёпотом:
«Там что-то есть.
Я знал. Я всегда знал».

Нажал сильнее.
Холст подался – чуть-чуть.
За ним – темнота. Не стена. Темнота.

Отшатнулся. Посмотрел на темноту.
Потом обернулся.
Папа Карло спал.
За окном – ночь.

Где-то далеко – театр Карабаса.
Где-то – школа Дуремара.
Где-то – антикварный магазин Тортиллы.
Где-то – Лиса и Кот у столба с указателями.

А здесь – каморка. И холст. И темнота за холстом.

И сказал мальчик, многолюбопытный:
«Я не знаю, что там.
И никто не знает. Даже Тортилла.
Она говорит, что знает. Но она не знает.
Она просто боится. Как и все.
А я не боюсь.
Или боюсь. Но всё равно пойду.
Потому что… потому что если не пойду,
то так и буду стоять перед холстом. И искать ключ.
А ключа нет. Есть только холст. И темнота. И я».

Сделал шаг к холсту. И ещё шаг. И ещё.
И исчез в темноте.

Холст за ним замер.
Нарисованный очаг горел, как горел.

И Папа Карло проснулся.
Посмотрел на холст. Потом на верстак.
На верстаке мальчика не было.

Подошёл к холсту. Потрогал его.
Холст тёплый. Как будто за ним – огонь. Настоящий.

И сказал Папа Карло, многопечальный, тихо:
«Ушёл.
Ну что ж. Все уходят. Рано или поздно.
Кто-то за холст. Кто-то за границу.
Кто-то в театр. Кто-то в школу.
А кто-то остаётся. И смотрит на нарисованный очаг.
И думает, что он горит.
А он и горит. Для тех, кто смотрит».

Закрыл глаза:
«Холодно. Но ничего. Привыкнем».


ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ. Дверь

Воспой, о Муза, и то, что за холстом,
где темнота, потом свет, не яркий, не резкий,
просто свет.

И мальчик деревянный, быстроногий, стоял.
Оглядывался. Вокруг – ничего. Или всё.
Смотря как смотреть.

И сказал:
«Эй! Есть кто?»

Пауза. Никого.

И сказал:
«Ну и ладно.
Значит, я первый».

Улыбнулся.
«Или нет. Интересно!»

И ушёл в свет.

Свет стал ярче. Потом погас.
Пауза. Темнота.

Потом – очень тихо – голос. Не мальчика. Не Папы Карло. Ничей.

«Дверь не заперта. Но она – дверь.
Ты можешь войти. А можешь стоять здесь.
И искать ключ. Ключ – это интереснее. Ключ – это занятие.
А дверь – это просто дверь.
Но кто-то должен войти. Хотя бы один.
Чтобы остальные знали, что это возможно.
Или невозможно. Это уж как получится».