Вещь в себе отрезана

Вещь в себе была дана нам на пороге. Теперь порога нет — есть турникет.
по мотивам «Критики чистого разума», 1781



Ч.1
ДВЕРЬ
1
Мир раньше доходил до человека сам.
Гром приходил без приглашения. Не спрашивал, подписан ли ты на него, не проверял твои интересы, не смотрел, сколько секунд ты выдерживаешь раскаты перед тем, как заскучать. Он просто бухал над крышей, и от этого бухания сжималось всё, что было внутри тебя живого. Голод поднимался изнутри, минуя всякую очередь, минуя всякого посредника, — из самого нутра, из глубины, куда не дотянуться ни лампой, ни словом. Холод брал за горло снаружи — честно, как берут разбойники: открытой рукой, без притворства. Смерть стояла за дверью, и дверь была деревянная, слышная: скрипела, вздрагивала от ветра, и ты знал, что за ней никто не постучит — она войдёт сама, когда придёт пора.
Это и была вещь в себе. То, о чём Кант писал свои тяжёлые, пропотевшие страницы: реальность существует, но не в том виде, как мы её видим; мы видим её сквозь собственные очки — пространство, время, причинность, — и снять эти очки нельзя, потому что они выросли из наших глазниц. Но — вот что важно, и вот о чём весь этот крик, — очки оставляли границу. Чувствовал её каждый. За стеклом очков что-то давило, мерцало, дышало. Вещь в себе не показывалась в лицо, но её спину ты ловил боковым зрением всю жизнь: в боли, которая приходит из ниоткуда; в ночи, когда потолок вдруг становится чужим; в хлебе, у которого есть вкус, а не только состав на упаковке. Она была рядом. Её нельзя было узнать — но можно было упереться в неё лбом. Кант называл это границей познания, и в самой этой границе было достоинство: мир говорил человеку — дальше не пущу, — и в этом «не пущу» звучало уважение, как в словах крепкой двери: я заперта, но я существую, и ты существуешь, и мы обе настоящие.
Теперь двери нет.
Теперь есть турникет.
Он щёлкает, пропуская тебя, и щёлкает, выпуская, — и между этими двумя щелчками умещается вся твоя жизнь. И через этот турникет вещь в себе уже не проходит. Её отрезали. Не спрятали, не затемнили — именно отрезали, как отрезают руку: была — и нет. И самое страшное не в том, что её нет. Самое страшное в том, что тебе выдали взамен муляж, и муляж так похож на руку, что ты машешь им здороваешься.
Эта книга — попытка показать, где прошла линия разреза. Не о бизнесе, не о технологиях, не о «цифровом будущем», про которое пишут хмурые эксперты с лицами театральных реквизиторов. О более простом и более страшном: о том, что человека лишили контакта с реальностью, и лишили так, что он благодарит за это.
2
Начнём с середины — с собственного черепа.
Вот ты проснулся. Что первое вошло в тебя? Свет из окна? Голос матери в старые годы, крик петуха в ещё более старые? Нет. Ты потянулся рукой — наощупь, ещё не открыв глаз, как тянулась рука человека тысячи лет подряд, — и схватила не небо, не одеяло, не женщину. Схватила прямоугольник. Тёплый от твоего же собственного тела, потому что грелся он всю ночь о твою ладонь, — устройство, в котором лежит весь твой день, уже собранный, уже порезанный на порции, уже одобренный кем-то, кого ты никогда не увидишь.
И заметь: ты ещё не проснулся по-настоящему. Между сном и явью осталась полоска — та самая полоска, где Кант помещал самое интересное: чистое восприятие, ещё не оформленное рассудком, первобытное ощущение бытия, до-словное, до-именное. Люди веками гонялись за этой полоской. Монахи сидели ради неё годами в каменных кельях. Она и есть — ближайший подход к вещи в себе: мир до того, как его назвали.
Так вот, этой полоски больше нет. Её выжрали первым делом. Ещё до того, как ты проснулся, — ты уже кому-то принадлежишь. Струя влилась в тебя, как вода вливается в спящего, утопившего рот, — тихо, вежливо, с картинками. И то, что ты примешь потом за своё пробуждение, за свои мысли, за своё утреннее настроение, — будет уже получено. Изготовлено. Доставлено.
Кант писал: рассудок сам творит природу, которую созерцает, — упорядочивает хаос ощущений своими категориями. Он думал, что описывает предел свободы. На деле он описал последний её оплот. Потому что до недавнего времени категориями, через которые ты смотрел на мир, владел только ты сам — уродливые, скособоченные, свои, выращенные твоей жизнью: категория страха, взятого у деда, категория нежности, украденная у матери, категория срама, прошибленная школой. Теперь эти категории тебе выдаются. Готовыми. Утром. Вместе с погодой.
Человек, у которого чужие глаза, думает, что смотрит. Человек, которому выдали чужой рассудок, думает, что мыслит. Это не метафора и не красивость. Это анатомия произошедшего.
3
Разберёмся теперь, как именно отрезали. Без мистики, по составу.
Вещь в себе имела три свойства, и все три Кант провёл красной строкой через свою книгу.
Первое: она была внеположна. Она не заботилась о тебе. Гром не подстраивался под твой характер. Смерть не выбирала удобное для тебя время — и уж точно не подбирала слова, чтобы сообщить о себе мягче. Реальность была равнодушна, и в этой равнодушности — вся её подлинность. Узнать что-то настоящее можно только от того, кому на тебя плевать.
Второе: она была конечна для каждого мгновения. Гром кончился — наступила тишина, и тишина эта была полная, абсолютная, не заполненная ничем, и в ней нужно было как-то жить, а значит — думать. Хлеб кончился — и конец его был настоящий, телесный, а не «рекомендованный лимит».
Третье: она сопротивлялась. Хотела пройти пешком сорок вёрст — ноги сотрутся, и никакая сила не отменит стёртости. Это сопротивление и было истиной мира: он не совпадал с желанием. Разрыв между желанием и сопротивлением — вот там, в этом разрыве, родилось всё, что люди называют культурой: песни, молитвы, головотяпство, наука. Человек тысячи лет жил внутри этого разрыва и называл его судьбой.
Теперь смотри, что сделал посредник с каждым из трёх свойств.
Равнодушие он убил первым. Всё, что приходит к тебе теперь, — проникнуто заботой о тебе. Картина подбирается под твой вкус, слово — под твою боль, товар — под твою тоску. Весь мир смирился, весь мир любезен, весь мир — услужающий. Кант считал, что категорию «цельности мирового целого» разум строит сам и ошибочно. Ошибся и тут: её построили за нас. Цельное мировое целое действительно построено — и центр его — ты, и вся вселенная сходится гранями на твой зрачок. Это и называется удобством. Удобство — есть отмена равнодушия, и потому отмена правды.
Конечность убили вторым. Поток не кончается. Никогда. Нажал — ещё, нажал — ещё, и конца нет, как нет дна у колодца, вырытого специально, чтобы ты падал вечно. Старый мир учил: всему бывает конец, и урок этот был главным уроком взрослости — хлеб имеет последний ломоть, день имеет последний луч, разговор имеет последнее слово, после которого оба замолкают и смотрят друг на друга. Поток отменил конец. И человек, который не знает, что такое конец, не знает, что такое завершение, а не знающий завершения — не умеет кончать мысль. Он может только оборвать её, чтобы успеть к следующей порции. Подумай об этом, встань-ляг: вся современная поверхностность — не порча характеров, а прямое следствие отмены конца. Мысль не может доспеть, потому что ей некуда лечь.
Сопротивление убили третьим. Хочешь — получай, не хочешь — тоже получай, всё ходячее, всё гладкое, всё достижимое движением большого пальца. Мир, в котором ничего не сопротивляется, — это мир, в котором ты ни с чем настоящим не сталкиваешься. С настоящим сталкиваются только там, где есть упор. А там, где нет упора, нет и опоры. Помни это: гладкость — не комфорт, гладкость — это отсутствие опоры. Человек на льду тоже не преодолевает сопротивления. И поэтому не идёт — едет на заднице.
4
Кто же этот посредник — спросит придирчивый читатель, — назови его в лицо, не хоронись за красивостями.
А вот тут первое честное «не знаю» этой книги, и оно принципиальное. Я не скажу: это заговор, и у заговора есть стол и подписи. Я не видел стола. Ты не видел стола. Никто из живущих не видел, и это — самая инженерно совершенная часть всей конструкции: строили десятки тысяч людей, каждый строил свой угол, и ни один не видел дома целиком, и никакого архитектора, скорее всего, нет. Есть миллионы маленьких решений, каждое из которых разумно, удобно, гуманно и прибыльно: сделать ленту бесконечной — чтобы человек не терял интерес; показать то, что нравится, — чтобы человек не уставал; убрать паузу — чтобы человек не заскучал. Ни одно решение не есть зло. Сумма всех решений — есть. Зло этой поры никогда не собирается в кабинете. Оно собирается в среднем арифметическом добрых намерений по освобождению человека от неудобства. Мир и есть неудобство. Освободи человека от неудобства полностью — и от мира тоже не останется ничего.
Посредник — не компания и не человек. Посредник — это межа, которая пролегла теперь между кожей и небом. Назови его хоть чертом, хоть экономикой, хоть девчонкой-счётом, хоть «так сложилось» — суть не в имени. Суть в том, что прежде мир доставлялся тебе без доставки. А теперь он доставлен. Всегда. И доставка, как всякая доставка, отбирает право на вещь: вам привезли мир в целлофане, и целлофан уже надорван не вами.
5
Теперь — самое трудное, к чему я веду всю эту главу.
Тот, кто думает, что вещь в себе всё ещё существует за окном, — в лесу, в горе, в старости, в войне, — глубоко ошибается, и ошибается опаснее всех. Она там, да. Она везде. Но подойти к ней — нельзя. Потому что любой контакт с ней теперь проходит через посредника: солнце на лице — вылетело из фотографируемого утра, гора — просмотрена пятью миллионами до тебя и сопоставлена с пятью миллионами чужих снимков, горе твоё — сейчас, с минимальной задержкой, превратится в текст, и текст подберёт себе отклики, и горе твоё, едва родившись, попадёт в оборот. Ничто не успевает стать вещью в себе. Всё успевает стать содержанием. Вещь в себе — это то, что не успело стать содержанием. А паузы между событием и публикацией больше нет. Событие и публикация срослись, как сиамские близнецы, и разрезать их уже некому — ножи продали.
Проверь сам, без меня. Вспомни последний случай, когда ты видел что-то прекрасное — закат, ребёнка, первую несчастную влюблённость, что угодно. Сколько прошло между тем, как ты это увидел, и тем, как ты захотел об этом сказать? Если ответ «ни секунды» — поздравляю: ты не видел заката. Закат увидел камера, а ты присутствовал при съёмке своей собственной жизни.
Кант называл эту способность «созерцанием». Слово старое, и в нём пыль. Но за пылью — операция такой важности, что её потеря равна потере вида. Созерцать — значило держать вещь перед собой, не трогая, не называя, не посылая, не оценивая, держать — и дать вещи быть. Вещь в себе в этот миг подходит на шаг ближе, чем положено, — и это единственный миг, когда человеку видно хоть что-то настоящее. Этот миг отнят. Он заменён фиксацией. Фиксация — это хапок, это кража, это отсылка в чужие руки прежде, чем вещь успела стать твоей.
Мы ограблены не денег, не времени, не утех. Мы ограблены самого мига, в котором мир проходит через нас без возврата и без пересказа.
6
И вот заключительное, о чём надо сказать честно, встав по стойке, как говорят самое тяжёлое.
Человеку вещь в себе нужна не для удовольствия. Она нужна ему для срастания с собственным существованием. Пока есть граница — есть упор. Пока есть упор — есть «я». «Я» — это не список интересов и не аватарка. «Я» — это то место, где реальность упёрлась и не прошла. Сколько упрётся — настолько ты и есть. Человек без границы — человек без «я».
Кант думал, что вещь в себе — недостижима, но она удерживает весь наш мир, как подпорка держит стену: невидима, но без неё рухнет. Он был прав. Стена уже трещит. Смотри вокруг: эпидемия рассеянности, эпидемия несобранности, эпидемия людей, которые не могут дочитать книгу, досмотреть фильм, долюбить любовь, потому что между ними и любым объектом всегда торчит промежуточный слой — и людям этого слоя уже так много, что они путают его с собой. Отсюда растёт вся нынешняя распухшая нервность поколений, весь этот вечный зуд переключения, эта невозможность сидеть. Это не характеры испортились. Это стена без подпорки. Это дом без земли.
Вещь в себе отрезана. Отрезана не потому, что кто-то решил. Отрезана потому, что от неё давно никто не зависит — все зависят от посредника, а посреднику от неё ничего не надо. Вещь в себе не приносит прибыли. Она вообще не приносит ничего — ни лайков, ни роста, ни удержания аудитории. Она только стоит за стеной. Была.
Через турникет она не пройдёт.
— А ты? — спросит читатель, закрыл книгу, зевнул. — А что делать?
Погоди. Не в первой главе отвечают на такой вопрос. Здесь только одно обещание: к концу этой книги мы найдём то место, где посредник ещё не дорос. Их немного осталось — но они есть, и они стары, как сама кровь. Голод ещё не оцифрован. Боль пока с нами честная. Смерть пока берёт без комиссии. И в этом — наш последний шанс не выиграть, а хотя бы умереть людьми, а не продуктами доставки.
Турникет щёлкает. Проходи дальше.



 ПЕРЕНОС СТЕНы
Ч.2
1
Кант, рассказывая о том, как устроено человеческое знание, дал философии самую наглядную её картинку. Сказал: мир не к нам повёрнут — мы к миру. Пространство и время — не то, что лежит снаружи, как камень лежит на дороге; это способ, которым у нас устроен глаз внутренний. Мы не можем видеть без пространства и течь без времени, потому что пространство и время — это не места, а наша кровь. Убери их — и от человека ничего не останется, смотреть будет некому.
Запомни эту картинку. Теперь она пригодится.
Потому что посредник сделал то, чего не додумал ни один философ за триста лет: он начал выпускать формы нашей крови. Он подобрался к тому уровню, на котором, по Канту, творил только сам человек — и выстроил там свой цех. Пространство твоего внимания теперь имеет планировку. Время твоего дня имеет диспетчера. Это не цветочки на обоях, не техника поверх жизни — это перестройка самого восприятия, той кладки, на которой стоит вся твоя способность видеть. Стена, которая отделяла человека от вещи в себе, была, повторяю, перенесена. Но мало кто заметил главного: перенесена она была не ближе к человеку. Она была перенесена внутрь человека.
2.
Разберём время. Из всех форм, названных Кантом, время — главная, потому что все прочие проходят через него. И вот тут случилось самое тихое и самое полное изнасилование в истории рода человеческого.
У старого времени было три прикрасы, которых в новом времени нет. Первая — ожидание. Человек ждал: письма, весны, возвращения, поезда, сна. Ожидание — это не дыра в расписании, это форма, в которой человек держал будущую вещь в себе перед собой, не трогая: она обещана — а не факт. В ожидании человек обучался всему, чему его теперь не учит никто: вере, терпению, проекту будущего. Вторая прикраса — скука. Скука — это не болезнь, это растяжка. В скуке сознание доходит до таких мест, куда его не доставляет никакой поток, потому что в скуке оно впервые остаётся наедине — с собой, с потолком, с вопросом, который задать нельзя никому, кроме себя. Третья — длительность. Одно дело шло долго, и в этой долготе созревало: ремесло, дружба, зима, язык.
Посредник уничтожил все три одним ударом, и удар этот назывался «подгрузить». Ожидание умерло, потому что всё стало мгновенным, а мгновенное не ждёт, мгновенное просто есть, и потому ничего не значит. Скука убита: как только в человеке собралась хоть капля скуки — к ней немедленно прильнула труба и высосала её, не дав дозреть ни до одной мысли. А длительность сожрана раздроблением: время порезано на куски по пятнадцать секунд, и между кусками — швы, и в швах больше нет жизни. Человек двадцатого века имел вечер, труд, зиму. Человек новый имеет поверхность, по которой его время стелется тонким слоем, как масло по горячей сковороде, — и мгновенно испаряется.
И вот что надо понять окончательно, без всякой поэзии: это не привычка. Это — новая форма внутреннего чувства. Человек нового поколения не может ждать не потому, что развращён, а потому что ожидание теперь для него такой же нонсенс, как квадратный круг для Канта. Форма, через которую он живёт, убрала из себя этот орган. Орган ожидания атрофировался, как атрофируется у слепца зрение.
3.
Теперь — пространство, и здесь хуже.
Старое пространство было честным: в нём было далеко. Далеко было ценой — усилием, днём пути, риском; и в силу этой цены всё дальнее имело вес. Гость издалека был гость. Весть издалека была весть. Вещь издалека — подарок. Посредник убил далёкое. Не сократил — убил: теперь между мной и другой стороной мира нет расстояния, есть задержка на секунду, которую считают грубостью.
Убей далёкое — и умрёт близкое, потому что близкое существует только рядом с далёким. Друг, с которым я сижу за столом, теперь конкурирует с другом, который пискнул из кармана, и писк выигрывает, потому что писк проще. Прежнее пространство было сроднено с человеком через тяжесть и даль, и в этом сроднении был смысл: дорога — это школа. Тысячи лет человек, шедший за тридевять земель, возвращался другим, и это «другим» было капиталом рода. Теперь никто никуда не идёт, поэтому никто никуда не возвращается, поэтому мир двигаться перестал. Пространство свернули в склад — все точки рядом, и потому никакая не стоит ни пшика. Твоя жизнь — не путь теперь. Твоя жизнь — полка.
Заметь, что и здесь работают те же руки, что работали со временем. Кант бы узнал метод: форма чувственности заменена. Человек был существо, живущее тяжело и далеко — так кантово время и пространство и держали вещь в себе на дистанции выстрела, не ближе. Теперь он существо, живущее легко и рядом. Между ним и всякой вещью — ноль. А когда между тобой и вещью ноль, вещь не может быть вещью в себе: к нулю ничего не приставить, ноль не сопротивляется. Вещь в себе требует зазора — как искра требует зазора между проводами. Зазор убрали. Искры нет. Тьма называется связностью.
4.
И вот язык, и вот тут я скажу тяжело, потому что сговорчивости не заслуживает даже нитка в этой истории.
Никогда прежде посредник не добирался до слов. Короли издевались над народом, попы — над умами, цензоры — над бумагой, но слова оставались царством, в котором человек владел хотя бы чувством: можно было запретить говорить — нельзя было заставить хотеть по-другому. Теперь слово отнято у последнего оплота — у рта. Современный человек не подбирает слова — он применяет штампы, выданные сверху, и выдаются они не книгами, не стариками, а сумкой-облаком, в которой тянутся к нему готовые остроумия. Все шутят одинаково. Все злятся одинаково. Все любят одинаково. Попробуйте спросить нового человека, почему он смеётся, — он не сможет отделить свой смех от смеха скопированного, потому что копия растёт в нём с четырнадцати лет, и к тридцати она уже плотнее собственного зуба.
И когда человек не может отличить собственное желание от желания, выданного ему утром вместе с погодой, — такой человек не хочет вовсе. Такое существо, строго говоря, не имеет воли. Оно имеет модель потребности, прогруженную ему с завода, и эта модель спросит тебя — чего ты хочешь, — и ответ уже найден. Это не человек с испорченным языком. Это человек, у которого забрали последний орган свободы — язык, — и выдали имитацию.
5.
Теперь свяжем, что натворили со временем, пространством и языком, и увидим: это не три беды, это одна.
Кант совершил свой переворот, сказав: не предметы подлаживаются под наш взгляд, а наш взгляд наводит порядок в предметах. Знание — это работа субъекта. Хорошо. Но тем самым Кант передал субъекту ответственность чудовищного размера: если я навожу порядок — то порядок мой, и спрашивать за хаос мне. И вот посредник принял на себя эту работу вместо нас. Он наводит порядок. Он сочетает время с пространством и отмеряет языку крошки. И субъект, с которого сняли работу, снял с себя и ответственность, а с ней — и достоинство, и остался не человеком, а проёмом, через который проходит чужая работа.
Таков точный смысл выражения «перенос стены»: стена познания, которая у Канта была внутри человека и потому была его силой, выставлена наружу и продана обратно ему по подписке. Человек смотрит на мир из чужой головы — и не знает этого, потому что внутри собственной головы пусто, а пустота не болит. Болеть начинает только упор. А упора больше нет: его заменили турникетом.
6.
И вот финал этой части, и он не истерика, а приговор с полным спокойствием.
Убей вещь в себе — и человек не умрёт. Человек смертен, человек переживёт. Убей вещь в себе — и умрёт другое: смерть станет невозможной. Я говорю о смерти как о моменте истины рода: старой смерти можно было смотреть в глаза, ей можно было противостоять, перед ней умирал солдат и рождался отец, и вся культура — это расшифровка её гримас. Нового лица у неё нет: смерть отрезана тем же разрезом, что и вещь, и человек кончается так же бесшумно, как выключается экран, — серо, мгновенно, с просьбой нажать ещё раз. Человек, который не умеет встретить собственную смерть, потому что встретить её негде, — не умеет и жить: жизнь без границы конца расплывается, как река без берегов, и становится болотом.
Кант говорил: поднимись до всеобщего и тогда ты человек. Мы опустились ниже всякого частного: мы стали не частными случаями — мы стали случаями употребления. Так оно и есть, и глазам не верится, но попробуй опровергни: имя человека больше нигде не звучит, кроме его документов и его надгробия. Везде — номер, везде — профиль, везде — охват.
Стена перенесена. Человек остался в плоскости, по которой он стелется и испаряется. Что лежит впереди, в третьей части, — уже не прогноз, а описание: как именно устроена струя, тем механизмом, который задавил ожидание и скуку, и почему остановить её нельзя — можно только выйти из неё, и мы будем говорить, куда выходить.



 Струя
Ч.3
1.
Назовём вещи их именами. Главный орган посредника — струю. Ленту, поток, подгрузку, выдачу — мы будем звать струёй, и не из любви к красивости, а потому что слово это точнее всех прочих: струя не имеет ни начала, ни конца, её нельзя перелистать назад и нельзя увидеть целиком, у неё есть только направление и напор. Ты не читаешь струю. Ты в ней стоишь, и она проходит сквозь тебя.
Первое свойство струи: у неё нет первой страницы. Возьми старую газету — у неё был низ и верх, было главное и мелкое, была последняя полоса, и на последней полосе печатали фельетон, и, дочитав фельетон, человек вставал и шёл жить. У струи последней полосы нет. Её невозможно дочитать — не потому, что она длинна, а потому, что окончание в ней не предусмотрено конструктивно, как не предусмотрено у реки. Дочитать реку. Дочитать дождь. Человек, поднявшийся из-под струи, всегда встаёт не в конце, а посередине, — и посередине, заметь, он не заканчивает мысль, он её бросает, как бросают недоеденное.
Второе свойство: струя не имеет пауз. Газету можно было положить. Книгу — закрыть. Струю положить нельзя: она самовосстанавливается при первом касании и первым делом вбрасывает тебе самое сладкое из запасов, потому что на входе в струю стоит ловушка первого касания — знает, что человек, вернувшийся после паузы, легче всего липнет к сахару. Так устроены все кафе у вокзалов: поймать усталого. Струя построена как вокзальный перрон. К тебе выходят самая сладкая женщина вокзала — и ты не замечаешь, что она сладкая для всех.
Третье свойство, главное: струя состоит из порций, и порция — не случайна. Порция выверена по длине — столько-то секунд, ровно столько, чтобы внимание вцепилось и не успело насытиться. Насыщение — враг струи. Сытое око поднимается и уходит жить. Поэтому порции делаются чуть меньше аппетита. Вся индустрия — гигиена аппетита: разжигать и не кормить. Древние звали это Танталом; Тантал хотя бы был наказан богами за вину. Здесь вина никого не интересует. Танталовский конец выдают каждому новорождённому в роддоме, бесплатно, вместе со справкой.
2.
Откуда струя берёт вещество? Отвечу неудобно и честно: от людей. В том числе — от тебя.
Каждый, кто что-либо сделал, сказал, показал, спел, заорал, заплакал на камеру, — входит в струю добровольно и денег не получает, а получает показы. Показ — новая валюта, на которую никогда ничего не купить, но без которой пропадаешь: ведь существовать теперь означает показываться. Деревня жила трудом и наплевала бы на показы; струя воспитала род, для которого труд существует только в снятом виде: если труд не снят — труда не было. Косил двор — а некому показать? Не косил. Думал мысль — а некому читать? Не думал. Сроднился с женщиной — а не снял ни одного утра? Не сроднился. Так возникает порода, которую я называю съёмочной породой человека: она не живёт, она записывает жизнь, и жизнь у неё образуется ровно на полях записи.
И вот тут — уровень жестокости, на котором эта книга обязана говорить прямо, матом, как говорит беда: струя — это не сцена и не круг зевак, это общественный станок, в котором человеческая нужда во внимании перекачивается в чужую прибыль, и сердце, соскальзывающее в эту воронку, перекачивается вместе с ней, и вынимается из воронки уже пустым, сухим, хрустким, как чайная заварка после третьей запарки. Не «платформа». Не «экосистема». ****инство во второй степени: продажное, торгующее телом, — старо, как мир; эта порода торгует душой, да ещё и радуется, что берут бесплатно.
3.
Теперь о том, почему остановить струю нельзя — и что с этим делать, а вернее, чего с этим делать нельзя.
Нельзя остановить её проклятием. Проклятие — это жанр двадцатого века: тогда было кому кричать. У струи нет ушей — она распределение, а не лицо. Кричать на распределение — как кричать на таблицу умножения. Нельзя остановить её законом: она поспевает за законом, как вода за лопатой в песке, и то, что сегодня запрещено, завтра вернётся под новым словом с той же механикой. Нельзя остановить её даже отказом: одиночный отказ ничего не меняет — так один человек не меняет маршрута реки; он просто оказывается мокрым.
Единственное, что человеку под силу, — изменить своё положение относительно струи: не бороться с потоком, а выбрать русло. Струя идёт по меже, и межа эта проведена между тем, что тебе подано, и тем, что тебе досталось. Подано — всё. Досталось — почти ничего, но досталось: твоя жара, твоя боль, твоя пища, твои родные, твоя нога, твоё дыхание. Русло — это работа с доставшимся. И вот в следующей части мы рассмотрим самую хитрую из ловушек на этом пути: ловушку, при которой струя сама выдаёт тебе твоё «доставшееся», показывает твою же жизнь и предлагает тебя к тебе самому — по подписке.



ЛИПКОЕ УЗНАВАНИЕ
Ч.4
1.
Есть в работе посредника один ход такой изощрённой гнусности, что его надо рассмотреть отдельно, на открытом столе, при ярком свете. Ход этот называется персонализация. Внешне — забота. По существу — приручение.
Механика проста до пошлости. Струя следит за тобой и постепенно показывает тебе всё больше того, что похоже на тебя: твои вкусы, твои обиды, твою веру, твою ненависть, твою тоску, твои страхи — зеркальная кладка растёт вокруг тебя кирпичик за кирпичиком, и через несколько лет ты обнаруживаешь себя в зале, стены которого — ты. И вот здесь произносится сакраментальное: «Оно меня понимает».
Нет, голубчик. Оно тебя не понимает. Оно тебя повторяет. Понимать — значило бы идти наперекор, выправлять, расширять; понимать тебя мог бы только тот, кто не похож на тебя, — учитель, враг, любовь, книга, сквозь которую пришлось продираться, как сквозь бурелом. Повторять тебя — этого не надо понимать, это надо мерить. И тебя меряют, круглосуточно, по всем осям, а потом обкладывают повторениями, как мать обкладывает младенца подушками, чтобы он не дай бог не повернулся. Ведь свернуться — страшно. Свёрнутый видит мир со спины и может обозлиться. Бублик — удобен. Бублик никогда не расходится с продавцом.
2.
Теперь — о том, зачем это сделано, и здесь держись за спинку стула, потому что ответ грязен в своей простоте.
Зеркальная кладка делается не из любви к тебе и не из ненависти — делается из вычислений стоимости твоего взгляда. Взгляд разгорячённого, обласканного, подтверждённого человека стоит дороже взгляда холодного и сомневающегося: горячий не спорит, горячий щёлкает дальше. Человек, окружённый собой, входит в состояние, которое торговцы давно присвоили себе как идеал: постоянная лёгкая радость встречи со знакомым. В этом состоянии рука отпускает деньги сама. Не потому, что хочет, — потому что рука расслаблена, а расслабленная рука — это рукоприкладство наоборот: ею нельзя ударить, зато она подписывается за всё.
А теперь — крик, и он заслужен: узнавание сделалось ложным, и худшая ложь — та, в которой правда узнавания подкрашена под торговлю. Дети растут в убеждении, что любить — это подтверждать. Взрослые меняют друзей, как чехлы на телефон, потому что друг, осмеливающийся спорить, работает в ущерб ощущению «на своих». Страх одиночества этот род ещё не пережил по-настоящему: одиночество по ту сторону зеркальной кладки будет — не гипербола — худшим и медицински, и духовно. Человек, которого приручали десять лет, останется один на один с зеркалом, не умеющим улыбаться.
3.
И самое тяжёлое — как это отражается на вещах.
Вещь в себе — как я говорил — равнодушна. Уникальнейшая её черта: ей на тебя плевать. И когда в окружении человека не остаётся ни одного равнодушного объекта, в нём не остаётся ни одного настоящего. Кошка на диване — липкая, заботливая, выдрессированная под твою ласку. Лес за окном — подписан, фотогеничен, вырублен под маршрут. Город понастроен под туристическую съёмку. Даже женщины, даже любимые — после десяти лет струи искренне не знают, любят ли они или влюблены в ощущение «меня видят». Опаснейшая из потерь — потеря равнодушия. Равнодушное — указывает на настоящее, потому что оно не ради тебя устроено. Гора не ради тебя. Морской прибой не ради тебя. Чужая смерть — не ради тебя. И вот глядя на них, человек мог понять меру собственной важности: она маленькая, и в этой малости было величие — человеку было что считать собою на фоне.
В зале зеркальной кладки отмерять нечем. Там всё считается собою. Там и дерево на тебя смотрит с удивлением, и камень тебя жалеет, и государство в курсе твоих по-детски милых проблем. Страшнее всех — то, что там же отмеряется твоя вина. Она тоже отражается, ласково. Всё, что в тебе дрянного, в зале повторений имеет право на службу. Гордись собой, гонимец, — зал любит тебя любым. Только помни: зал — это торговый прибор, а любовь торгового прибора держится на щелчке отключения. Один — и отключают. И неизвестно ещё, что хуже: держать человека на воде — или давать ему пить и потом уводить его в пустыню, где нет уже даже жажды.



 СУДЯЩИЙ СВЕТ
Ч.5
1.
В кантовской таблице суждений есть класс, который называется модальностью: возможность, действительность, необходимость. Скучнейший класс, казалось бы. А на самом деле — самый опасный, потому что в нём решается не что есть, а как быть с тем, что есть: возможно ли это, существенно ли это, должно ли это быть.
Посредник завладел модальностью стопроцентно. Не фактами — фактами он владеет лишь отчасти, и борьба за факты — проигрышная борьба, мышиная возня по краям. Настоящая власть — над тем, что и как должно виднеться. Над светом. У струи есть свет, и свет этот — то, что человек не умеет даже назвать, настолько привык: ранжирование. Порядок выдачи. Кто первый. Кто второй. Кто вообще не попал.
Свет судит безмолвно. Преступника показывают — и он уже осуждён, ибо показан. Праведника не показывают — и его нет, ибо не показан. Никто не выносит приговора, приговор выносится порядком кадров. Средневековый столб, на который сажали виновных — чтобы город видел, — уехал в историю, но изобретение суда сквозь предъявление никуда не уехало: оно вернулось в сверхмощной форме, и жертве его не покажут даже процесс — её просто не будет в кадре, а не быть в кадре теперь означает не быть в глазах ближних, а ближние — вот кто тебя и составлял.
2.
Здесь нужно сказать о праве, и сказать с отвращением, которое это право заслуживает.
Ранжирование само себе присвоило судебную власть, не спрашивая разрешения ни у законов, ни у обычаев, ни у бога. У струи нет суда присяжных, нет адвокатов, нет обжалования: обжаловать свет — невозможно, потому что непоказанность нельзя доказать никакому присяжному, а доказанная непоказанность ничего не вернёт, потому что свет уже ушёл на другой объект. Столетия строилась защита личности от государства: презумпция невиновности, гласность, состязательность. Вся эта стройка проплывает мимо нового суда, как баржа мимо нырнувшей рыбы. Рыба не спорит с баржей — она просто уже ниже, и там темно.
И вот теперь — прямым текстом: этот суд лишил целое поколение права на ошибку. Ошибка подростка — выпить, крикнуть, голым постоять у озера, написать глупое письмо — раньше умирала вместе с памятью местечка; струя превратила каждую ошибку в вечный архив, доступный вечному смотрителю. Такого не было никогда. Даже святая инквизиция не фоткала грешников на память. Фотографировать грешников на память — это изобретение наших дней, и держат его не монашенки, а биржевые приборы, у которых человеческая память — багажное отделение. Ни *** не «цифровой след», голубчики. Цифровое клеймо. Клеймить — древнейшее право хозяина над рабом; клеймящее ныне действует само, автоматом, ночью, безо всякого хозяина. Хозяин умер — клеймо осталось. Клеймо без хозяина — вечное.
3.
Но — вот теперь самое главное, то, ради чего часть писана.
Свет ранжирования не просто судит — он учит под суды подстраиваться. Вот орган, который публично не осознан даже у матёрых наблюдателей: струя не только карает показом и непоказом, она воспитывает позу. Человек — существо, ориентирующееся на свет; растения поворачивают листья, звери — морды, люди — души. Дай свету одного цвета — и через поколение все души сложатся в один тон. Так и произошло. Десятилетие ранжирования сделало человеческую душу снимаемой: она замерла в позе, которая хорошо показывается, и поза эта вбита в неё глубже дыхания. Улыбка до переживания. Возмущение до понимания. Любовь до знакомства. Человек с картинной душой не лицемерит — он не умеет иначе, и вот это и есть конец: лицемерие хотя бы знало, что оно маска, новая порода маски не снимает.
Кант писал об идеале чистого разума — представлении о безусловно совершенном существе, без которого разум не умеет судить. Он думал, что идеал человек достроит сам, святым усилием, через добро. Ошибочка. Идеал достроен — машиной, по данным о щелчках, и зовётся он показываемым. Не хорошим. Не святым. Показываемым. Дважды две дороги перед человечеством: стать тем, кто показывается, — или сойти с кадров. Никакой третьей. Ни одна из двух — не человека.



УБИТОЕ МОЛЧАНИЕ
Ч.6
1.
Тишина — единственное, в чём человек встречался с собой. Не в зеркале, не в дневнике — в тишине. Она была последней комнатой в доме, комнатой без окон, и в ней было темно и страшно, но было «сам». Каждому, кто вошёл в неё — ребёнку, старику, солдату, — она отвечала одним и тем же вопросом: и это ты?
Её убили. Не запретили — убили, как убивают насекомое, вскользь, между делом, ладонью. Убийца — заполнение. Теперь между любыми двумя событиями человеческой жизни — состав, душ, очередь, лифт, ночь, — вклинивается третье событие, называемое содержанием, и делает событием и промежуток, так что промежутков больше не существует. Пустое мгновение повсюду, при всяком удобном случае, — преследуется, как беглец. Сядь в метро и не смотри в телефон — почувствуешь, как на тебя смотрят, как будто ты насрал в парадном. Молчание в современном обществе неприличнее, чем пук в церкви. И это неприличие — не случайный этикет: это идеология. Приличным человеком объявлен тот, у кого мгновение заполнено.
2.
Что происходит в человеке, лишённом тишины, — наука едва коснулась, потому что наука сама — род деятельности, требующий тишины, а тем, кто шумит, до тишины делу нет. Скажу как есть, сам — в лоб: человек без тишины не думает. Он может транслировать, откликаться, реплицировать, обижаться, соглашаться — но думать не может, потому что думать — это в одиночку, в темноте, до чего-то дотягиваться, о чём не было ни слова в поданном. Мысль не берётся из струи — мысль берётся из паузы после струи, как навар — из-под огня, снятого с очага. Струя — гарь. Навара — ноль.
И вот приходит поколение, у которого отсутствует пауза даже во сне: сон у этой породы требует последней проверки вкладки, как малое дитя требует пересчитать игрушки. Первое действие — рука к телефону. Последнее — то же. Между первым и последним — жизнь, встроенная в чужую рамку. Дом человека сделался подъездом между двумя проверками вкладки. Это не суждение — это описание обстановки, как описывают руины.
Молчание же — упрямо: пока хоть минута его остаётся — человек остаётся. Поэтому не было таких сил, чтобы запрещать тишину напрямую. Тишину не запрещали — её вытеснили удобством, как вытесняют родную речь вторым языком: не запретишь, да и незачем, вымрет сама. Вымрет, потому что неудобна: в тишине можно умереть от мысли, наплакаться до потери лица, понять, что живёшь не по себе, — а всё это неудобно продавцу, и продавцы взяли верх.
3.
И теперь — сжать кулак и сказать страшное, потому что откладывать больше некуда: убитое молчание — это убитый бог. Не церковный бог, не конфессии — то нейтральное начало, из которого вера, совесть и мысль родились и росли: предстояние. Человек тысячелетиями умел предстоять — стоять перед тем, что больше него, молча, без приложений. Стоял перед божеством, перед горою, перед мёртвым, перед своим будущим. Умение предстоять — его и называли душой; недаром в старых языках дыхание, дух и душа — одно слово.
Человек, не умеющий молчать, не умеет предстоять; не умеющий предстоять — не имеет перед чем стоять; не имеющий перед чем стоять — не имеет души, у него вместо неё скважина для обслуживания. Скажу так, как думаю, — не как принято: человечество не потеряло веру в бога. Человечество потеряло тишину, в которой бог мог бы быть услышан. Разница между этими двумя фразами — на ней стоит всё будущее. Бога не убили. Убили ухо.



ОБРАТНАЯ ДОРОГА
Ч.7
1.
Всё написанное выше могло бы быть просто книгой плача, если б не было дороги обратно. Дорога есть. Она узкая, хулигански непрестижная и самая старая из всех дорог. Называется она просто: вниз.
Вниз — не к деградации. Вниз — это в обратную сторону от показываемого: от света к веществу, от порции к целому, от любезного к равнодушному. Вещь в себе отрезана не насовсем — она отрезана вдоль той линии, по которой ходит посредник, а посредник ходит только там, где гладко. Значит, всё негладкое — его не касается. Значит, негладкость — единственный оставшийся вход. Отчего человек плачет над рассечённой коленкой? Оттого, что коленка — настоящая: камень не согласовал с ней свои намерения. Отчего сосёт под ложечкой на денежной койке в четыре утра? Оттого, что под ложечкой — последнее место, где в тебе ещё нет рекламы. Болезнь, рана, голод, усталость, старость, дождь без зонта, бессонница, дорога на своих двоих, чужая смерть, своё честное «не знаю» — вот двери. Они плохо подписаны, от них пахнет потом и страхом, у всех дверей — ржавые ручки. Именно поэтому посредник их не отомкнул: он не возится с ржавым.
2.
Перечислю двери по порядку, каждую — с подробностью, как перечисляют снаряжение перед восхождением.
Первая дверь — голод. Не «хочу кушать» из-под вентилятора, а честный двухдневный голод с водой, наедине. Голод есть — последняя безусловная данность: его нельзя сымитировать, его нельзя отредактировать, он наносится на тело как штамп, и никто ещё не придумал, как выдавать его под подписку. Три дня голода стоят восьми лет терапии и возвращают человеку то, что никакая подписка не вернёт: уверенность, что под всеми мнениями есть кто-то живой, и это — ты.
Вторая дверь — усилие до пота, многократно повторённое. Посредник вынул из жизни тяжесть, и в освободившееся место он тут же налил развлечения, а не свободу — свободу налить трудно, развлечение удобно. Вернуть тяжесть — можно только повторением: бег, лопата, инструмент, штанга, ящики, глина. Тяжесть — корень правдивости: натасканный в преодолении человек не врёт себе о собственной силе. О силе — не врёт, и о слабости тоже.
Третья дверь — рука. Всякую вещь, вошедшую в твою жизнь, возьми руками. Вскипяти, забей, приколоти, вскопай, сострочи, воткни. Вещь в себе возвращается через кожу ладони — Кант об этом написал бы, если б жил в деревне, а не в Кёнигсберге; но и в городе он находил свой час: говорят, гулял он ежедневно одной и той же дорогой, в одно и то же время, столь точно, что соседи сверяли по его проходу часы. Смех смешок — а это, между нами, был единственный час, в который профессор жил телом, а не категорией. И соседи, сверявшие по нему часы, сверяли по той, настоящей, кантовской половине.
Четвёртая дверь — тишина, вырванная с боем. Один час в день — без вкладок, без наводнения, без фонового шума. Убежать надо не в лес (лес хороший, но не обязателен), а просто в ноль. Час — это много. Начни с пяти минут: ты сломан сильнее, чем думаешь, — и слома не стыдись, ломались все.
Пятая дверь — смерть. Не своя, пока поздно, — чужая. Сходи к умирающему. Сядь рядом. Не снимай. Не пиши. Просто сядь и будь. Если в комнате умирающего ты не вспоминаешь о телефоне — ты уже человек наполовину. Если вспоминаешь — уходи и возвращайся, пока не перестанешь.
Шестая дверь — разговор. Не переписка. Живой, с запахом, с паузами, с неловкими минутами, которые нечем забить. Собеседника вынь из-под струи: выключи на столе звук. Увидишь, как человек рядом с мёртвым телефоном первые десять минут сидит, как птица без клетки, — потом расправляется, и расправление это — лучший вид, который ты видел за год.
3.
И — предупреждение, чтобы никто не ускользнул красивостями.
Двери эти не дают счастья. Запомни и не жди. Они дают вес. Счастье — язык эпохи обмена; счастья много у того, у кого веса мало. Возвращающийся с этих дверей становится тяжелее — в хорошем смысле: его видно, его слышно, от него можно оттолкнуться, с ним можно поспорить, его нельзя пролистать. Тяжёлого не выкинет из ленты — он вне ленты, и в этом вся его безопасность. Лёгкая же порода — тонкая, листаемая, продуктивно удобная — она будет счастлива и мертва. Выбирай, какого цвета груз.



ПРИГОВОР
Ч.8
1.
Теперь — суд, поскольку всё остальное уже сказано. Суд не над посредником: он не подсудим, у него нет ушей, что выяснено в начале. Суд над человеком — над тем, кто предпочёл турникет двери.
Свидетельство против человечества коротко. Ему показали замену — оно не заметило. Ему выдали чужой рассудок — оно поблагодарило за скорость. У него отняли тишину — оно приобрело удобство. У него отняли вещь в себе — оно потребовало добавить яркости. У него отняли смерть — оно заказало марафон. Не было ни одного указа, ни одного приказа, ни одного окрика сверху: человек сам съел свой порог, сам порезал свои канаты, сам выписал себя за ворота. Страшный суд при этом отменён — уже в наше время, окончательно. А зря: от страшного суда человека защищала хотя бы драма. Без суда — просто тишина и бухгалтерия.
2.
И вот приговор, и он страшнее всякого приговора, потому что он диагноз, а не взыскание.
Человечество на глазах живого поколения не истреблено, не отравлено, не захвачено — оно аннулировано как субъект. И для аннулирования не потребовалось ни войны, ни падежа, ни чумы: понадобилась лишь смена упаковки жизни и полвека обычного, кропотливого, бездушного улучшения пользовательского опыта. Войну человек запомнил бы. Падеж погубил бы род. А улучшение — полюбили. Всё, что сделано с нами, — сделано любовно, с заботой, по нашей же заявке. Это единственный случай в истории, когда пленник поблагодарил темницу за ремонт и попросил ещё этаж.
Не приходится рассчитывать, что слова эти дойдут до многих. Дойдут — в основном тем, кто и без нас не спит по ночам. Но книга эта писалась не ради количества. Она писалась ради обыкновенной вещи, предусмотренной всеми древними законами: ради протокола. Когда сменится власть над этой страной — а она уже сменилась, — кто-то должен был оставить протокол: кто свидетельствовал, что в такие-то дни ещё были люди, помнившие, как выглядит мир без посредника; что их было мало; что они предупреждали; что предупреждали теми самыми словами, которые здесь, в этой книге, перечислены по главам. Вот и весь протокол. Вещь в себе отрезана. Свидетельствую.
3.
И — последнее, не подлежащее отмене.
Турникет щёлкает. Он будет щёлкать и завтра, и через год, и на смертном одре каждого из нас — мелко, деловито, беззлобно. Против него нет партии, нет фронта, нет митинга. Против него есть только один вид сопротивления, один, доживший до наших дней, — тот, что описан в седьмой части: вниз, в вещество, в голод, в пот, в тишину, к смертному одру ближнего, к своей руке. Маленькие люди будут уходить вниз по одному, без знамён, тайком, как уводят из лагеря, и в этом тихом уводе — не надежда, а именно что человечность: надежда — из лексикона той породы, что ждёт спасенья снаружи; а уводящийся знает, что спасенья нет, и всё равно уходит, потому что быть — это глагол, а не история болезни.
Будь. Наедине, в тишине, под дождём, с голодным нутром, с потной ладонью, с чужой смертью, со своим последним днём, — будь, сколько отпущено, и не подписывайся ни под каким «комфортом».
Вещь в себе отрезана. Но кровь ещё идёт по венам, и вена — не лента, и течёт по ней — не струя.
Пока — течёт.



КОНЕЦ