Ангелы не плачут

Октябрь 1952 года выдался на реке Ялуцзян сухим. Ветер гнал по сопкам рыжую пыль от рисовых полей, он срывал с деревьев последние жёлтые листья, они кружились в воздухе, падая медленно и обречённо, как агитационные листовки, которые американцы регулярно сбрасывали с тяжёлого бомбардировщика B-29.
Небо над северной частью Кореи в те дни отражалось в реке цветом выгоревшего брезента, а вдали серой бесконечности растворялись контуры гор, похожих на острое полотно ножовки. В одной из лощин этих зубьев умирал лётчик-истребитель по имени Дэшэн.
Это китайское имя служило советскому лётчику лишь прикрытием. Где-то там, далеко отсюда – в подмосковном военкомате за стёганой дерматиновой дверью, в лётную книжку старшего лейтенанта Михаила Андреевича Морозова, высокого черноволосого пилота двадцати пяти лет, уроженца города Калинина, не только записали это имя, но и неумело вшили его в воротник китайской формы.
Морозов (или здесь – Дэшэн) летал на реактивном истребителе МиГ-15, выполняя боевые задачи в районе «Аллеи МиГов» – так американские и другие пилоты сил ООН прозвали северо-западную часть Северной Кореи – это была своеобразная «арена», где небольшие группы истребителей сходились в жестоких дуэлях. Советские истребители и американские F-86 «Сейбр» друг для друга оказались наиболее опасными соперниками.
В нагрудном кармане комбинезона Дэшэна лежал разговорник «Русско-китайский словарь для лётного состава» с желтоватыми страницами и закладкой на фразе: «Мой самолёт повреждён. Прошу оказать помощь».
Михаилу ещё не приходилось произносить эту фразу. За три месяца боёв в составе истребительного авиакорпуса он сбил три F-86 и один американский турбореактивный истребитель-бомбардировщик F-84 Thunderjet «Громовая струя» – американцы всегда любили наделять своих железных птиц эпичными именами. 
Сегодня, двадцать третьего октября, Михаил повёл звено из четырёх МиГов на «свободную охоту» в район Кусона, что на северо-западе КНДР. Задача была привычной: перехватить группы американских бомбардировщиков и не дать им выйти на переправы. Солнце стояло низко и било в глаза сквозь прицел.
– Дэшэн, я – Север-три. Вижу пару «Сейбров», пеленг два-семь-пять, высота семь тысяч, – прохрипел в наушниках голос ведомого, младшего лейтенанта Пети Соловьёва, которого здесь звали Сун Лин.
– Принял. Работаем, – ответил Михаил.
Он потянул ручку на себя, и МиГ взревел двигателем, который из-за центробежного компрессора издавал пронзительный и грозный гул. Истребитель круто набрал, и перегрузка вдавила тело Дэшэна в сиденье. Высотомер полз вверх: восемь, восемь с половиной, девять тысяч. Небо стало тёмным, как чернила.
И тут он увидел их. Два F-86 «Сейбр» шли растянутой парой, где-то на семи тысячах. Серебристые, с голубыми полосами на фюзеляжах, они казались не машинами, а смертельно красивыми хищниками. Ведущий чуть довернул вправо, и солнечный блик скользнул по его фонарю.
– Сун Лин, прикрой. Я беру ведущего, – сосредоточенно сказал Дэшэн и переключил тумблер вооружения.
Скорость МиГа нарастала, и его прицел поймал серебристую тень в перекрестие. Расстояние – восемьсот метров, шестьсот, пятьсот...
Дэшэн нажал на гашетку и пушки ударили короткой очередью с вспышками. Звуки выстрелов казались ему глухими, но чувствовалась ощутимая вибрация и гул от фюзеляжа. Один снаряд чиркнул по крылу «Сейбра», выбив фонтан искр. Ведущий дёрнулся и ушёл в вираж, но ведомый американец был быстрее.
Михаил почувствовал удар раньше, чем услышал его. Словно кто-то гигантской ладонью хлопнул по фюзеляжу МиГа снизу, и кабину тряхнуло, а в ушах зазвенело. На приборной доске вспыхнули красные лампы.
– Дэшэн! Дэшэн, что у тебя?! – кричал в наушниках Соловьёв.
– Горю… Двигатель встал, – Михаил говорил ровно, но пальцы на ручке дрожали. – Ухожу на снижение, прикрой меня.
Он перевёл самолёт в пикирование, и земля понеслась навстречу – бурая, изрытая воронками и перечёркнутая траншеями. Высота падала: четыре тысячи, три, две. Стрелка указателя скорости застыла, а двигатель молчал. Лишь свист воздуха в разбитом фонаре и треск пламени шумели за спиной Дэшэна.
Кабина наполнялась чёрным, удушливым дымом, и Михаил закашлялся. Сейчас он увидел, как земля стремительно приближалась. «Высота тысяча двести. Пора». – он дёрнул кольцо катапульты и моментально получил оглушающий удар пиропатрона, который располагался под сиденьем. Кресло вытолкнуло, и из-за сильнейшего оттока крови от головы в его глазах потемнело, наступила потеря ориентации в пространстве. Встречный воздух бил Михаилу в лицо и грудь с ураганной силой. Как он ни тренировал себя ранее, но сейчас Михаил не успел плотно прижать локти к телу, из-за чего воздушный поток мгновенно раскидал руки в стороны, что привело к тяжелому вывиху левой руки, также он получил растяжение мышц ног. Потоком воздуха сорвало с головы Михаила кислородную маску, отчего его лицо трепало как тряпку.
Чтобы кресло при падении не догнало и не порвало купол парашюта, Дэшэну необходимо было прийти в себя после удара катапульты и первым делом вручную расстегнуть привязные ремни кресла, затем оттолкнуть его от себя и только потом также вручную выдернуть кольцо основного парашюта.
Эти секунды казались Михаилу бесконечными, а действовать приходилось рефлекторно, борясь с головокружением, тошнотой и дикой болью во всем теле.
Небо и земля поменялись местами, и Михаил с болью ощутил рывок строп, а потом тишину. Вися на стропах, как сломанная кукла, он не слышал ни ветра, ни удара о землю своего раненого МиГа, а видел только оранжевый шар пламени и чёрный столб дыма.
Земля ударила по ногам, и мир для него погас.

* * *

Рыжеволосая кореянка Мин Джи была гражданской контрактницей армии США. В свои двадцать три года она умела делать две вещи – летать и не задавать вопросов. Первое – досталось ей от отца, который до войны был пилотом почтового самолёта в Кимпхо и брал маленькую дочь в кабину, позволяя иногда ей держать штурвал. Второе – досталось ей от войны. Когда ты прячешься в подвале, пока наверху горит твой дом от советско-китайских снарядов, ты быстро учишься не спрашивать «почему» и «зачем», а просто пытаешься выжить. Защитный механизм её психики запустила война, научив её тому, что вопросы не спасают, а только убивают. Поэтому Мин Джи не спрашивала у раненых «кто ты?», «за что воюешь?», «живы ли у тебя родные?». Она просто забирала их и везла в госпиталь. 
Теперь она сидела в кабине маленькой стеклянной стрекозы с двумя подвесными носилками по бокам – это был американский вертолёт Bell H-13, Мин Джи ждала вызова. Вертолёт стоял на площадке мобильного армейского госпиталя, в трёх километрах от линии фронта. На борту белой краской было выведено «ANGEL OF MERCY» – АНГЕЛ МИЛОСЕРДИЯ, а под ним кто-то из техников сделал приписку по-корейски: «ветер спасения душ».
Корейская война стала первой глобальной психологической и идеологической битвой Холодной войны. Задача пропаганды была проста: дегуманизировать врага. Солдат должен был верить, что он стреляет не в человека, а в монстра, фанатика или бесноватого империалиста. Противоборствующие стороны настраивали своих солдат и население друг против друга, стена ненависти возводилась с обеих сторон цинично и безжалостно.
Пропаганда коммунистического блока в составе Северной Кореи, Китая,  СССР изображала эту войну как освобождение от иностранных захватчиков. На плакатах и в газетах американские солдаты изображались как кровожадные звери с клыками, капающей кровью изо рта и окровавленными руками, в которых они сжимают корейских детей. Американцев называли «американскими империалистическими бандитами». Идея была в том, что капиталисты воюют только ради наживы и не имеют ни чести, ни души. Мао Цзэдун внушал китайским солдатам, что американцы – это «бумажный тигр». Да, у них много техники и атомные бомбы, но они сгнили изнутри, воюют за деньги, боятся смерти и не выдержат рукопашной схватки с идейным китайским пролетарием.
С другой стороны, пропаганда Сил ООН и Южной Кореи внушала населению идею «крестового похода за свободу» против «красной тирании» и советско-китайской экспансии. Западным блоком враг изображался как безликая, фанатичная масса, управляемая кукловодами из Москвы и Пекина. В американских комиксах и газетах коммунисты рисовались как жестокие азиаты с красными звёздами, которые не ценят человеческую жизнь (особенно после тактики «человеческих волн», когда китайцы шли в атаку плотными строями). ООН транслировала факты массовых убийств мирных жителей коммунистами, казни политических заключённых и жестокое обращение с военнопленными, что вызывало у солдат ярость и желание мстить.
Самым успешным инструментом агитации американцев стали листовки, от количества которых небо буквально чернело. Они выглядели как официальные пропуска с текстом на китайском и корейском языках: «Обладатель этой бумаги сдаётся в плен. По Женевской конвенции ему гарантированы жизнь, хорошая еда, медицинская помощь и тёплая одежда». Китайские и северокорейские солдаты, которые часто голодали и мёрзли, прятали эти листовки в нательном белье. Целые подразделения сдавались в плен, просто предъявляя этот клочок бумаги.
Вертолёт Мин Джи мог садиться в труднодоступных местах и быстро доставлять раненых в мобильные хирургические госпитали. H-13 не имел бронирования и из его незащищённой кабины в виде «мыльного пузыря» она каждый день наблюдала русло реки Ялуцзян, кажущееся извилистой лентой, зажатой в тиски.
Лопасти несущего винта проходили в опасной близости от деревьев и скал, но она давно к этому привыкла. Из-за перепада высот вертолёт часто «болтало», восходящие потоки воздуха от нагретых скал чередовались с холодным ветром со стороны ущелий, заставляя Мин Джи постоянно работать ручкой управления.
В утренние часы или после дождя ущелья гор мгновенно заполнялись плотным речным туманом. Из кабины это выглядело жутковато: появлялось ощущение, что ты летишь в белую стену, где ориентироваться можно только по барометрическому высотомеру или компасу. Но во что бы то ни стало, ей нужно было лететь, молясь, чтобы впереди не возникла скала или натянутый между берегами кабель связи.
В тот день вызов поступил в 14:47.
– Мин Джи, это диспетчерская. Квадрат семь-три-один-девять. Один тяжелораненый, где-то вблизи от передовой. Иди на бреющем, там зенитные работают.
– Приняла, – ответила она, отставляя кружку с тёплой водой, и привычным движением потянулась за шлемом.
Она включила бортовую сеть, перевела зажигание на магнето и нажала кнопку стартёра. Шестицилиндровый оппозитный двигатель завёлся, и Мин Джи плавно подняла машину в воздух под звук двухлопастного винта – этот звук был похож на «чоп-чоп-чоп», а земля уходила вниз.
Она повела вертолёт на сверхмалой высоте 15-30 метров, над самыми верхушками сопок, огибая складки местности. Внизу мелькали то воронки, то обгоревшие остовы танков и ржавая колючая проволока, то серо-зелёная гладь Ялуцзяна. На такой высоте мощный поток воздуха от винтов начинал гнать по воде мелкую рябь и брызги, которые иногда долетали до пузыря кабины.
Квадрат семь-три-один-девять оказался лощиной между двумя холмами. В пыли и дыму Мин Джи разглядела фигуру в каске, машущую руками – это был санитар.
Мин Джи начала снижение, лопастями винта взбивало земляную пыль, сквозь которую она видела сидящего на парашюте раненого американского пилота, на нём не было крови, но он держался обеими руками за свою правую ногу. Двое санитаров подбежали к нему и потащили его к вертолёту. Спешно погрузив раненого в подвесную корзину, один из них крикнул и помахал рукой:
– Давай, давай! – этих слов она не слышала, но знала, о чём ей кричат.
Мин Джи потянула ручку на себя, и стрекоза оторвалась от земли. Вертолёт шёл обратно к госпиталю, как обычно, на малой высоте. Кожаные перчатки без пальцев помогали её влажным ладоням не скользить по ручке управления. Несущий винт рубил воздух над её головой с пульсирующим звуком «хлоп-хлоп-хлоп», а оппозитный мотор издавал хрипловатый рык.
В подвесной корзине справа за бортом лежал американский солдат с осколком в бедре. Она смотрела вперёд, изредка переводя взгляд на раненого. Война снизу не выглядела войной, она казалась ей свалкой искарёженной техники в ухабах рытвин.
Земля бежала, и каждая складка местности была видна как на ладони, а где-то слева за холмом глухо ухала артиллерия.
Мин Джи всегда летала одна и регулярно проверяла указатели топлива, давления масла и особенно – температуру двигателя, так как мотор этого вертолёта имел систему воздушного охлаждения и был склонен к перегреву. Но сейчас всё было в норме, а лететь до госпиталя оставалось около тридцати минут.
Привычно вглядываясь в даль, она заметила боковым зрением тянущуюся в небо верёвку чёрного дыма, такие она видела десятки раз. Мин Джи интуитивно потянула ручку чуть влево, уводя вертолёт за гребень холма, её руки сделали это сами, не спрашивая разрешения.
«Не моё дело. Лети дальше, у тебя на борту раненый, у тебя приказ», – думала она, глядя на дым, повисший в небе знаком вопроса.
Сейчас в её ушах стоял трескучий казённый голос, который каждый день она невольно слышала по радио: «Коммунистические агрессоры разрушают наши города, уничтожают наши дома и убивают наших детей». Она вспомнила свой сожжённый дом и мать, которая не могла несколько дней отойти от пепелища. Её челюсти сжались. «Пусть лежит и истекает кровью. Пусть умирает в этом огне, как умирал наш дом. Пусть почувствует, каково это – лежать одному и знать, что никто не придёт, и никто не заберёт…».
Мин Джи качнула ручку вправо, и «Ангел милосердия» взял положенный, законный курс на юг.

* * *

Она летела по курсу госпиталя, но её взгляд то и дело смещался на зеркало заднего вида – в пыльном отражении всё ещё виднелся удаляющийся чёрный дым. «А может быть, он просто выполнял приказ, сидя в своей кабине так же, как сижу сейчас я? Может быть, он просто не задавал вопросов – так же, как и я? Он лежит там один в пыли и крови, и никто к нему не придёт, потому что по радио сказали, что он – враг. А я знаю, каково это – когда никто к тебе не приходит…».
Рукояткой управления Мин Джи резко развернула «ветер спасения душ», а в голове отрывисто звучали её же слова, которые когда-то она выла в пустоту, сидя в подвале своего дома: «Кто-нибудь, кто-нибудь, придите ко мне». Только сейчас она не плакала, потому что не имела права, так же как не имела права лететь туда, нарушая приказ – ангелы не плачут.
В этом акте нравственного сопротивления Мин Джи пошла против системы.
По белому пятну парашюта, похожему на дышащую медузу, выброшенную на берег, она легко определила место для посадки. Пыль, вздымаясь, закручивалась спиралью, и била в стекло. По её щеке скатилась одна солёная капля, которую она даже не заметила. Посадив вертолёт, Мин Джи поспешила покинуть кабину. Лётчик лежал примерно в пяти метрах от парашюта в китайском лётном комбинезоне, лицо его было в копоти и пыли, а левая рука вывернута под неестественным углом, как сломанная ветка.
Подойдя к нему совсем близко, она заметила, как грудная клетка едва поднималась и опускалась. Мин Джи упала на колени, повернула его на бок и услышала тихий стон. Она замерла на пару секунд. Склонившись над ним, она вгляделась в его сиреневато-грязное лицо, в нём читалась боль, а веки были сжаты. 
Сейчас ей предстояло очень непростое дело – в одиночку погрузить раненого в подвесную корзину «Ангела милосердия». Она взялась обеими руками за плечи его комбинезона и, стиснув зубы от тяжести, тащила его сантиметр за сантиметром, подошва её армейских ботинок вгрызалась в рыхлую землю. Дотащив его до вертолёта, Мин Джи откинула крышку левой корзины. Она вдруг обратила внимание на китайские нашивки: «Если они увидят, то меня расстреляют». Она достала закреплённый на ноге нож и, напрягая губы, рьяно принялась срезать их с комбинезона. С невероятным усилием она смогла затащить лётчика в подвесную корзину, раненное тело упало на брезент, и снова послышался протяжный стон. Мин Джи захлопнула крышку и защёлкнула замки.

* * *

Когда она уже приземлилась на площадке и заглушила двигатель, то тишина ударила по её ушам. Госпиталь встретил Мин Джи больничным запахом карболовой кислоты вперемешку с жареным кофе. 
Санитары подбежали к «Ангелу милосердия», вскинули на носилки американца с раненой ногой и унесли в операционную. Она сидела недалеко от своего вертолёта и смотрела на вторую корзину, где лежал безымянный лётчик. Никто к нему не подходил.
– Мин Джи, – окликнул её капитан Хиггинс, начальник госпиталя, он был высокий и худой, но с одутловатым лицом. – Кого ты там ещё привезла?
Она ждала этого вопроса, поэтому ответила без раздумий, хотя и с волнением:
– Раненого, не знаю… Подобрала его по пути.
– Одна затащила?! А ты сильна! – удивился капитан. 
Хиггинс подошёл к корзине и откинул крышку. Его лицо застыло в строгости, когда он заметил красную звёздочку на его рукаве.
– Это же китаец! Ты с ума сошла!
– Он умирает, капитан! – чуть ли не крикнула Мин Джи и подбежала к нему.
– Умирает? Он враг! Наши ребята гибнут из-за них! – тут Хиггинс почти перешёл на ор.
– Он человек. – уже тише сказала она, и не смогла сдержать слёз.
Хиггинс долго смотрел на неё и на раненого. В его глазах не было злобы, но читалась многомесячная усталость человека, который второй год зашивает внутренности и не может отличить, где заканчивается долг и начинается безумие.
– В четвёртую палатку. Отдельно ото всех его положите. – устало скомандовал он, а потом обратился к Мин Джи:
– Под твою ответственность. Ты меня поняла?
– Да, сэр, конечно.
Русско-китайского пилота перенесли в маленькую палатку на отшибе лагеря, за складом с медикаментами. Внутри была одна койка, лампа и ящик с бинтами. Мин Джи сама разрезала комбинезон и вправила ему левое плечо – этому она научилась здесь. Затем она наложила лётчику плотную шину, сделала укол с обезболивающим, снотворным и поставила капельницу.
Пока вылетов не было, Мин Джи заходила к нему каждые два часа. Она протирала его лицо от копоти, обрабатывала ссадины, вливала воду в потрескавшиеся сухие губы. Здесь, в этой палатке, в свете керосиновой лампы, этот лётчик был просто человеком, который дышал.
На второй день Дэшэн открыл глаза. В это время Мин Джи сидела рядом, просматривая армейскую газету. Он непонимающе посмотрел на неё и его губы шевельнулись с сухим звуком:
– Где я?.. – по-русски спросил он.
Она знала китайский и английский языки, но не русский.
Мин Джи тут же отбросила газету, встала и сделала шаг к койке. Она покачала головой: «Не понимаю…».
Пилот снова зашевелил губами, но тут же закашлялся и закрыл глаза.
Она посидела с ним ещё минуту, затем ей захотелось выйти на воздух, она вышла из палатки и долго стояла в прохладной и свежей темноте, глядя на звёзды. «Они такие же, как и в детстве» – подумалось ей. «Кто ты? Откуда?» – думала она о неизвестном китайском пилоте. Сейчас её мысли безо всякого разрешения задавали вопросы, и это казалось ей странным.

* * *

Найдя в нагрудном кармане распоротого грязного китайского комбинезона разговорник «Русско-китайский словарь для лётного состава», Мин Джи окончательно поняла, что этот раненый – русский. Она листала его и шёпотом читала некоторые фразы в русской транскрипции, получалось, как ей самой казалось, не очень складно.
Подойдя с разговорником в руках к его койке, она села. Михаил увидел знакомую книжку и насторожился – он понял, где он находится и осознал, что скрывать свою принадлежность к советско-китайской стороне нет никакого смысла. «Она меня выдаст, или уже это сделала и командование всё знает. А если нет, то её убьют из-за меня».
Михаил еле заметно улыбнулся, отчего трещина на его губе снова начала кровить.
– Ни… хао, – поздоровался он тихо.
Она кивнула, улыбнулась и взяла из тумбочки бинт с йодом, чтобы обработать его рану.
– Анньёнхасейо, – приветливо ответила она, что означало по-корейски «здравствуйте».
Мин Джи обмакнула краешек бинта в йод и еле заметными, но уверенными движениями пальцев стёрла кровяной след с его губы.
«Это корейский госпиталь, тут, наверное, лежат и американцы тоже. Получается, что я в плену. И зачем она это делает?.. Так аккуратно» – думал Михаил. От прикосновений тонких женских пальцев к его грубой обветренной кожи тело сжималось. Ему хотелось отстраниться и сказать: «Оставь, я сам справлюсь», но не было ни сил, ни знания языка.
– Чам-а чом. Жэнь и жэнь,  – тихо сказала она «потерпи немного» по-корейски и по-китайски, заканчивая обрабатывать рану. На две секунды их взгляд встретился, и она отвела глаза первой, начав поправлять его подушку.
Но Михаил не понимал этих слов, хотя чувствовал их смысл в её успокаивающем голосе. «От неё пахнет мылом и улицей, как пах летом наш дом когда-то…» – подумал он, закрыл глаза и под действием лекарств провалился в сон.
Когда он спал, она долго смотрела на его лицо, одёргивая себя: «я не должна этого делать, это просто раненый пилот, и он скоро уйдёт отсюда».
Первые дни Михаил не вставал, и Мин Джи поила его водой из ложки. В эти моменты он чувствовал себя особенно беспомощным, отчего отворачивался, чтобы она не видела его лица.
Иногда, когда он пытался уснуть, она сидела рядом и читала книгу или газету, время от времени отвлекаясь, чтобы посмотреть на него, или поправить одеяло. Он приоткрывал глаза и незаметно поглядывал на её утомлённое лицо и бледные руки.
Однажды вечером, когда ей показалось, что он уснул, Мин Джи положила книгу на одеяло и нерешительно коснулась ладони пилота – она была значительно теплее, чем её пальцы, которыми она сначала трогала рельеф вен, а затем мягко положила на его руку свою руку. В это время Михаил делал вид, что спит, и думал: «только не надо к этому привыкать, я не хочу, чтобы она приходила».

* * *
 
Они разговаривали жестами, неумелыми рисунками на бумаге и некоторыми фразами из разговорника. Он указывал на предметы, называя их на русском, а она повторяла слова на китайском, корейском, или на английском. Иногда Мин Джи пробовала говорить на русском, она пропускала буквы и делала неправильные ударения.
– Ми-ша, – сказал он ей по слогам, указав пальцем на себя.
– Ми-ща… – повторила она и заулыбалась, приложив ладонь ко рту.
– Мин Джи, – только представилась она, как её вызвали в кабинет к капитану.
– Военная полиция запрашивает списки всех раненых, поступивших за последние две недели, – сказал Хиггинс, не глядя на неё.
– Я знаю, сэр.
– Там будет графа «военнопленные».
– Знаю...
Капитан небрежно затушил сигарету в набитой до отказа жёлтыми окурками пепельнице, которая от этого была похожа на прокуренного ежа, и посмотрел на неё.
– Мин Джи, я тебя не спрашиваю, что ты делаешь в четвёртой палатке, я даже не хочу знать. Но если они придут с проверкой… – У тебя пять дней. Потом я буду вынужден внести его в эти списки, а дальше – ты знаешь, что будет.
Капитан протянул ей бумагу с печатью, доставленную из штаба. Она взяла её и прочитала: «Всем подразделениям: произвести полную инвентаризацию личного состава раненых и военнопленных. Срок: семь дней». 
Выйдя из кабинета, она пошла к вертолётной площадке. Она села на землю, опёрлась спиной о полозья «Ангела милосердия» и прижала голову к коленям.
Однажды ночью, когда лагерь спал, и только генераторы гудели, она, засыпая у его кровати, услышала негромкий мужской голос с русским акцентом:
– Мин Джи.
Она подняла взгляд и посмотрела на него сонными глазами.
– Красивое имя, – сказал Миша по-русски. Потом по-английски медленно: – Beautiful name.
Мин Джи покраснела в свете керосиновой лампы как девчонка и улыбнулась.
– Камсахамнида, – ответила она «спасибо» по-корейски. Потом, вспомнив слово из разговорника, добавила: – Са-си-ба, – и тут же засмеялась.
Мин Джи чудом раздобыла более полный русско-китайский разговорник, и они общались уже более полноценно, хотя чаще – почти молча. Она показывала на фразу по-китайски, он читал русский перевод и кивал. Он показывал на русскую фразу, а она находила китайскую.
На обратной стороне американской листовки, которые пачками валялись по всей округе, Миша написал ей: «Кто тебя ждёт?» Мин Джи долго смотрела на эти слова, потом взяла карандаш и ответила: «Никто». Он прочитал и снова написал: «Меня тоже никто». Он протянул ей руку, и она вложила в неё свою – так они сидели очень долго, не произнося ни слова. Слова лгут, но не рука, которая касается твоего лица.
Их чувства рождались на фоне каждодневной смерти. Михаил понимал, что каждый вылет Мин Джи может быть последним, каждая ночь в этой палатке может закончиться для них обоих приходом военной полиции. Эта близость конца делала каждое прикосновение, каждый взгляд невероятно ценными и значимыми для них обоих. И никакого «завтра» не то, что может не быть, а его нет.

* * *

Через три дня в госпиталь к капитану Хиггинсу прибыл офицер военной полиции. Выйдя из кабинета капитана, он направился в палаточный лагерь, чтобы лично осмотреть обстановку. Он неторопливо ходил по каждой палатке, скрипя блестящими кожаными берцами, вертел в руках складную указку и карикатурно приподнимал острый подбородок.
Когда он вошёл в четвёртую палатку, то тут же остановился у входа и посмотрел на Михаила, который спал. Рядом с его койкой сидела Мин Джи.
Когда она увидела офицера – она встала. Её живот прошибло льдом, а сердце заколотилось.
– Кто такой? – быстро спросил он её, тыча указкой на постель.
– Неизвестный, он пока без сознания, – как можно спокойнее ответила она.
– Не просыпался ещё? Говорил что-нибудь?
– Пока нет, – так же быстро отвечала она, сжимая влажными ладонями книгу, отчего тугой переплёт немного изогнуло.
Офицер, подойдя к койке, поморщился.
– Ладно. Как только проснётся – доложить мне и капитану.
– Так точно, сэр, – выдала она, и он тут же ушёл.

* * *

Этой прохладной ночью на госпиталь садилась роса, но «Ангел милосердия» спал, накрытый брезентовым покрывалом. Мин Джи стянула брезент и приступила к предполётным проверкам: она убедилась, что топливо долито до полного, проверила пальцами на прогиб натяжение ремней вентилятора охлаждения двигателя, посмотрела уровень масла, покачала руками несущий винт и трансмиссию – это были скорее формальные и механические движения, сейчас её мысли не могли на чём-то сосредоточиться. 
Она вернулась в палатку, чтобы разбудить его и помочь одеться.
– Wake up, we need to fly! [Просыпайся, нам нужно лететь!] – быстро сказала она и начала раскладывать одежду для него, которую она достала в прачечной – это был комплект униформы гражданских служащих без опознавательных знаков, приблизительно подходящий по его размеру.
Михаил поднялся с койки и опечаленно посмотрел на неё, он знал, что скоро нужно уходить отсюда – на нейтральную полосу, где он сможет выйти к окрестностям своего 64;го истребительного авиационного корпуса. Он понимал, что факт его присутствия рядом с ней – это бомба с часовым механизмом.
Он встал и, покачиваясь, начал пробовать одеться одной рукой, так как его левая рука с выбитым плечом была ещё плотно прибинтована к телу. Мин Джи помогла ему быстро одеться, и они медленно направились к выходу. 
Стараясь не создавать шума, они аккуратно шли по мокрой траве через лагерь к вертолётной площадке. Она придерживала его за локоть.
Она помогла ему забраться на пассажирское сиденье вертолёта, затем машинально выполнила стандартные действия: включила бортовую сеть, перевела зажигание на магнето и кнопкой запустила двигатель. Не дожидаясь, пока двигатель выйдет на полную рабочую температуру, Мин Джи плавно подняла «ветер спасения душ» и они направились на север. 
Пока они летели, он то и дело переводил взгляд то на её руки, плотно держащие ручку управления, то на её лицо – ему казалось, что оно не выражает абсолютно никаких эмоций. Мин Джи не оборачивалась, её взгляд скользил по освещаемой яркой луной тёмной глади реки Ялуцзян.
Михаил показал рукой правее, где нужно было его оставить, чтобы её вертолёт не привлёк ненужного внимания. Она начала снижение, и «Ангел милосердия» коснулся полозьями земли, после чего Мин Джи заглушила двигатель. Не открывая дверцы, они сидели и смотрели в предрассветную темноту.
Миша дёрнул за ручку, и его дверца со скрипом открылась, отчего Мин Джи резко обернулась и посмотрела ему в глаза – в её взгляде был запечатан страх того, что они видятся в последний раз, ей хотелось сорвать пломбы с этого страха и хотя бы разрыдаться, но она не могла.   
Они оба вышли из кабины и встали друг напротив друга.
– Just keep going [просто иди вперёд], – сказала она, её голос дрогнул.
Но он не двигался и смотрел на неё.
– Мин Джи, – сказал он медленно.
– Ши, – ответила она по-китайски «да».
– Я… – начал он говорить по-русски и замолчал. – Я найду тебя, слышишь? Обещаю! – сказал он, зная, что такое обещание невозможно сдержать. – Когда-нибудь, когда всё это закончится – я найду тебя.
Мин Джи улыбнулась сквозь подступившие слёзы. Она не поняла того, что Миша сказал ей, но чувствовала смысл. Он как мог крепко обнял её одной рукой, потом ладонью прижал её голову к своей щеке и почувствовал тот самый запах мыла от волос. Ему хотелось не отпускать её всю вечность – застыть с ней в этом хотя и раненом, но счастье.
Она ничего не ответила, чтобы не заплакать – Мин Джи напряжённо закрыла глаза и быстро кивнула, ведь ангелы – не плачут.
Совсем скоро силуэт советско-китайского пилота Михаила (или Дэшэна) растворился, и ей на секунду показалось, что всё это было сном, и лишь лежащая в кармане лётной куртки исписанная карандашом американская листовка служила единственным подтверждением реальности.
Когда она летела обратно на юг в свой полевой госпиталь, то не слышала ни звуков винта, ни двигателя, в её ушах звучал его хрипловатый голос: «Мин Джи…».