Неэкскурсия

Аннотация

В этом городе есть места, которых нет ни в одном туристическом маршруте. Здесь голодные дети до сих пор ждут свою порцию хлеба, солдаты не могут найти дорогу домой, а старая башня хранит молчание тех, кому однажды не дали закричать.

По ночам на рельсы выходит трамвай, за проезд в котором расплачиваются воспоминаниями. В аптеке продают запахи давно минувших дней, а на старом мосту висят замки, запирающие жизни, которые так и не случились.

Леонид Алексеевич знает об этих местах всё. Он водит сюда небольшие группы, рассказывает городские истории и просит туристов соблюдать всего несколько простых правил. Не называть полных имён. Не подбирать кости. И никогда не оборачиваться, если кто-то коснётся плеча.
Ведь это не обзорная экскурсия. Это вскрытие города, который вы думали, что знаете.

И главное — не опаздывайте к окончанию маршрута.
 
НЕЭКСКУРСИЯ

Леонид Алексеевич стоял у входа в старый парк, поправляя пряжку на своей потрёпанной барсетке. Его пальцы привычным жестом проверили содержимое: пачка «Беломора», свёрток с хлебными крошками, маленький пузырёк с жёлтой жидкостью и беруши. Всегда беруши.
Он проверял содержимое не торопясь, словно собирался в дорогу и не хотел забыть ничего необходимого. Пачку сигарет переложил из одного отделения в другое, свёрток осторожно прижал ладонью, пузырёк подержал на свету и убрал обратно. Беруши пересчитал и положил в карман куртки. Только после этого застегнул барсетку.

Пятеро экскурсантов ждали, пока он закончит. Они собрались у входа немного раньше назначенного времени и успели обменяться несколькими ничего не значащими фразами. Никто, похоже, не знал остальных. Молодой парень в тёмной куртке поглядывал на часы, женщина поправляла ремешок сумки, двое мужчин стояли чуть в стороне, а пятый участник рассматривал старую ограду. Когда появился Леонид Алексеевич, все пятеро повернулись к нему, но приветствия не последовало.

Он не был похож на гида. Ни папки с материалами, ни заметных атрибутов экскурсовода, ни привычной бодрости, с которой встречают незнакомую группу. Скорее, он напоминал пациента, вышедшего на прогулку из закрытого учреждения. Одежда была чистой, хотя и давно потеряла первоначальный вид, движения — аккуратными и привычными. Он знал это место слишком хорошо, чтобы проявлять к нему любопытство.

— Добро пожаловать, — его голос был низким, без радушных нот. — Это не обзорная экскурсия. Это вскрытие. Вскрытие Города, который вы думали, что знаете. Запомните три правила. Не называйте полных имён. Не подбирайте кости. И если почувствуете, что вас трогают за плечо, не оборачивайтесь. Просто скажите: «Я просто прохожий». Обычно это помогает. Обычно.

Последнее слово прозвучало почти буднично, но именно оно заставило молодого парня перестать улыбаться. Он посмотрел на остальных, ожидая увидеть такую же реакцию, однако женщина лишь нахмурилась, а один из мужчин, напротив, чуть заметно усмехнулся.

— Простите, а кости здесь действительно можно найти? — спросил он.

Леонид Алексеевич посмотрел на него, будто вопрос показался ему неуместным.

— В городе много чего можно найти. Не всё нужно поднимать.
— Но это же парк, — заметила женщина. — Здесь, наверное, просто нельзя ничего трогать из-за благоустройства?
— Если вам так спокойнее, считайте, что из-за благоустройства.

Мужчина хотел что-то добавить, но экскурсовод уже повернулся к парку. Не выясняя, все ли поняли правила, Леонид просто пошёл вперёд. Группе оставалось последовать за ним или остаться у входа. Они пошли.

ОСТАНОВКА ПЕРВАЯ: ДЕТИ, КОТОРЫЕ НЕ УМЕЮТ ПЕРЕСТАТЬ ГОЛОДАТЬ

Первые шаги по парковой дорожке не подтвердили странного вступления. Обычный старый парк: осень уже прибрала листву к дорожкам, но деревья ещё не успели совсем оголиться. Мокрые скамейки, тёмные стволы, ограда, за которой оставался город. Вдали проехала машина, за домами коротко прогремел трамвай. Его звон напоминал, что совсем рядом продолжается привычная городская жизнь.

Леонид Алексеевич шёл впереди не оглядываясь. Он выбирал дорожки, на которых почти не было прохожих, и сворачивал там, где группа ожидала увидеть прямой проход. Двигался уверенно, словно давно выучил каждую трещину в асфальте и каждую неровность под ногами.

— А вы давно проводите такие экскурсии? — спросил молодой парень, поравнявшись с ним.
— Давно.
— И всегда по одному маршруту?
— Нет.
— А что меняется?
— Город.

Парень подождал продолжения, но Леонид не счёл нужным пояснять. Молодой человек оглянулся на женщину, словно хотел поделиться с ней впечатлением от этого ответа, однако та смотрела под ноги и старалась обходить лужи. Двое мужчин шли позади и негромко переговаривались. Их разговор оборвался, когда Леонид остановился у развилки. У развилки Леонид задержался, посмотрел на широкую дорожку справа, затем свернул на узкую, заросшую по краям травой.

— Мы туда? — спросил один из мужчин.
— Туда.
— А что там?
— Остановка первая.
— Уже?
— А вы рассчитывали сначала выпить кофе?

Леонид продолжил идти, и группа поспешила за ним.
В глубине парка дорожка вывела их к глухой кирпичной стене, заросшей плющом. Ни арки, ни ворот, ни следов постройки, частью которой она могла быть. Кладка уходила за деревья, местами потемнев от сырости. У основания лежали прилипшие к влажной земле листья.
Леонид остановился перед ней и подождал, пока группа соберётся рядом.

— Здесь? — уточнила женщина.
— Здесь.

Она огляделась, пытаясь понять, на что именно следует обратить внимание. Молодой парень посмотрел вдоль стены, потом на экскурсовода.

— И что это за место?
— Сейчас узнаете.

Леонид подошёл ближе. Он не стал искать табличку или показывать на какой-нибудь особенный участок кладки. Просто положил ладонь на кирпичи и на несколько секунд замолчал.

— ДЕТИ, КОТОРЫЕ НЕ УМЕЮТ ПЕРЕСТАТЬ ГОЛОДАТЬ.

Молодой парень нервно рассмеялся. Смех прозвучал слишком громко для этого тихого места, и он сам, кажется, это понял: сразу же замолчал, опустив глаза.

— Слышите? Скребутся. Маленькими пальчиками. Это они. Дети блокадного Города. С большой буквы. Того, что живёт под нами. У него свои дети. Они всегда голодны.
— Кто — они? — спросил один из мужчин.
— Я же сказал.
— Вы имеете в виду погибших детей?

Леонид Алексеевич не убрал ладони от стены.

— Не только погибших. Вы всё время хотите разложить их по понятным категориям: живые, мёртвые, пропавшие, забытые. А они не любят, когда их делят.
— Но откуда вы знаете, что они здесь? — спросила женщина.
— Потому что прихожу.
— И слышите их?
— Иногда.
— А сейчас?

Леонид повернул к ней голову. На лице его не появилось ни улыбки, ни раздражения.

— Сейчас они слушают.

Женщина отступила на полшага. Один из мужчин внимательнее посмотрел на стену, словно пытался различить за плющом щель или отверстие. Молодой парень, напротив, продолжал делать вид, что ему всё это кажется забавным.

— То есть вы хотите сказать, что за стеной кто-то есть?
— Я хочу сказать, что не стоит проверять.
— Да мы и не собирались, — ответил парень.
— Вот и прекрасно.

Леонид отнял руку от кирпича, расстегнул барсетку и достал свёрток с хлебными крошками. Бумага была аккуратно сложена, края заломлены от частого использования. Он подержал свёрток в руке, но разворачивать не стал.

— Я им носил много чего, — продолжал Леонид Алексеевич, не обращая внимания на любопытные взгляды. — И хлеб по карточкам, и сахар-рафинад. А однажды — чёрную икру. Думал, обрадуются.
— И что? — спросил молодой человек.
— Не стали есть. Рассыпали по мостовой и плакали. Так и лежала она, чёрная, как звёздное небо... А наутро — чисто. Слизали, наверное.

Он покачал головой, словно до сих пор не мог простить детям эту выходку. Молодой парень уже не смеялся. Он смотрел на свёрток в руке Леонида и, кажется, пытался решить, насколько серьёзно следует воспринимать услышанное.

— А зачем вы им тогда продолжаете носить хлеб? — спросила женщина.
— Потому что иногда просят.
— Но вы же сами сказали, что они не стали есть.
— Я сказал, что однажды не стали. Вы разницу понимаете?
— И что они делают с тем, что вы приносите?
— По-разному.

Леонид убрал свёрток в барсетку и застегнул отделение. Женщина посмотрела на него с недоверием. Разговор о голодных детях, которым нельзя угодить, звучал неправильно, но она пока не могла понять почему.

— Не кормите их, если попросят, — сказал Леонид. — Они не хотят есть. Они хотят помнить голод. А мы для них всего лишь буфетчики из прошлого.
— А если они попросят не еду? — спросил молодой человек.

Леонид медленно повернулся к нему.

— А вы уже собираетесь с ними разговаривать?
— Нет, просто интересно.
— Любопытство — плохой проводник. Особенно здесь.

Мужчина, стоявший позади женщины, переступил с ноги на ногу и посмотрел на часы. Он явно хотел закончить этот разговор, но не решался первым предложить идти дальше. Второй мужчина разглядывал стену, не отводя взгляда от тёмных промежутков между листьями плюща.

— Вы сказали, что они всегда голодны, — произнёс он. — Но если они хотят помнить голод, получается, им нужна не еда, а само ощущение?

Леонид одобрительно кивнул.

— Вот видите. Когда не торопитесь, иногда получается понять.

Он подошёл к стене ещё раз и приложил ладонь к другому участку кладки. На этот раз группа промолчала. За деревьями прошелестели ветви, с дорожки донёсся отдалённый звук шагов. Ничего необычного не происходило, но никто не спешил нарушить тишину. Леонид убрал руку и повернулся к экскурсантам. Его глаза стали острыми, почти трезвыми.

— Вы не бойтесь. Они сегодня сыты. Смена дежурит. Вчерашний паёк получили. Так что просто пройдёмте тихо.
— Какая ещё смена? — спросил молодой парень.
— Дежурная.
— Кто дежурит?
— Те, кому положено.

Ответ прозвучал настолько обыденно, что парень не сразу понял: продолжения не будет. Он открыл рот, но женщина коснулась его локтя, останавливая. Леонид уже направился к дорожке. На этот раз Леонид не торопил группу, но и не ждал, пока все соберутся. Молодой парень задержался последним и ещё раз посмотрел на плющ, словно надеялся обнаружить за ним чьё-нибудь лицо. За листьями виднелись только тёмные швы между кирпичами.

— Идёмте, — позвал Леонид.

Парень догнал остальных. За их спинами осталась стена, ничем не отличавшаяся от обычной. Впереди ждал город, где, по словам Леонида Алексеевича, у каждого места была своя память, и далеко не вся она принадлежала живым.

ОСТАНОВКА ВТОРАЯ: ПРОСПЕКТ, ГДЕ ЖДУТ ВЕЧНО

Из парка они вышли на широкую площадку перед несколькими старыми домами. После полумрака аллеи пространство показалось непривычно открытым. Ветер гулял между фасадами, подхватывая сухие листья и перекатывая их по асфальту. На противоположной стороне стояли припаркованные автомобили, но поблизости не было ни водителей, ни прохожих.
Леонид Алексеевич остановился у края тротуара, пропуская группу вперёд. Он посмотрел на часы, затем на окна ближайшего дома, словно сверялся с чем-то, что было известно только ему.

— А мы далеко ушли? — спросила женщина.
— Пока нет.
— А сколько ещё остановок?
— Шесть.
— Так мы же уже одну прошли.
— Значит, осталось пять.

Молодой парень тихо фыркнул. Женщина бросила на него неодобрительный взгляд, но Леонид, кажется, даже не заметил обмена репликами. Он двинулся вдоль фасада, и группа последовала за ним. Улица выглядела странно пустой. В обычный час здесь наверняка должны были встречаться люди, проезжать машины, открываться двери магазинов. Однако ни один из привычных городских звуков не нарушал тишину. Даже светофор на перекрёстке, исправно меняя сигналы, будто работал для невидимых участников движения. Красный сменялся зелёным, зелёный снова становился красным, а переходить дорогу было некому.

— Вы заметили? — негромко спросила женщина у мужчины, шедшего рядом.
— Что?
— Людей нет.
— Может, время такое.
— Какое?

Мужчина не ответил. Он тоже посмотрел вдоль улицы, потом пожал плечами. Объяснение могло быть самым простым: неудачный час, погода, выходной. Но пустота здесь казалась не случайной. Создавалось впечатление, что люди обходят это место стороной. Леонид остановился под дорожным указателем. На синей табличке белыми буквами было написано: «Улица Мира».

— Официальное название, — произнёс он и усмехнулся. — Ерунда. Мы зовём его Проспект Невозвращенцев.

Он поднял голову и указал на противоположную сторону улицы.

— Обратите внимание на фасады. Видите, у некоторых окон нет отражения? Они пустые. Там живут те, кто ушёл на фронт и не вернулся. Но сами они об этом не знают.

Экскурсанты посмотрели на дома. Сначала окна казались обычными: тёмные стёкла, светлые занавески, отражение серого неба. Но некоторые проёмы действительно выглядели иначе. В них не отражались ни соседние здания, ни провода, ни облака. За стеклом стояла неподвижная темнота, хотя день ещё не закончился.

— Это оптический эффект? — спросил мужчина с усталым лицом.
— Если вам так удобнее, называйте его оптическим.
— А что там внутри?
— То, что осталось.

Мужчина прищурился, пытаясь разглядеть помещение за одним из таких окон.

— Там же ничего нет.
— Именно.

Молодой парень достал телефон и навёл камеру на фасад.

— Давайте проверим.
— Не надо, — сказал Леонид.
— Я просто сфотографирую.
— А я просто говорю, что не надо.

Парень сделал снимок, увеличил изображение и нахмурился.

— Странно.
— Что там? — спросила женщина.
— Да ничего. Обычное окно.
— Покажите.

Он повернул телефон к ней. На снимке действительно был фасад дома с несколькими рядами окон. Никаких странностей изображение не передавало. Даже те проёмы, которые в действительности казались абсолютно чёрными, на фотографии отражали соседние здания и небо.

— Ну вот, — сказал парень. — Всё нормально.

Леонид посмотрел на экран.

— На фотографиях они любят выглядеть прилично.
— Кто?
— Те, кто там остался.

Молодой человек убрал телефон. Впервые за всё время он не попытался продолжить спор.
Леонид прошёл несколько метров и остановился возле старой скамейки под деревом. На облупившейся краске темнело пятно, похожее на след от сырости. Экскурсовод положил ладонь на спинку.

— По вечерам они выходят сюда, — сказал он. — Садятся, ждут. Иногда спрашивают прохожих: «Вы не видели мою роту?»
— И что им отвечают? — спросила женщина.
— По-разному.
— А вы?
— Я стараюсь не отвечать.
— Почему?

Леонид повернулся к ней.

— Потому что лучше не отвечать. Скажете «нет» — они кивнут и продолжат ждать. А скажете «да» — станете их проводником. И вам придётся вести их туда, где они должны были быть.
— Но ведь они не знают, что погибли? — уточнил мужчина с усталым лицом.
— Откуда им знать? Они ждут своих. Для них время остановилось не там, где для нас.
— А если объяснить им?
— Попробуйте.

Леонид не предлагал проверить его слова и не собирался доказывать их правдивость. Мужчина отвёл взгляд от скамейки и посмотрел на окна.

— А если они сами подойдут? — спросила женщина.
— Тогда вспомните первое правило.
— Не называть полных имён?
— Вы быстро учитесь.
— Но они же могут спросить имя.
— Могут.
— И что тогда?
— Скажите, что вы просто прохожий. Это универсальный ответ, если не хотите задерживаться.

Молодой парень невольно посмотрел на Леонида, вспомнив вступление у парка. Теперь это правило уже не казалось забавной причудой старого экскурсовода. Он сунул телефон в карман и отошёл от скамейки.

— А вы когда-нибудь отвечали им? — спросил он.
— Конечно.
— И что случилось?
— Ничего хорошего.

Леонид не стал развивать тему. Он провёл ладонью по спинке скамейки, стряхнул с пальцев влажную пыль и направился к противоположному краю площадки. Там, за перекрёстком, начинался ряд домов с большими окнами. Один из них заметно отличался от остальных: современная стеклянная постройка возвышалась над старой застройкой, отражая серое небо и соседние фасады.

— Вот туда, — сказал Леонид.
— В бизнес-центр? — удивился молодой человек.
— В его сторону.
— А там тоже призраки?
— Там уже другие.

Он остановился так, чтобы группе было видно и старые дома, и новое здание.

— Один архитектор попробовал помочь одному лейтенанту. Тот каждый вечер выходил к скамейке и спрашивал, не видел ли кто его роту. Архитектор сначала проходил мимо, потом стал останавливаться. Ему казалось, что человек просто потерялся, не понимает, где находится, и нуждается в помощи. В конце концов они разговорились.
— Но вы же сказали, что отвечать нельзя, — заметила женщина.
— Я сказал, что лучше не отвечать. А архитектор решил, что знает лучше.

Леонид ненадолго замолчал, затем продолжил:

— Лейтенант не помнил, где именно его подразделение должно было находиться. Знал только, что должен вернуться к своим. Спрашивал дорогу, уточнял названия улиц, интересовался, не изменился ли город. Архитектор решил, что сможет помочь ему найти нужное место. У него была хорошая память, он знал старые планы, разбирался в застройке. Сначала они ходили по окрестностям, потом стали уходить дальше.
— И сколько они так ходили?
— Три дня.
— А для лейтенанта?
— Ничего не изменилось.

Молодой парень посмотрел на современное здание.
— И куда они в итоге пришли?
— К новому бизнес-центру.

Леонид указал на стеклянный фасад.
— Архитектор решил, что это место может быть связано с тем, что искал лейтенант. Там раньше находилось другое здание, и он знал, что на старых планах улица выглядела совсем иначе. Привёл его сюда, показал, объяснил, что ничего прежнего уже нет. Лейтенант долго смотрел на стекло и бетон, потом спросил, где его люди.
— А архитектор?
— Сказал, что не знает.
— И что было дальше?

Леонид выдержал паузу.

— Лейтенант посмотрел на стекло и бетон, достал наган… Наутро архитектора нашли мёртвым. С тем же наганом, но уже в его руке. Город не любит, когда его солдат водят за нос.
— Подождите, — мужчина с усталым лицом нахмурился. — Вы хотите сказать, что лейтенант его застрелил?
— Я хочу сказать то, что сказал.
— Но если наган был у лейтенанта, как он оказался у архитектора?
— Вот это уже вопрос к тем, кто его нашёл.
— А сам лейтенант?

Леонид посмотрел на пустую скамейку.

— Вернулся ждать.

Женщина посмотрела на стеклянный фасад, затем отвела взгляд.

— Получается, архитектор всё-таки не помог ему, — сказала она.
— Он пытался.
— Но ведь хотел как лучше.
— Это не всегда имеет значение.

Мужчина с усталым лицом задумчиво посмотрел на Леонида.

— А вы знаете, как звали архитектора?
— Знал.
— И не скажете?
— Вы же помните первое правило.
— Полные имена нельзя называть, — произнесла женщина.
— Совершенно верно.
— А лейтенанта?

Леонид поправил барсетку и посмотрел на пустую скамейку, затем на окна здания.

— Я ношу с собой махорку, — сказал он наконец. — Иногда подкармливаю. Не из доброты. Так... чтоб не приставали.
— Вы и им приносите еду? — удивился молодой парень.
— А что, им не положено?
— Но они же не дети.
— А голодные.
— И что, им помогает?
— Иногда.
— А если они попросят проводить их?
— Тогда я говорю, что занят.
— И они уходят?
— Не всегда.

Леонид достал из барсетки пачку «Беломора», вынул одну сигарету и зажал её губами. Спичку он чиркнул о коробок не сразу: первая сломалась, вторая погасла от ветра. Только с третьей попытки огонёк удержался, и Леонид прикрыл его ладонью. Затянувшись, он убрал спички и посмотрел на группу.

— Вы, главное, не пытайтесь быть полезными. Это здесь опаснее всего.
— А если они действительно нуждаются в помощи? — спросила женщина.
— Они нуждаются в том, чтобы их дождались.
— Но их же никто не дождался.

Леонид повернулся к ней.

— Вот именно.

Он бросил окурок в урну и посмотрел на улицу, уходившую между домами.

— Пойдёмте. Здесь долго стоять не стоит.
— А почему? — спросил мужчина.
— Вечереет.
— Но ещё не темно.
— Я не сказал, что темно.

Он направился вдоль фасада. Группа двинулась следом. Молодой парень несколько раз оглянулся на стеклянное здание. История архитектора и лейтенанта не укладывалась у него в голове, но спросить ещё что-нибудь он не решился. На перекрёстке женщина поравнялась с экскурсоводом.

— А вы сами никогда не пробовали проводить их туда, где они должны были быть?
— Нет.
— Почему?
— Потому что не знаю, где это.
— Но вы же знаете город.

Леонид посмотрел на неё и усмехнулся.

— Город — знаю. А вот куда он должен был привести каждого из них, не знаю.

Они пересекли улицу и свернули в узкий проход между домами. Шум проспекта остался позади. Здесь было теснее, темнее, а над головой почти сходились стены старых зданий. В одном из окон горел свет, хотя за стеклом никто не двигался. На подоконнике стоял цветочный горшок с сухой землёй. Молодой парень замедлил шаг, разглядывая окно.

— Там кто-то есть?

Леонид даже не повернулся.

— Не ваше дело.
— Но я же просто спросил.
— Вот и не спрашивайте.

ОСТАНОВКА ТРЕТЬЯ: БАШНЯ, ВЫСАСЫВАЮЩАЯ ЗВУК

Впереди показался двор, окружённый высокими стенами. Леонид остановился у входа, достал из кармана беруши и проверил, на месте ли они. Потом посмотрел на небо, которое над узким двором казалось маленьким и почти круглым.

— Следующая остановка, — произнёс он. — Здесь придётся помолчать.
— Почему? — спросил мужчина с усталым лицом.

Леонид убрал беруши обратно.

— Потому что башня не любит конкурентов.

И первым вошёл во двор. Во дворе было холоднее, чем на проспекте. Высокие стены старых домов почти закрывали небо. Под ногами хрустел мелкий гравий, между плитами мостовой пробивалась трава, вдоль стен темнели потёки сырости. Двор выглядел заброшенным, хотя на подоконниках стояли цветочные горшки, а возле подъезда кто-то оставил детский самокат.
Посреди двора возвышалась водонапорная башня. Невысокая, сложенная из потемневшего кирпича, с круглым резервуаром наверху и узкими металлическими лестницами, она больше походила на остаток старой технической постройки. На кирпичной кладке проступили белёсые разводы, у основания скопились сухие листья и мусор. Но только с одной стороны: с другой земля оставалась совершенно чистой. Леонид Алексеевич остановился перед башней и посмотрел на её круглую тёмную конструкцию.

— Вот здесь, — произнёс он.

Молодой человек уже открыл рот, собираясь задать вопрос, но экскурсовод поднял ладонь.

— Нет. Здесь не надо.

Он сказал это негромко, однако парень тут же замолчал. Леонид вынул из барсетки беруши, проверил их пальцами и положил на ладонь.

— Сейчас объясню. Только слушайте внимательно, потому что второй раз я повторять не буду.
— А почему? — всё-таки спросила женщина.

Леонид посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на башню.

— Потому что это Башня Молчания. И она не любит, когда рядом слишком много слов.

Он не стал рассказывать историю сразу. Прошёл несколько шагов вдоль стены, остановился у старого водостока и посмотрел на землю. Группа последовала за ним. Здесь люди невольно держались ближе друг к другу.

— В тридцать седьмом сюда привозили людей, — заговорил Леонид. — Не всех, конечно. Город большой, мест хватало. Но некоторые дороги заканчивались именно здесь. Поднимали по одному, иногда по двое. Вопросов не задавали, ответов не ждали. И, самое интересное — они не кричали.

— Совсем? — спросил один из мужчин.

Леонид покачал головой.
— Совсем. Не потому, что были такими смелыми. И не потому, что им нечего было сказать. Просто в какой-то момент человек понимает: кричать уже некому. А иногда ему заранее объясняют, что кричать не следует.

Он провёл ладонью по шершавой кладке. На пальцах осталась кирпичная пыль.

— Башня всё это слышала. Не отдельные слова, не просьбы о пощаде, не имена. Она впитывала молчание день за днём, год за годом. Кирпичи пропитались им насквозь.
— То есть гудит? — уточнил молодой человек.
— Нет, — ответил Леонид. — Именно поэтому я и называю её Башней Молчания. Гудеть может любая железяка. Здесь происходит кое-что похуже.

Он посмотрел на часы и нахмурился.

— Сегодня как раз полнолуние. Мы задерживаться не будем.

Женщина машинально подняла голову, будто пыталась разглядеть луну между крышами. Небо над двором было затянуто плотной серой облачностью, и ничего, кроме узкой полосы бледного света над водосточной трубой, увидеть не удалось.

— Но если её не видно, откуда вы знаете? — спросил мужчина.
— Она от этого не перестаёт существовать, — отрезал Леонид. — Её вообще мало интересует то, что здесь происходит.

Он развернулся к группе и начал раздавать беруши. Делал это без суеты, почти буднично, словно перед поездкой в шумном метро. Женщина взяла свою пару и с сомнением повертела в пальцах.

— Они действительно помогут?
— Если правильно вставите — да. Если будете слушать меня, а не собственное любопытство, — тоже.
— А если не помогут?
— Тогда не разговаривайте. Ни с кем. Ни при каких обстоятельствах.

Молодой человек усмехнулся, но смех вышел коротким и неуверенным.

— Вы так говорите, будто там кто-то есть.
— А вы думаете, здесь только мы?

Леонид произнёс это спокойно и первым вставил беруши, проверив, плотно ли они сидят.
Остальные последовали его примеру. Женщина несколько раз поправила волосы, стараясь не задеть уши, мужчина долго возился с одной берушей, а молодой человек, наоборот, справился быстрее всех. Когда все приготовились, Леонид поднял указательный палец.

— Последнее предупреждение. Если услышите собственное имя, не отвечайте. Даже если голос будет знакомый. Даже если вам покажется, что вас зовёт человек, которого вы давно не видели. Особенно если вам покажется, что он стоит совсем рядом.
— А что будет, если ответить? — спросил мужчина, уже почти неразборчиво, потому что беруши заглушали его собственный голос.

Леонид посмотрел на него с некоторым сожалением.

— А вот этого я не знаю. И проверять не советую.

Он сделал несколько шагов к башне, и группа двинулась следом. Сначала ничего не произошло. Во дворе по-прежнему было тихо, но это была обычная дворовая тишина: где-то за стеной работал телевизор, в одном из подъездов хлопнула дверь, по металлической трубе пробежала вода. Молодой человек даже успел расслабиться и бросил взгляд на женщину, словно хотел поделиться с ней своим впечатлением.

А потом звуки исчезли все разом. Пространство словно лишилось голоса, хотя вокруг ничего не остановилось. Дверь могла хлопнуть, но хлопка не было. Вода продолжала течь по трубе, однако ни журчания, ни привычного металлического дребезжания больше не слышалось.

Женщина открыла рот, что-то сказала, но её слова растворились, не успев стать звуком. Она испуганно прижала ладони к ушам. Леонид обернулся и жестом велел ей не снимать беруши. Потом показал на собственные виски, давая понять, что происходящее не связано с ними.
Мужчина рядом с женщиной несколько раз сглотнул. Молодой человек смотрел на экскурсовода, пытаясь понять по его лицу, что происходит. Но Леонид не объяснял. Он стоял неподвижно, слегка наклонив голову, и слушал. Женщина первой почувствовала, как внутри головы что-то меняется. Сначала это было похоже на далёкий гул, который возникает после слишком громкого звука. Потом она ощутила собственное сердцебиение. Каждый удар отдавался в висках, становился всё отчётливее, словно сердце находилось не в груди, а прямо за глазами. Она посмотрела на остальных: мужчина побледнел, молодой человек крепко зажмурился, а один из двух молчаливых участников экскурсии стоял, прижав руку к затылку.

Леонид медленно поднял руку и показал три пальца. Затем загнул один. В этой тишине что-то было. Сначала женщине показалось, что за стеной кто-то шепчет. Но голоса звучали не снаружи — они возникали где-то глубоко, за собственными мыслями. Их было несколько, и все они считали.

Женщина различила несколько чисел, но не смогла понять, что именно считают. Людей? Дни? Шаги? Она попыталась сосредоточиться, и шёпот тут же стал отчётливее.

Сначала называли фамилии. Потом имена. Затем снова фамилии, уже другие. Между ними возникали короткие паузы, будто невидимый счётчик отмечал очередную отметку. Иногда голос сбивался и начинал сначала.

Молодой человек открыл глаза. Его губы беззвучно шевелились. Он смотрел куда-то за плечо Леонида, и на лице у него появилось выражение, которое экскурсовод заметил сразу.
Леонид резко шагнул к нему и схватил за рукав. Парень дёрнулся, будто его застали за чем-то постыдным, и посмотрел на экскурсовода. Тот приложил палец к губам, а затем указал на выход из двора.

Нужно было уходить. Они двинулись назад, стараясь не ускорять шаг. Женщина почти не чувствовала ног, но продолжала идти, глядя на спину Леонида. В какой-то момент ей показалось, что кто-то коснулся её плеча.

Она замерла. Прикосновение было лёгким, почти осторожным. Не похоже на случайный толчок в толпе: пальцы словно задержались на ткани пальто, немного сжали её и отпустили.
Женщина вспомнила первое правило экскурсовода. Не оборачиваться. Просто сказать: «Я обычный прохожий».

Она попыталась произнести слова, но не услышала даже собственного голоса. Леонид, не поворачиваясь, протянул руку назад и сжал её запястье. Дважды коротко постучал пальцами по её руке.

Прикосновение повторилось, теперь уже ближе к шее. Женщина вздрогнула, но не обернулась. В голове всплыло лицо её матери, хотя она не видела его много лет. Следом возник голос, тихий, усталый, почти ласковый:

«Подожди. Я же тебя просила».

Женщина остановилась на полшага. Леонид сильнее сжал её запястье. Она не ответила. У выхода из двора тишина начала отступать. Сначала вернулся собственный шаг, потом шум ветра, затем далёкий гул машин. Женщина услышала, как кто-то рядом судорожно втянул воздух, и только тогда поняла, что всё это время почти не дышала.

Леонид вывел группу на улицу и остановился возле стены. Снял беруши, убрал их в барсетку и только после этого заговорил:
— Вот теперь можно.

Молодой человек первым сорвал свою пару и посмотрел на экскурсовода.

— Там кто-то был.
— Конечно.
— Кто?
— Вы же слышали.
— Я слышал голоса.
— Значит, всё в порядке.
— Какое, к чёрту, в порядке?! — парень почти сорвался на крик. — Они называли имена! Я слышал, как кто-то произнёс моё!

Леонид внимательно посмотрел на него.

— И вы ответили?
— Нет.
— Тогда поздравляю. Сегодня вы сделали всё правильно.
— Но кто это был?
— Те, кто молчал тогда. И продолжает молчать сейчас.

Мужчина, который всю дорогу держался позади, медленно снял беруши. Лицо у него было серым, а на лбу выступила испарина.

— Я слышал, как считали детей, — сказал он.

Леонид чуть заметно изменился в лице.

— Не надо было вслушиваться.
— Но они называли даты. Имена. Я услышал одно имя несколько раз.
— Не повторяйте его.
— Я не собирался.
— Вот и хорошо.

Женщина всё ещё держалась за запястье, которое Леонид сжимал во дворе. На коже остались красные следы от его пальцев.

Она заметила их, потерла большим пальцем и спросила:

— А вы сами? Вы ведь слышите всё это каждый раз?

Леонид посмотрел на неё.

— Не всё.
— А что именно?

Он помолчал, словно решая, стоит ли отвечать. Леонид посмотрел на башню, достал из кармана пачку сигарет, но открывать её не стал.

— В первый раз я услышал, как они считают тех, кто их расстреливал. Во второй — их детей. Потом пошли дни, которые у них отняли. Иногда они путаются, начинают сначала. Иногда считают тех, кто ещё не родился.
— А вас они считают? — тихо спросила женщина.
— Меня? — Леонид усмехнулся. — Нет. Я для них никто. Просто прохожий.

Он произнёс это с таким спокойствием, что женщина невольно вспомнила прикосновение к плечу и едва заметно отступила от него. Леонид заметил движение, но ничего не сказал. Он закурил, затянулся и выдохнул дым в сторону проезжей части.

— В прошлый раз, — продолжил он, — я провёл здесь слишком много времени. Три недели потом из ушей кровь шла.

Молодой человек побледнел.

— Вы же говорили, что это не физическая...
— Душевная. Я помню. Это значительно неприятнее.

Он усмехнулся, но теперь никто не засмеялся.

— Ладно. Пойдёмте. Следующая остановка у нас попроще. Там хотя бы можно разговаривать.
— А если нельзя? — спросил мужчина.
— Тогда я вам скажу.

Леонид бросил окурок в урну и направился вдоль домов. Группа пошла следом, теперь уже не пытаясь держаться от него на расстоянии.

ОСТАНОВКА ЧЕТВЁРТАЯ: ТРАМВАЙ, ПЛАВЯЩИЙСЯ ПАМЯТЬЮ

За поворотом начиналась улица с трамвайными путями. Рельсы уходили между домами, теряясь за низкими кронами деревьев. На остановке стоял пустой павильон, под стеклом которого сохранился старый выцветший маршрут. На асфальте лежали мокрые листья, хотя дождя сегодня не было.

— Здесь трамваи ходят? — спросил молодой человек.
— Ходят, — ответил Леонид.
— А тот, который нулевой?

Экскурсовод остановился и посмотрел на него.

— Вы уже слышали о нём?

Парень замялся.

— Нет. Просто вы сказали, что следующая остановка попроще. Вот я и решил, что речь о трамвае.
— Не думайте за меня, молодой человек. Я этим сам занимаюсь.

Он снова пошёл вперёд, и через несколько десятков метров группа увидела старый трамвай, стоявший на рельсах у края улицы. Фары не горели. За тёмными окнами не было видно ни пассажиров, ни водителя. Леонид остановился возле путей, достал из барсетки небольшой свёрток и проверил его содержимое.

— Вот теперь, — сказал он, — начинается самое интересное.

Трамвай стоял на путях. Краска на бортах облупилась, под окнами проступили рыжие полосы ржавчины. На передней площадке сохранилась табличка с крупным нулём. Стекло водительской кабины помутнело, за ним темнело пустое сиденье. Фары не горели, маршрутные огни тоже. Над крышей не потрескивали провода.

— Это и есть нулевой? — спросила женщина.
— Он самый.
— А почему ноль?
— Потому что никуда не едет.

Молодой человек посмотрел на рельсы, уходившие вдоль улицы.

— Но он же стоит на маршруте.
— На рельсах много чего стоит. Не всё из этого собирается куда-то ехать.

Леонид обошёл трамвай спереди, не приближаясь к дверям. На боковой панели висела старая маршрутная табличка, но названия остановок на ней выцвели настолько, что разобрать их было невозможно. Только цифра ноль оставалась чёткой, будто её обновляли совсем недавно.

— Этот вагон появляется только ночью, — продолжил экскурсовод. — Днём его можно увидеть, если повезёт. Но внутрь лучше не заходить. Особенно если вы не знаете, чем собираетесь расплачиваться.
— Деньгами? — спросил мужчина.
— Деньги ей не нужны.
— А что нужно?

Леонид вынул из барсетки свёрток и осторожно развернул бумагу. Внутри лежали несколько конфет в красных обёртках.

— Воспоминания.

Женщина невольно посмотрела на трамвай. За стеклом что-то изменилось: ей показалось, что в салоне мелькнуло движение, хотя секунду назад там было совершенно пусто.

— Какие именно? — спросила она.
— Любые. Но лучше те, без которых вы сможете прожить.
— И как понять, что сможешь?
— Никак. В этом и заключается вся прелесть.

Леонид подошёл к ближайшему окну. На стекле сохранился след от чьей-то ладони, отпечаток был мутным, будто его оставили изнутри. Экскурсовод постучал костяшкой пальца по раме.

— Когда трамвай приходит, кондукторша спрашивает не билет, а память. У неё даже сумка для денег есть, но я ни разу не видел, чтобы она туда что-нибудь клала. Зато за годы я насмотрелся на людей, которые отдавали ей то, что считали пустяком.
— Например? — спросил молодой человек.
— Один студент однажды отдал воспоминание о разбитой вазе. Мальчишкой играл дома, задел её локтем и разбил. Мать расстроилась, он испугался, потом они помирились. Обычная детская история. Он решил, что ничего особенного в ней нет.

Леонид перекатил конфету между пальцами.

— Утром студент обнаружил, что не помнит своего детства. Ни квартиры, ни матери, ни школы, ни двора. Остались только факты, которые ему рассказывали другие. Он знал, где вырос, но не помнил, каково это — быть ребёнком. Трамвай забрал не вазу, а то мгновение, когда мальчик впервые испугался, что может потерять материнскую любовь из-за собственной ошибки.

Женщина медленно опустила глаза.

— Но он ведь мог отказаться?
— Конечно. Двери не запираются. Просто не все понимают, что именно у них спрашивают, пока не назовут цену.
— А вы сами отдавали что-нибудь?

Леонид взглянул на неё и улыбнулся краешком рта.

— Я не настолько богат воспоминаниями, чтобы разбрасываться ими направо и налево.

Он спрятал конфеты обратно в бумагу, но одну оставил в ладони.

— Есть другой способ. Если уж совсем невмоготу и нужно попасть внутрь, можно расплатиться мелочью. Самой обычной. Или рассказать ей выдуманную историю.
— И она поверит?
— Ей не важно, правда это или нет. Ей нужно, чтобы вы сами в неё поверили. Чем ярче расскажете, чем больше в голосе будет слёз, тем лучше.
— То есть можно обмануть?
— Можно попробовать. Но не советую придумывать что-нибудь слишком красивое. Она любит подробности. Если вы начнёте путаться, может попросить повторить.

Мужчина посмотрел на трамвай с явным недоверием.

— А если просто не отвечать?
— Тогда она подождёт. Она умеет ждать.
— Сколько?
— Дольше, чем вы.

За мутным стеклом показалось лицо. Женщина отступила, едва не столкнувшись с мужчиной. В салоне стояла кондукторша в тёмном пальто и платке, завязанном под подбородком. Она смотрела прямо на группу. Лицо у неё было бледное, усталое, с мелкими морщинами вокруг рта. Двери с шипением разошлись. Никто не вошёл. Кондукторша вышла на ступеньку и посмотрела на Леонида.

— Опять привёл? — спросила она.

Голос у неё был немного хрипловатый.

— Работа у меня такая, — ответил Леонид.
— Всё новых и новых.
— Люди сами приходят.
— Люди всегда куда-нибудь приходят. А потом удивляются, что их там ждут.

Она перевела взгляд на остальных.

— Кто первый?

Молодой человек отступил на шаг.

— Мы просто смотрим, — сказал он.
Кондукторша чуть наклонила голову.


— Смотреть бесплатно.
— Вот видите, — негромко произнёс Леонид. — Сегодня у нас щедрая хозяйка.

Он протянул ей конфету. Женщина взяла её двумя пальцами, но не развернула. Поднесла к лицу и вдохнула запах сквозь бумажную обёртку.

— Красный Октябрь, — сказала она.
— Других не ношу.
— Они уже не такие.
— А вы всё ещё помните?

Кондукторша посмотрела на него долгим взглядом.
— Я ничего не забываю.

Она убрала конфету в карман и снова обратилась к группе:

— Ну, так кто первый? У каждого есть что-нибудь ненужное. Маленькое. То, о чём и вспоминать-то не стоит.

Женщина из группы машинально сжала ремешок сумки. Мужчина рядом с ней покачал головой.

— Мы не собираемся никуда ехать.
— Тогда и не надо, — спокойно ответила кондукторша. — Только не стойте на путях.

Она вернулась в вагон, и двери закрылись. Через несколько секунд трамвай тронулся. Колёса не скрипнули, мотор не загудел. Старый вагон просто поплыл вдоль рельсов, постепенно растворяясь в сером пространстве улицы. Когда он скрылся за поворотом, на путях остались только мокрые листья. Молодой человек ещё долго смотрел ему вслед.

— Она настоящая?
— А вам обязательно это знать?
— Просто интересно.
— Вот с этого обычно всё и начинается.

Леонид убрал барсетку под мышку и направился к перекрёстку. Остальные двинулись за ним. Женщина шла молча, время от времени поглядывая на свои руки, словно боялась обнаружить, что забыла что-то важное. Мужчина, напротив, всё время оглядывался на рельсы.

— Вы сказали, что она ничего не забывает, — произнёс он, догнав экскурсовода. — Значит, она помнит всех, кто ей что-то отдал?
— Думаю, да.
— И что с ними стало?
— А вот этого я не знаю.
— Но вы же давно её знаете.
— Давно. Но это не значит, что я знаю, куда уходят те, кто садится в её вагон.
— И вы никогда не пробовали проследить?

Леонид остановился на углу, пропуская редкую машину.

— Пробовал.
— И?
— Однажды я шёл за трамваем почти до утра. Он проехал по улицам, которых нет ни на одной карте, свернул туда, где вместо домов стояли пустые стены, а потом остановился посреди совершенно незнакомого перекрёстка. Двери открылись, кондукторша вышла и посмотрела прямо на меня. Спросила, не хочу ли я вернуть то, что потерял.
— И что вы ответили?
— Что ничего не терял.
— А она?
— Сказала, что тогда мне нечего здесь делать.

Леонид поправил ремень барсетки и снова пошёл вперёд.
— С тех пор я не хожу за ней. У каждого в этом городе своя работа. У неё — возить. У меня — показывать.

ОСТАНОВКА ПЯТАЯ: АПТЕКА, ГДЕ ПРОДАЮТ ПРОШЛОЕ

Улица постепенно оживала. В окнах домов зажигался свет, на перекрёстке загорелся светофор. Вскоре вокруг снова были обычные прохожие, машины и городские звуки. Пятеро шли молча. Никто не пытался объяснить себе, что они только что видели. Через квартал Леонид свернул в узкий проход между двумя зданиями. Здесь пахло мокрой штукатуркой, старой древесиной и чем-то сладковато-горьким, от чего хотелось прочистить горло. На стене висела небольшая вывеска с выцветшими буквами: «ГЕРБАРИЙ». Молодой человек прочитал название вслух и недоумённо посмотрел на экскурсовода.

— Это аптека, что ли?
— В некотором роде.
— А почему гербарий?
— Потому что здесь собирают то, что давно перестало расти.

Леонид остановился перед дверью, достал из кармана платок и протёр ручку. Потом обернулся к группе.

— Здесь не трогайте ничего без разрешения. Не нюхайте открытые флаконы. И, пожалуйста, не пытайтесь торговаться, если не знаете, сколько стоит товар.
— А чем здесь торгуют? — спросила женщина.

Леонид взялся за ручку.
— Прошлым. Точнее, его запахом.

Он открыл дверь. Изнутри потянуло ладаном, сухими травами и горьким миндалём.

— Прошу. Только осторожно. Хозяин не любит сквозняков. И посетителей, которые слишком много спрашивают.

Внутри царил полумрак. Узкий проход между высокими стеллажами тянулся почти до задней стены. По обе стороны стояли деревянные шкафы с выдвижными ящиками и стеклянными дверцами. На полках теснились флаконы разной формы и величины: аптечные пузырьки, старинные парфюмерные склянки, лабораторная посуда. В некоторых виднелась мутная желтизна, в других — густой янтарный оттенок, бледно-голубой свет или почти непроглядная чернота. За прилавком стоял худой человек в длинном сером халате. Узкие плечи, волосы аккуратно зачёсаны назад, на носу — очки в тонкой металлической оправе. Увидев Леонида, он недовольно поджал губы.

— Опять вы.
— И вам добрый день.
— Я просил не приводить сюда группы.
— А я просил не продавать подделки.

Аптекарь снял очки, протёр их краем халата и посмотрел на экскурсовода поверх стёкол.

— Я ничего не продаю без проверки.
— Вот и прекрасно. Значит, нам не о чем спорить.
— Вы приводите людей, которые не понимают, куда попали. Они трогают флаконы, открывают крышки, задают глупые вопросы. А потом мне приходится проветривать помещение.
— Сквозняков вы не любите, я помню.
— Не надо напоминать.

Леонид повернулся к группе.

— Знакомьтесь. Местный фармацевт. Очень хороший специалист, если не считать его характера.
— А вы, как всегда, слишком разговорчивы, — отозвался аптекарь.
— Профессиональная болезнь.

Аптекарь перевёл взгляд на посетителей.

— Ничего не трогать. Не открывать. Не наклоняться над пробками. Если что-то разобьёте, оплатить не сможете.
— А если просто понюхать? — спросил молодой человек.
— Особенно если просто понюхать.

Он указал на стеллаж справа. На каждом флаконе была небольшая этикетка с надписью, сделанной аккуратным почерком. Некоторые названия читались легко: «Первый снег», «Дом после ремонта», «Последнее письмо». Другие выглядели странно, словно их составляли из слов, которые редко употребляют вместе: «Утро перед приговором», «Запах чужой вины», «Возвращение, которого не случилось».

— Здесь продают запахи прошлого, — объяснил Леонид. — Не духи, не эфирные масла и не благовония. Открываете флакон, делаете вдох — и на несколько мгновений возвращаетесь туда, где этот запах когда-то чувствовали. Иногда вместе с вами возвращается и кто-то ещё. Но это уже зависит от содержимого.
— И как это работает? — спросила женщина.
— Открываете флакон, делаете вдох — и на несколько мгновений возвращаетесь туда, где этот запах был частью вашей жизни. Иногда возвращаетесь не только вы. Но это уже зависит от содержимого.
— То есть можно почувствовать запах своего детства?

— Если он сохранился.

Аптекарь кашлянул.

— Не вводите людей в заблуждение. Здесь не продают личные воспоминания. Только запахи, связанные с ними. Это не одно и то же.
— Разумеется, — согласился Леонид. — Но для некоторых разница несущественна.

Он прошёл вдоль стеллажа и остановился возле небольшой полки, на которой стояли три одинаковых флакона с прозрачной жидкостью.

— Вот, например, первая любовь. Запах шербета и школьного мела. Немного пыли, немного дешёвого одеколона, а ещё — мокрая шерсть пальто, которое кто-то однажды накинул на плечи в холодный день. Люди покупают это чаще, чем вы думаете.
— Почему? — спросил мужчина.
— Потому что хотят вспомнить, какими были до того, как научились всё объяснять.

Женщина задержала взгляд на флаконе. Внутри него дрогнуло слабое золотистое свечение.

— А страх?
— Какой именно?
— Любой.

Аптекарь усмехнулся.

— Любого не бывает.
— Тогда самый сильный.

Леонид посмотрел на неё.

— Страх перед казнью. Мокрое сукно, холодная пыль. Запах, который не выветривается даже спустя десятилетия.

Женщина отвела глаза.

— И кто-нибудь покупает такое?
— Бывает. Но чаще берут запахи, которые помогают убедиться, что всё плохое осталось позади.

Аптекарь переставил один из флаконов на другую полку.

— И напрасно. Прошлое не обязано оставаться позади только потому, что кому-то так удобнее.

Леонид не стал спорить. Подошёл к прилавку и положил на него ладонь.

— У тебя ещё остался запах утра Победы?

Аптекарь перестал заниматься флаконами.

— Остался.
— Покажешь?
— Вы ведь знаете, что он не продаётся.
— Я не для себя.

Аптекарь посмотрел на Леонида, затем открыл нижний ящик и достал маленькую склянку с тёмной пробкой. Внутри переливалась жидкость цвета старого янтаря. Он поставил склянку на прилавок, не открывая её.

— Кто на этот раз?
— Человек, который слишком долго ждал отца.

Мужчина, стоявший у стеллажа, поднял голову. До этого он почти не участвовал в разговоре, но теперь подошёл ближе.

— Это можно почувствовать?

Леонид посмотрел на него.

— Можно.
— И что там?
— Сирень. Порох. Слёзы. Утренний воздух, который ещё не успел стать обычным.

Мужчина долго смотрел на флакон.

— Мой отец не вернулся с войны, — сказал он. — Я его никогда не видел. Даже фотографий почти не осталось. Только одна, совсем маленькая.

Леонид не ответил. Он словно ждал, что мужчина сам решит, стоит ли продолжать.

— Мать рассказывала, что он обещал вернуться к Победе. Говорила, что они тогда посадили сирень у дома. Она всё ждала, что он придёт и увидит, как она разрослась. Но он не пришёл.

Аптекарь чуть повернул склянку, и янтарная жидкость внутри медленно поднялась по стеклу, словно от невидимого движения.

— Вы хотите купить? — спросил он.

Мужчина посмотрел на Леонида.

— Сколько стоит?
— Для вас сегодня бесплатно, — ответил экскурсовод.
— Нет. Я заплачу.
— Не надо.
— Почему?

Леонид отвёл взгляд.

— Потому что я уже однажды заплатил за вас.

Мужчина не понял, но уточнять не стал. Аптекарь открутил пробку, поднёс флакон к краю прилавка и осторожно наклонил его. Запах не сразу заполнил помещение. Сначала потянуло свежестью, словно где-то открыли окно. Потом появился запах сирени — густой, почти влажный, с лёгкой горечью листьев. За ним — порох, дым и пыль дороги. Мужчина несколько секунд стоял неподвижно. Потом губы его дрогнули, и он опустил голову.

— Вот, — прошептал он. — Значит, так пахло.

Леонид смотрел на него без улыбки.

— Не совсем так. Но, возможно, похоже.
— Я думал, он никогда не вернулся. А теперь хотя бы знаю, каким воздухом он мог дышать.

Аптекарь закрыл флакон и убрал его в ящик.

— Всё. Достаточно.

Мужчина кивнул, вытер лицо ладонью и отошёл к остальным. Никто не стал задавать ему вопросов. Даже молодой человек, который прежде не мог удержаться от замечаний, теперь молчал.

Леонид задержался у прилавка.

— Спасибо.
— Не за что. Только больше не приводите сюда людей, которым вы уже что-то обещали.
— Я ничего им не обещал.
— Вы всегда так говорите.

Аптекарь наклонился к нему и произнёс почти шёпотом:

— И перестаньте брать товар с чёрного рынка. В прошлый раз вы принесли мне запах надежды, а там оказался свежий хлеб.
— Зато какой ароматный.
— Это не смешно.
— Я и не смеюсь.

Аптекарь выпрямился.
— Подделки опасны, Леонид Алексеевич. Особенно те, что пахнут тем, чего человек больше всего хочет. Вы ведь знаете, что бывает, когда человеку продают ложную надежду.

— Знаю.
— Тогда не испытывайте судьбу.

Леонид убрал руки с прилавка и направился к выходу. Уже у двери он обернулся:

— Передавай привет старым запасам.
— Они не нуждаются в ваших приветах.
— А зря. Мы с ними давно знакомы.

Дверь закрылась за группой. На улице воздух показался почти безвкусным, обычным, городским. Женщина глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Мужчина шёл чуть позади. Он больше не смотрел по сторонам. Казалось, он всё ещё прислушивался к тому, что почувствовал в аптеке.

— Вы сказали, что уже платили за него, — напомнил он Леониду. — Что это значит?
— Значит, что однажды я купил этот запах для другого человека.
— Для кого?
— Для человека, который всю жизнь ждал отца.
— И он тоже не вернулся?

У перекрёстка им пришлось остановиться: поток машин шёл плотнее, чем прежде.

— В этом городе, — сказал он, — не все возвращаются туда, откуда ушли. Некоторые даже не знают, что ушли.

Мужчина хотел что-то спросить, но светофор переключился, и Леонид первым шагнул на проезжую часть.

ОСТАНОВКА ШЕСТАЯ: МОСТ НЕСБЫВШИХСЯ МЕЧТАНИЙ

За перекрёстком начиналась набережная. Вода в канале казалась почти чёрной. Вдоль парапета тянулись старые фонари, а за поворотом виднелся кованый мост.
Экскурсовод остановился перед спуском к набережной.

— Ну вот, — сказал он. — Последняя остановка.

Молодой человек посмотрел на мост.

— И что там?

Леонид поправил барсетку, словно она вдруг стала тяжелее.

— Там висят жизни, которые так и не случились.

Он первым направился вниз, к воде. К мосту вела узкая дорожка вдоль канала. Каменная набережная местами осыпалась, между плитами темнели влажные трещины. Канал почти не двигался. На чёрной воде отражались фонари, и отражения дрожали от лёгкого течения.
Мост выглядел старше окружающих домов. Кованые перила покрылись ржавчиной, кое-где завитки были погнуты, на каменных опорах виднелись трещины. На первый взгляд он ничем не отличался от десятков других старых мостов города. Но замков на нём было слишком много.
Они висели на решётках, металлических соединениях, отдельных прутьях и даже на фонарном столбе у входа. Большие и маленькие, новые и покрытые ржавчиной. Одни были с именами и датами, другие — без надписей. Среди них попадались детские замочки с яркими пластиковыми брелоками и тяжёлые старые навесные замки.

— Вот они, — произнёс Леонид.

Женщина подошла ближе, рассматривая замки.

— Обычные свадебные замки.
— Обычные? — переспросил экскурсовод. — Вы уверены?
— Ну, их же вешают влюблённые. На счастье.
— Так принято считать.

Он достал из барсетки тонкие перчатки и натянул их на руки. Потом провёл пальцем по одному из замков, стараясь не задеть соседние.

— Официальное название моста — Павловский. Но местные давно зовут его Мостом Несбывшихся Мечтаний. И замки здесь совсем не про любовь.

— А про что? — спросил молодой человек.
— Про то, чего не случилось.

Леонид указал на небольшой замок с потускневшей надписью. На металлической дужке ещё можно было разобрать две буквы и дату.

— Чья-то несостоявшаяся свадьба. Может быть, люди даже не успели назначить день. Но когда-то они собирались пожениться, а потом что-то изменилось.

Он перевёл палец на другой замок — крупный, тяжёлый, с потёртым гербом.

— Здесь может быть книга, которую человек так и не написал. Там — ребёнок, который не родился. А вот этот, — он коснулся совсем маленького замочка, — возможно, чей-то несостоявшийся отъезд. Человек собирался уехать, но остался. Или хотел остаться, но уехал. Важно, что когда-то у человека была другая жизнь. Он мог её прожить, но не прожил.

— И они все здесь? — спросила женщина.
— Не сами люди. Их несбывшиеся жизни.

Мужчина посмотрел на замки, потом на воду.

— Но ведь у каждого человека полно того, что не получилось. Если всё это сюда вешать, мост давно должен был рухнуть.

— Он и рушится, — спокойно ответил Леонид. — Просто не сразу.

Он подошёл к середине моста. Здесь замков было особенно много. Некоторые крепились друг к другу, образуя тяжёлые металлические гроздья. Ветер едва заметно покачивал их, и они тихо постукивали о перила.

— Каждый замок удерживает то, что не случилось. Сначала по отдельности. Потом всё начинает переплетаться. Несбывшаяся свадьба одного человека цепляется за несостоявшуюся встречу другого, чужая нерождённая жизнь — за книгу, которую никто не написал. И постепенно мост становится тяжелее.
— Насколько тяжелее? — спросил молодой человек.
— Настолько, что однажды перила не выдерживают.

Леонид посмотрел вниз, на чёрную воду.

— Иногда ломается только часть ограждения. Иногда падают несколько пролётов. Но самое неприятное начинается потом.
— Что происходит?
— Волна.
— Какая волна? — не понял мужчина.

— Не водяная. Из того, что могло быть.

Леонид помолчал, прежде чем продолжить:

— Когда замки срываются, запертые в них жизни выходят наружу. На несколько минут город наполняется тем, что могло случиться, но не случилось. Люди оказываются не там, где должны быть, вспоминают события, которых с ними никогда не происходило. Иногда перестают понимать, какая из их жизней настоящая.

Женщина посмотрела на противоположный берег.

— И что с ними становится?
— По-разному. Один банковский служащий однажды решил, что всю жизнь работал в цирке. Утверждал, что помнит номер с лошадьми, запах опилок и каждое выступление. Другая женщина, школьная учительница, несколько дней была уверена, что училась в балетном училище и должна выйти на сцену. Она даже пыталась ходить на пуантах, хотя никогда раньше не занималась танцами.
— А потом?
— Потом всё вернулось на место. Почти у всех.
— Почти? — переспросила женщина.

Леонид не ответил сразу. Он посмотрел на перила, на тяжёлые замки, на их бесконечные ряды.

— Город не всегда умеет возвращать то, что у него забрали.

Молодой человек достал телефон, но, вспомнив прежние предупреждения, не стал фотографировать. Просто убрал его обратно в карман.

— А власти что-нибудь делают? — спросил он.
— Конечно. Приезжают службы, срезают замки, увозят обломки, ремонтируют ограждение. Всё как положено. Только к утру замки появляются снова. Иногда на прежних местах, иногда на новых.
— Кто их вешает?
— Те, кому есть что запереть.

Женщина разглядывала замки и заметила среди них один, совсем новый. Маленький, без надписи, с блестящей дужкой. Он висел не на решётке, а на тонком металлическом пруте.

— А если снять один? — спросила она.

Леонид резко повернулся.

— Не надо.
— Я просто спросила.
— А я просто ответил.

Он подошёл ближе и встал между женщиной и перилами.

— Здесь ничего нельзя подбирать. Помните первое правило? Оно действует не только на кости.
— Но это же замок.
— Для вас — замок. Для того, кто его повесил, возможно, единственное место, где ещё удерживается его несостоявшаяся жизнь.

Женщина отступила.

— Простите.
— Ничего. Главное, что спросили, а не попробовали.

Леонид снял перчатки и аккуратно убрал их в барсетку. Потом подошёл к самой старой части ограждения, где металл был особенно тёмным от ржавчины. Там висел один замок, не похожий на остальные. Он был небольшим, тяжёлым, с грубой прямоугольной дужкой. На его поверхности не было ни имени, ни даты, ни рисунка. Только глубокая царапина, пересекавшая металл по диагонали. Леонид остановился перед замком и провёл пальцем по глубокой царапине.

— А вот этот мой, — сказал он.

Группа замолчала.

— Ваш? — переспросил мужчина.
— Мой.
— Вы тоже что-то не сделали?

Леонид усмехнулся, но улыбка получилась усталой.

— Я хотел стать геологом. Искать алмазы в Якутии. Представлял, как однажды окажусь посреди тайги, где вокруг только снег, камни и небо. Буду жить в экспедициях, находить что-нибудь настоящее, то, чего до меня никто не видел.

Он провёл пальцем по царапине.

— А вместо этого стал водить экскурсии по кладбищу чужих надежд.
— Почему не стали геологом? — спросил молодой человек.
— Не сложилось.
— Но ведь можно было...
— Можно было, — перебил Леонид. — Много чего можно было.

Он не стал объяснять. Отвернулся от замка и посмотрел на воду. Несколько секунд молчал, потом стряхнул пепел с сигареты.

Женщина осторожно спросила:

— Вы жалеете?
— О чём?
— Что не уехали. Не стали геологом.

Леонид пожал плечами.

— Иногда. Но сожаление — вещь бесполезная. Оно не меняет прошлого, зато прекрасно занимает всё свободное место в голове.

Он достал из барсетки пачку «Беломора», вытряхнул одну сигарету и долго искал зажигалку. Пальцы у него слегка дрожали.

— А почему вы не сняли замок? — спросил мужчина.
— Потому что тогда пришлось бы признать, что я всё ещё надеюсь.
— На что?

Леонид прикурил, затянулся и выпустил дым над водой.

— Что однажды всё-таки поеду.

Они стояли на мосту. Молодой человек больше не задавал вопросов и смотрел на замок Леонида так, словно впервые понял, что за всей этой странной экскурсией стоит не только желание напугать случайных прохожих.

С противоположного берега донёсся тихий звук. Сначала он напоминал смех, потом — плач. Звуки смешивались. Смех сменялся плачем, потом всё стихало, и снова кто-то начинал смеяться.

Леонид перестал курить.

— Вот поэтому здесь не стоит задерживаться после заката.
— Что это? — спросила женщина.
— Мост разговаривает.
— Кто?
— Те, кто не хочет оставаться запертыми.

Звук повторился. Теперь голосов было несколько. Один смеялся, другой всхлипывал, третий произносил что-то невнятное. Женщина невольно обернулась к замкам. Они больше не постукивали о перила. Все до одного замерли, хотя ветер продолжал гулять над водой.

— Они хотят выбраться? — спросил молодой человек.
— Они хотят, чтобы их не забывали.

Леонид бросил окурок в металлическую урну у входа на мост и поправил барсетку.

— Пойдёмте. На сегодня достаточно.
— А если мы останемся? — спросил мужчина.
— Тогда, возможно, услышите, как одна из этих жизней зовёт вас по имени. И вам очень захочется ответить.

Он направился к выходу с моста. Пятеро последовали за ним, уже не оглядываясь. Только женщина на мгновение задержалась возле перил. Ей показалось, что один из замков едва заметно качнулся, хотя ветра в эту секунду не было.

На его поверхности проступили буквы.
Женщина успела разобрать только первые буквы. Леонид окликнул её, и надпись пропала. Когда женщина догнала остальных, экскурсовод уже стоял у начала набережной.

— Ну что, — сказал он, — теперь вы знаете этот город немного лучше.

Молодой человек нервно усмехнулся.

— Если честно, я бы предпочёл не знать.
— Это нормальная реакция. Обычно люди именно так и говорят.
— И что теперь?

Леонид обвёл группу взглядом. Женщина всё ещё держала руку у воротника пальто. Мужчина, недавно почувствовавший запах утра Победы, смотрел себе под ноги. Молодой человек больше не улыбался. Двое остальных молчали.

— Теперь я провожу вас обратно.

Он повернулся и пошёл в сторону старого парка. Группа двинулась следом.

Город вокруг них постепенно становился привычным. В витринах отражались прохожие, на перекрёстках гудели машины, где-то за домами звенел настоящий трамвай. На остановках люди смотрели в телефоны, разговаривали, торопились по своим делам. Никто не обращал внимания на маленькую группу, возвращавшуюся с набережной за человеком с потёртой барсеткой. Только Леонид время от времени оглядывался через плечо, словно проверял, все ли идут за ним.

У входа в парк он остановился.

— Ну вот. Пришли.

Пятеро встали перед ним, ожидая окончания экскурсии. Леонид поправил воротник, убрал руки в карманы и посмотрел на пустую дорожку, ведущую между деревьями.

— Благодарю за внимание, — произнёс он с привычной интонацией экскурсовода. — Надеюсь, вы узнали что-нибудь полезное. И помните: если когда-нибудь снова окажетесь в этих местах, не пытайтесь искать то, что я вам показал.

Он сделал паузу.

— Некоторые вещи лучше оставлять там, где они находятся.

Затем повернулся, собираясь попрощаться с группой. Но перед ним никого не было.
Площадка опустела. На дорожке не осталось ни следов, ни голосов. Только ветер гнал по асфальту смятую обёртку. Леонид несколько секунд смотрел перед собой.

— Группа? — позвал он. — Куда вы все делись?

Он оглянулся, заглянул за ближайшее дерево, посмотрел в сторону выхода. Потом развёл руками.

— Ну, как всегда...

Он произнёс это без особого удивления, словно подобное случалось не впервые. Расстегнул барсетку, проверил свёрток с хлебными крошками и снова застегнул её.

— Ладно. Завтра новую поведу.

Леонид неторопливо направился к выходу из парка. За его спиной оставались деревья, дорожки и пустые скамейки. За оградой начинался обычный город — шумный, серый, занятый своими делами.

А у самой ограды, там, где только что стоял экскурсовод, на мокром асфальте остались пять тёмных следов. Все они вели к старому входу в парк.

ЭПИЛОГ

Постепенно Леонид стал различать звуки, которых не было в городе. Сначала до него доносился неразборчивый голос, потом он разобрал слова:

— Леонид Алексеевич, вы меня слышите? Попробуйте открыть глаза.

Голос звучал совсем близко. Леонид попытался повернуть голову, но не смог. Он лежал на чём-то твёрдом; к руке была прикреплена трубка, в носу мешал пластик. С трудом разлепив веки, он увидел белый потолок, медицинскую лампу и склонившегося над ним мужчину в халате.

— Вот так. Хорошо. Не торопитесь. Вы в реанимации. Вы нас слышите?

Леонид хотел спросить о группе. О пятерых людях, которых он привёл в парк. О том, куда они исчезли. Но язык не слушался, и из горла вырвался только слабый хрип.

— Не пытайтесь пока говорить, — произнёс врач. — Вы получили тяжёлую травму. Сейчас главное — не волноваться. Вы в безопасности.

Леонид закрыл глаза. Он помнил город: детей у стены, солдат у окон, башню, в которой пропадали звуки, трамвай без номера, аптеку запахов и мост, на котором люди встречали собственные несбывшиеся жизни. Помнил пятерых туристов. И себя — человека, который когда-то хотел искать алмазы в Якутии, а вместо этого водил людей по чужим надеждам.

Врач снова обратился к нему:

— Леонид Алексеевич, вы можете назвать своё имя?

Леонид собрал остатки сил и едва заметно шевельнул губами:

— Я… просто прохожий.

Врач переглянулся с медсестрой. Та поправила датчик на пальце пациента и тихо спросила:

— Он всё время это повторяет?
— С самого поступления, — ответил врач. — И ещё какие-то правила. Про имена, кости и плечо.

Медсестра кивнула, проверила показатели и вышла вслед за врачом. Дверь закрылась. Несколько минут в палате было тихо. Только равномерно пищал монитор, отмечая один-единственный сердечный ритм.

Потом Леонид почувствовал прикосновение к плечу. Он не обернулся.

И произнёс:

— Я просто прохожий.

За дверью кто-то негромко ответил:

— Мы знаем. Поэтому и пришли за вами.

ПС. Леонид Алексеевич просил передать: если вы слушали эту экскурсию в наушниках, не снимайте их сразу. Дождитесь окончания записи. После слов «Мы знаем. Поэтому и пришли за вами» ещё несколько секунд слышен чей-то голос.

Он считает до пяти.

А потом называет ваше полное имя.