Элемент 41 2 часть

Мне было немного боязно оттого, что я, обычный инженер-физик из Балабаново, ввязался во что-то по-настоящему крупное. Масштаб происходящего начал давить на меня. Чтобы подстраховаться, я  переписал  скрипт инициализации на ведущем контроллере. Теперь активация КДМ-41 шла строго через зашифрованное приложение на моем телефоне. Степень защиты я выкрутил на максимум: при вводе неправильного пароля три раза подряд запускался необратимый процесс самоуничтожения программного кода. Матрицы стирались под ноль. Без меня этот прибор становился просто кучей композитного пластика и ниобиевых плат.
На заброшенную асфальтовую площадку сельхозтехники я приехал раньше назначенного времени. Апрельское солнце стояло в зените, жестко подсвечивая каждую трещину в бетоне. Я ждал уже минут двадцать, мерил шагами площадку, когда телефон в кармане ожил. На экране высветился «Седой».
— Вадим, мы на подходе, две минуты. Будь наготове.
Вскоре со стороны проселочной дороги донесся  рокот автомобильных моторов. На площадку въехали две машины: камуфляжный джип «Тойота» шел первым, а за ним двигался белый микроавтобус. Едва колеса замерли, из джипа оперативно высыпались четверо крепких парней в разгрузках и с автоматами. Действуя по отработанной схеме, они тут же рассредоточились на въезде, полностью заблокировав дорогу, чтобы нам никто не мог помешать извне.
Только после этого открылась  сдвижная дверь микроавтобуса. Из салона вышел сам Седой. Его проседь ярко блестела на солнце. Вместе с ним на асфальт спустились двое мужчин.
— Ну, здорово, инженер, — Седой крепко, по-мужски пожал мне руку. Его ладонь была жесткой, как наждак. — Знакомься. Это Олег, наш оператор, зафиксирует всё на камеру от и до. А это Артур, ведущий специалист по беспилотным системам. Показывай, ради чего мы проделали этот путь.
Из багажного отделения микроавтобуса бойцы помогли выгрузить тяжелый, габаритный транспортный контейнер. Артур открыл его прямо на асфальте возле машины и вместе с помощником принялся собирать массивный, профессиональный разведывательный квадрокоптер — из тех тяжелых моделей, что таскают на себе дорогую оптику для армейской корректировки. Сборка заняла минут семь: они четко зафиксировали лучи, проверили винты и протестировали связь с массивным пультом-чемоданом.
Пока они занимались техникой, я подошел к своим маякам. Как и в прошлый раз, я выставил их в форме прямой стены — вытянутого прямоугольника длиной пятнадцать метров и толщиной в два метра. Но теперь, понимая, что работать придется по воздушной цели, я зашел в приложение и через квантовый фазовый триггер поднял высоту невидимого барьера до ста метров.
Раздался резкий, хищный свист пропеллеров. Тяжелый дрон оторвался от земли прямо там, где стоял микроавтобус, и свечой ушел в чистое небо. Артур, хмуро глядя в экран пульта, отвел его метров на  пятьдесят назад от траектории барьера и заставил зависнуть.
— Я готов, — сказал он, не поднимая головы.
Я глубоко вдохнул и ввел пароль на телефоне. Казимировские колбы  мгновенно отозвались призрачным синим свечением. Воздух внутри  прямоугольника на секунду пошел едва заметной оптической рябью, сгущаясь и принимая тот самый призрачный, синеватый оттенок «аквариума» из-за миллиардов мгновенно сконденсировавшихся микрокапель влаги. Стосильный водяной монолит встал на пути ветра.
— Артур, на высоте пятьдесят метров, максимальная скорость, прошивай контур насквозь, — жестко приказал Седой. Олег в это время уже вел непрерывную съемку, переводя объектив с меня на небо.
Дрон набрал заданную высоту, на секунду замер, а затем с яростным, надрывным воем мощных электродвигателей рванул вперед. Скорость была приличной — под восемьдесят километров в час. Он шел строго перпендикулярно моей  ниобиевой стене.
Секунда. Две.
В момент, когда пластиковый нос квадрокоптера пересек невидимую плоскость барьера, физика КДМ-41 сработала безжалостно. Поскольку внутри «аквариума» была искусственно создана сверхплотная взвесь квантово-запутанной воды, прибор мгновенно среагировал на вторжение сухого скоростного объекта.
В ушах раздался сухой, хлесткий щелчок, похожий на электрический разряд. Зависшая в барьере влага лавинообразно ринулась к беспилотнику. Воздух, всасываемый охлаждающими кулерами дрона, за миллисекунду перешел из газообразного состояния в твердый лёд. Внутренние платы, навигационные модули и датчики мгновенно закоротило от образовавшегося конденсата, а лопасти пропеллеров со страшным треском разлетелись в щепки, не сумев провернуться в переохлажденной среде.
Кинетическая энергия аппарата угасла мгновенно, пролетев внутри двухметровой стены едва ли сантиметров сорок. Потеряв подъемную силу и скорость, тяжелый квадрокоптер, мгновенно обросший бугристым ледяным панцирем, неестественно замер в воздухе на высоте пятидесяти метров. Он завяз прямо посреди призрачной синевы барьера, словно залитый эпоксидной смолой. Под действием силы тяжести и набранного веса льда он  начал невероятно медленно, со скоростью всего пара сантиметров в секунду, плавно погружаться вниз сквозь сверхплотную гелевую толщу «аквариума». Это выглядело жутко и завораживающе — боевая машина тонула в пустом воздухе, как муха в банке с медом.
Артур опустил пульт. Его лицо медленно становилось бледным.
— Связь пропала... Телеметрии нет, — пробормотал он, глядя на погасший экран. — Он просто отключился и замерз в воздухе.
Седой стоял неподвижно. Его жесткое, видавшее виды лицо вытянулось от крайнего, первобытного изумления. Он подошел к невидимой черте барьера, над которой в вышине медленно тонула обледеневшая туша коптера, и обернулся ко мне. В его глазах горал фанатичный, дикий восторг.
— Мать твоя женщина... — выдохнул командир, и его голос впервые за всё время дрогнул. — Вадим... ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Без единого радиоимпульса! Мой РЭБ против этого — детский сад. Олег, ты снял? Снял это?!
— Да, командир... всё в кадре, — тихо ответил оператор, руки которого заметно дрожали.
— Подожди, — Седой резко вскинул руку, его инженерный мозг уже просчитывал варианты. — А если пуля? Если артиллерия? Из микроавтобуса живо канистры.
Парни из сопровождения быстро вытащили из машин два деревянных армейских ящика, выставили их с противоположной стороны моей невидимой стены, в двух метрах от границы, и водрузили сверху три пластиковые канистры, доверху наполненные водой. Это были мишени.
Седой достал из кобуры штатный пистолет Ярыгина, отошел на пять метров от нашей стороны стены, прицелился сквозь призрачный синеватый «аквариум» в канистры и нажал на спуск.
Бах!
Тяжелая пуля калибра 9х19 мм вылетела из ствола со скоростью около 340 метров в секунду. Но как только она врезалась в двухметровую толщу КДМ-41, заполненную квантово-запутанными микрокаплями, начался кошмар для законов баллистики. По законам гидродинамики, сопротивление среды растет пропорционально квадрату скорости. Столкнувшись со взвесью воды, которая под воздействием фазового поля обладала аномальной плотностью и вязкостью, пуля испытала колоссальный гидроудар. Вместо того чтобы прошить воздух, она мгновенно деформировалась, смялась в безобразную свинцовую лепёшку и потеряла всю свою энергию на первом же метре внутри стены, со свистом уйдя вниз и плавно опускаясь в гелевой среде на асфальт под ноги. Канистры на той стороне даже не шелохнулись.
— Не понял... — Седой нахмурился, передернул затвор и повернулся к одному из бойцов охраны. — Степа, дай автомат. Живо.
Он перехватил тяжелый АКМ. Автоматный патрон 7,62х39 мм — это уже совсем другая кинетика. Скорость за 700 метров в секунду, огромная пробивная способность. Седой выставил одиночный режим, прижал приклад к плечу и всадил три пули подряд в синеватое марево стены.
Бах! Бах! Бах!
Звук выстрелов разорвал тишину площадки. Но результат оказался еще более поразительным. На сверхзвуковой скорости пули из АКМ встретились с квантовым барьером. Мгновенный фазовый переход переохлажденной влаги вокруг летящего металла создал эффект динамической брони. Пули не просто затормозили — от дикого сопротивления вязкой среды и мгновенного температурного шока их буквально разорвало на мелкие фрагменты прямо внутри «аквариума». В толще призрачной синевы на долю секунды вспыхнули три коротких следа из свинцовой крошки и водяного пара. Осколки пуль, потеряв всю пробивную силу, бессильно осыпались на бетон посреди двухметровой полосы.
Канистры с водой на той стороне стены стояли абсолютно целыми. На их пластиковых боках мирно играли солнечные блики, прошедшие сквозь КДМ-41. Ни одна песчинка, ни один грамм свинца не пересек эти два метра.
Седой медленно опустил автомат. На площадке повисла звенящая, мертвая тишина, нарушаемая только рокотом работающих дизелей. Все бойцы охраны, бросив свои посты, завороженно смотрели на аквариум. Они понимали в оружии всё, но то, что они увидели, шло вразрез со всем их боевым опытом. Это была не просто защита от дронов. Это был абсолютный, непробиваемый щит.
Седой медленно повернулся ко мне, его лицо было бледным, а в глазах горел пугающий, тяжелый огонь.
— Вадим... — тихо, почти шепотом произнес он, делая шаг в мою сторону. — Ты создал .. суперброню. И сейчас ты поедешь с нами.

Я спокойно посмотрел Седому в глаза. Первобытный страх, который сковывал меня последние полчаса, куда-то испарился, уступив место холодному, трезвому азарту ученого.
— Силой вы меня никуда не увезете, Седой, — тихо, но твердо сказал я, демонстративно покрутив в руках телефон. — Контур завязан на софт в этом смартфоне. Три неправильных ввода пароля — и всё превращается в груду композитного мусора. Прошивка сотрётся безвозвратно.
Седой замер, внимательно вглядываясь в мое лицо. Мужчины из охраны с автоматами тоже не шевелились. Наконец, командир хмыкнул, и напряжение в его плечах немного спало.
— А я и не собираюсь тебя вязать, инженер, — он подошел ближе, убирая автомат за спину. — Я предлагаю тебе дело. Настоящее. То, ради чего ты вообще всё это затеял. Поехали со мной «на ленту». Испытаешь свою технологию в реальных боевых действиях. Закроем небо над парой наших позиций в ДНР, спасем пацанов, соберем полную телеметрию по реальным целям. Где ты еще в Калужской области найдешь такие условия для финального теста? В министерствах тебя сгноят в кабинетах, а у меня ты через двое суток увидишь, на что твой «аквариум» способен.
Мне, как конструктору, эта идея понравилась. В его словах была железная, брутальная логика. Ни один полигон в мире не даст мне того, что даст реальный фронт. Чтобы довести КДМ-41 до абсолютного идеала, мне нужна была настоящая война.
— Согласен, — ответил я.
Парни из охраны Седого тут же, без лишних слов, аккуратно перетащили композитные стойки с маяками и новые казимировские блоки в глубь микроавтобуса. Свою машину я бросать на пустыре не стал. Кортеж перестроился: камуфляжная «Тойота» пошла впереди, за ней — мой скромный хэтчбек, а замыкал колонну бронированный микроавтобус.
Меньше чем через двадцать минут мы въехали в Балабаново. На заправке у въезда в город я припарковал свой автомобиль, запер его и пересел в салон микроавтобуса к Седому. Но перед этим мне нужно было заскочить домой. Седой кивнул, и джип сопровождения мягко притормозил у моего подъезда. Охрана осталась внизу, а я пулей взлетел на четвертый этаж.
Схватил из шкафа походный рюкзак, закинул туда смену белья, теплый свитер, зарядные устройства, запасную флэшку с бэкапом кодов. Закрывая квартиру на ключ, я почувствовал, как бешено колотится сердце.
Менее чем через час наши машины уже плотно шли по трассе в южном направлении — в сторону Донецка.
За окном микроавтобуса замелькали весенние пейзажи, плавно переходящие в тульские поля. В салоне пахло оружием, дорогой кожей и крепким кофе из термоса. Седой о чем-то негромко переговаривался по рации с водителем «Тойоты».
Я достал телефон. Нужно было сделать самый тяжелый звонок. Я набрал номер Вероники. Она ответила после третьего гудка — голос был тихим, всё еще немного обиженным.
— Да, Вадим. Ты освободился?
— Ника, родная, привет, — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально спокойно, обыденно и уверенно. — Слушай, меня тут экстренно вызывают. По поводу той разработки, помнишь, видео которой я тебе показывал в Боровске? Нашелся очень крупный заказчик. Инвесторы. Я еду в командировку в Москву на несколько дней, нужно подписать бумаги и провести пару встреч на их базе. Телефоны там могут плохо ловить из-за секретности, так что ты не волнуйся, ладно? Всё хорошо. Я скоро вернусь, и мы заживем по-человечески, как ты и хотела.
В трубке послышался её глубокий, облегченный вздох. Обида в её голосе мгновенно растворилась, уступив место робкой надежде.
— В Москву? Правда?.. Боже, Вадим, неужели это правда? Хорошо, поезжай, конечно. Главное, береги себя там. Мы с малышом тебя очень ждем.
— Я люблю тебя, — тихо сказал я.
— И я тебя. Напиши, как приедешь.
Я нажал отбой. Смартфон потяжелел в руке грамм на триста. Я посмотрел в окно, где апрельские сумерки медленно опускались на дорогу, ведущую туда, где КДМ-41 ждала настоящая, смертоносная проверка.

Мы выехали из Калужской области во второй половине дня. Седой ехал по проверенному коридору, и наше продвижение напоминало работу отлаженного часового механизма.
Мы обогнули столичный регион по Большому бетонному кольцу (А-108) и в районе Ступино вышли на федеральную трассу М-4 «Дон». Скорость держали стабильную — около 110 км/ч. Машина сопровождения шла впереди, собирая информацию о трафике и дорожных работах. В салоне стоял мерный гул резины; казимировские блоки в багажном отсеке были надежно зафиксированы и не подавали признаков активности.
За пять часов непрерывного хода мы проскочили Тульскую и Липецкую области, останавливаясь только на автоматических терминалах оплаты. Седой пользовался транспондером, машины проходили шлюзы без задержек. Воронеж обошли по объездной ветке ближе к ночи. Водители сменились на ходу прямо на заправке, не глуша моторы — дозаправка до полного бака заняла ровно четыре минуты. Атмосфера в салоне стала сонной, парни из охраны тихо переговаривались на армейском сленге, а я безуспешно пытался уснуть, подложив под голову свернутый свитер.
Глубокой ночью конвой миновал Чертково и пошел по территории Ростовской области. Плотность гражданских фур на трассе заметно снизилась, зато всё чаще начали попадаться колонны тентованных военных Камазов и зеленых «Уралов». В районе Каменск-Шахтинского мы ушли с магистрали М-4 вправо, взяв курс прямо на запад — к границе. Воздух за окном стал заметно холоднее, потянуло сыростью южнорусской степи.
В предрассветных сумерках машины затормозили перед административной границей. Несмотря на то, что ДНР официально вошла в состав России, здесь по-прежнему сохранялся жесткий режим контроля и фильтрации. Обычная очередь из гражданских машин растянулась на сотни метров, но Седой даже не сбросил ход. Наш кортеж проследовал мимо заграждений по выделенной военной полосе. На посту досмотра Седой просто протянул в окно спецпропуск — «командировочное предписание» с особыми отметками. Пограничник мельком заглянул в салон, мазнул взглядом по моему блеклому гражданскому лицу, зафиксировал тяжелые ящики в глубине микроавтобуса и молча поднял шлагбаум. На досмотр ушло не более трех минут.
Мы въехали на территорию Донбасса. Пейзаж за окном моментально изменился, и это был первый настоящий шок для моего мирного калужского сознания. Асфальт, избитый гусеницами тяжелой техники и изрезанный старыми воронками, заставил микроавтобус нервно трястись. Вдоль обочин потянулись серые, полуразрушенные остовы заправок, обгоревшие деревья с выбеленными взрывами стволами и редкие блокпосты, обложенные мешками с песком. В утреннем тумане всё это выглядело декорацией к фильму-катастрофе.
Ровно через четырнадцать часов после старта из Балабаново передний джип притормозил у разбитой стелы на въезде в город. Донецк встретил нас блеклым, розоватым рассветом и звенящей, неестественной тишиной. Город жил на военном положении: улицы были абсолютно пусты, гражданские машины отсутствовали, а на редких перекрестках стояли патрули комендатуры. Где-то очень далеко, со стороны Авдеевского направления, глухо и раскатисто ухнул тяжелый артиллерийский снаряд. Земля под колесами едва заметно вздрогнула.
Микроавтобус свернул с центральной улицы в лабиринт полуразрушенной промзоны на окраине и заехал в глубокий, бетонный ангар, ворота которого тут же тяжело захлопнулись за нашей спиной.
Седой потянулся, хрустнув суставами, повернулся ко мне и устало улыбнулся:
— С прибытием домой, инженер. Время 07:00. Быстрый осмотр, два часа на чай и разгрузку — и выдвигаемся на передовую позицию. Там нас уже заждались.

Из глубин ангара один из бойцов вынес мне комплект снаряжения. Вместо моих калужских джинсов и легкой куртки мне выдали новый костюм защитного цвета, который пах армейским складом и брезентом. Переодевшись, я натянул сверху бронежилет Бр4 — облегченный, плитоносец цвета оливы с тяжелыми керамическими пластинами. На голову сел безухий шлем из высокомолекулярного полиэтилена. Натягивая снаряжение, я почувствовал, как плечи придавила непривычная, сухая тяжесть в девять килограммов. Шлем сидел плотно, наглухо отсекая половину привычных звуков. В этой форме и броне я перестал выглядеть как турист, но внутри всё равно оставался испуганным инженером-физиком.
Быстро пообедав прямо в ангаре тушеной картошкой из общего армейского термоса, мы приступили к перегрузке. Микроавтобус и джип остались в укрытии — на передовую такие приметные машины не ходят. Оборудование КДМ-41 и четыре казимировских блока аккуратно переложили в старый, видавший виды УАЗ-«буханку», заляпанный местным черноземом по самую крышу.
Мы выехали в сторону Авдеевского коксохимического завода. Примерно в двадцати километрах от Донецка, среди изуродованных осколками посадок и разбитых бетонных заборов, УАЗ резко затормозил в глубоком капонире, перекрытом маскировочной сетью.
— Приехали, — коротко бросил Седой. — Дальше только на своих двоих.
На выходе из машины нас встретил хмурый старшина с позывным «Гранит». От него пахло пороховой гарью и сырой землей.
— Седой, в небе грязно, — без предисловий доложил он, косясь на мои матовые чемоданы. — «Бабы-Яги» ушли на перезарядку, но кружат мелкие FPV-камикадзе. Ходите тенью.
Мы двинулись гуськом по узкой, разбитой траншее, плавно переходящей в заброшенную лесополосу. Парни Седого, тяжело дыша, тащили стойки маяков КДМ-41 на плечах, обхватив их тактическими ремнями. Метаматериал линз был надежно закрыт плотными чехлами. Я шел в середине колонны, шурша жесткой тканью «горки», судорожно прижимая к груди рюкзак с ноутбуком и батареями. Под ногами хлюпала жидкая глина, а вокруг стоял сплошной, непрекращающийся гул далеких разрывов.
Мы прошли едва ли с полкилометра, когда идущий впереди «Гранит» резко вскинул руку вверх и рухнул прямо в грязь.
— Воздух! Ложись! — рявкнул он.
Я упал на живот, больно ударившись грудной пластиной бронежилета о какой-то корень, влажная ткань мгновенно впитала холодную жижу. И в ту же секунду сквозь плотный шлем я услышал этот звук. Тонкий, навязчивый, ни на что не похожий визг высокооборотистых электродвигателей. Прямо над кронами обгоревших тополей, выписывая безумную траекторию, несся FPV-дрон. К его днищу скотчем был примотан боеприпас от РПГ — серая кумулятивная морковка, предназначенная для выжигания брони или живой силы. Камикадзе шел нацеленно, его камера выискивала наши силуэты в подлеске.
Дрон заложил крутой вираж, заметив движение. Мой телефон был выключен, КДМ-41 не развернут — мы были абсолютно беззащитны.
— Стёпа, работай! — хрипло крикнул Седой.
Один из бойцов охраны, шедший замыкающим, мгновенно вскинул тяжелое, угловатое антидроновое ружье, направляя массивный раструб антенны прямо в сторону приближающегося FPV. Раздался сухой щелчок тумблера. Направленный пучок радиоволн ударил по частотам управления.
Дрон-камикадзе, находившийся всего в пятнадцати метрах от нас, резко качнулся. Его полётный контроллер сошел с ума от направленной помехи РЭБ. Дрон потерял ориентацию, его повело в сторону, и вместо того, чтобы влететь в центр нашей группы, он на полной скорости врезался в толстый ствол поваленной березы в тридцати метрах правее.
Бум!
Колоссальный взрыв заложил уши даже сквозь шлем. Нас обдало градом сухой земли, щепок и едкого тротилового дыма. Над головой с визгом пролетели осколки пластика и металла.
Седой мгновенно вскочил на ноги, хватая меня за плечо бронежилета и рывком поднимая из грязи. Его лицо было жестким, а в глазах не было ни капли страха — только холодный расчет.
— Вставай, инженер! Быстрее! Они срисовали точку взрыва по своим стримам. Сейчас сюда прилетит ответка. Бегом, бегом!
Мы рванули вперед по раскисшей тропе, почти задыхаясь от тяжести экипировки. Моя новая «горка», потяжелевшая от налипшей грязи, сковывала движения, но адреналин гнал вперед. Бойцы, хрипя от напряжения, не бросили ни одной стойки Модулятора, неся их на пределе сил. Грязь налипала на берцы, делая каждый шаг пудовым. Мы пробежали по зигзагообразной траншее метров двести, когда земля за нашей спиной содрогнулась.
Ровно через две минуты на то место, где мы только что встретили беспилотник, обрушился огненный ад.
Сначала раздался характерный, леденящий душу свист, а затем один за другим захлопали тяжелые разрывы. Посадки накрыло залпом из 120-мм минометов. Земля ходила ходуном под нашими ногами, тяжелая взрывная волна била в спину, заставляя шлем звенеть. Там, где мы лежали в грязи две минуты назад, теперь вставали черные столбы дыма и веером разлетались  деревья, превращенные в щепки. Вражеская артиллерия методично выжигала квадрат за квадратом.

Мы скатились на дно глубокого, перекрытого тремя рядами толстых бревен блиндажа. Я упал на деревянный настил, судорожно хватая ртом воздух и чувствуя, как под мокрой «горкой» по спине течет ледяной пот. Сердце колотилось в горле.
Седой смахнул с лица окопную пыль, посмотрел на меня и тяжело выдохнул:
— Добро пожаловать на фронт, Вадим. Теперь ты видишь, как они работают. Разворачивай свои чемоданы прямо здесь, в узле связи.
— Мне нужен план местности, — выдавил я, пытаясь унять дрожь в пальцах. — На пальцах я контур не выровняю.
«Гранит» молча потянулся к стене блиндажа, сорвал кусок старой картонной коробки из-под сухого пайка, расправил его на ящике из-под патронов и набросал чёткую схему: наш блиндаж, изломы соединительных траншей и остатки бетонного забора старого склада впереди.
Я достал из рюкзака свой черный маркер и нанес четыре жирные, глубокие точки на картоне, соединив их в вытянутый прямоугольник.
— Нам не нужен сейчас целый километр, — я постучал маркером по схеме. — Мы перекроем это направление узкой стеной. Длина — ровно двести метров, толщина — два метра. Высоту я программно выкручу на триста метров, чтобы они не перевалили через нас поверху.
Я быстро вбил параметры в приложение на ноутбуке. Экран выдал телеметрию: Казимировские экстракторы, режим активного гидро-барьера. Расчетное время работы контура — 55 минут.
— Пятьдесят пять минут абсолютной защиты, Седой. Больше батареи  на такой площади не вытянут.
— Выдвигаемся, — Седой жестко кивнул. — Стёпа, Гранит, Серый — берем модули. Вадим, ты координируешь точки на месте.
Мы выскочили из блиндажа. Трое бойцов Седого подхватили матовые корпуса КДМ-41 и рванули по траншеям вслед за мной. Первую пару маяков мы установили на нашем фланге, прямо у бруствера над узлом связи — строго в двух метрах друг от друга, чтобы задать толщину барьера. Вторую пару Гранит и Серый потащили по траншеям далеко в сторону, увязая в раскисшей глине, и выставили ровно через двести метров, у самого бетонного забора старого склада, точно так же выдержав двухметровый шаг между стойками.
Таким образом, четыре точки на схеме образовали идеальный, закрытый со всех сторон объемный прямоугольник двести на два метра, готовый пробить небо на триста метров вверх. Новые казимировские блоки встали в пазы с сухим щелчком. На всю установку в боевых условиях у нас ушло рекордных двенадцать минут.
Мы на запредельной скорости скатились обратно в прохладную сырость блиндажа. С воротника моей «горки» крупными каплями стекал пот, грудь тяжело вздымалась от бега в бронежилете.
Я открыл ноутбук, дождался, пока на экране один за другим загорятся четыре синих маркера квантовой синхронизации, и повернулся к командиру.
— Все маяки на позициях, геометрия контура выстроена, — тяжело дыша, доложил я Седому. — КДМ-41 готов к пуску.
Я повернулся к Седому и парням, которые всё еще тяжело дышали после марш-броска. Экран ноутбука ровно подсвечивал снизу наши грязные, напряженные лица.
— Слушайте сюда, — я ткнул пальцем в  набросок на картоне. — После того как я активирую стену, самое безопасное место для нас — это находиться примерно по центру этого двухсотметрового отрезка. Прибор идеально работает против целей, летящих перпендикулярно контуру. Но если враг догадается и начнет бить под острым углом, с флангов, то края прямоугольника будут уязвимы для косых траекторий. Наш блиндаж стоит у самого левого края стены. Если прилетит под углом, нас может зацепить. Мы уязвимы.
Седой нахмурился, мгновенно оценив тактическую обстановку. Он вытащил из разгрузки тяжелую армейскую рацию, переключил канал и заговорил быстро, глухо, без имен и позывных:
— Я Седьмой. Нахожусь на точке «Склад». Как слышно? Прием. Прямо сейчас за нами, строго по центру моего створа, выкатывайте «Град». Да, прямо на ноль. Пусть отработает пакет по плановым целям и сразу уходит. Да, быстро. После этого ловим ответку на себя. Всё, выполняйте. Прием.
Он убрал рацию и жестко посмотрел на меня.
— Слышал, инженер? Наш реактивный дивизион как раз кочует неподалеку. Прямо сейчас они выкатывают одну БМ-21 «Град» на позицию позади нас, ровно по центру твоей двухсотметровой стены. Как только они отстреляются и уедут — врубай защитный контур. Поверь моему опыту: хохлы ведут контрбатарейную борьбу на этом участке моментально. Через пять, максимум десять минут в эту координату, откуда отработал «Град», полетит всё, что у них есть — снаряды, мины, кассеты. Вот так мы и проверим твой КДМ-41 в абсолютном аду. Если стена удержит артиллерийский залп, ты — гений.
Бойцы в блиндаже притихли, проверяя оружие. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Где-то позади нас, метрах в трехстах, послышался нарастающий, тяжелый рев трехосного «Урала». Артиллеристы выходили на позицию. У меня внутри всё сжалось: одно дело ловить пластиковый дрон или пулю из автомата, и совсем другое — встретить лицом к лицу тонны летящего раскаленного железа.
Через пять минут земля над блиндажом заходила ходуном. Это был не прилет — это был наш залп. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот реактивных снарядов «Града» заставил бревна над нашими головами мелко вибрировать, осыпая нас сухой окопной пылью. Тридцать направленных выстрелов подряд, слившихся в единый протяжный, яростный рев, от которого воздух в траншеях задрожал.
Как только последний снаряд со свистом ушел в сторону Авдеевки и рев мотора уходящего «Урала» начал стремительно удаляться, я выдернул из кармана телефон. Пальцы были липкими от пота, но я безошибочно ввел пароль.
— Пошли, пошли! Быстрее к центру! — хрипло скомандовал Седой.
Мы выскочили из блиндажа и почти побежали по глубокому извилистому окопу вправо, прочь от края зоны, отсчитывая метры. Седой, Гранит, Стёпа, Серый и я. Нам нужно было выиграть хотя бы пятьдесят метров, чтобы оказаться строго под защитой центрального створа. В ста метрах от нас, прямо посреди выжженного поля, зияла огромная, старая воронка от тяжелого снаряда, наполовину заполненная прошлогодней жухлой травой. Мы скатились в неё кубарем, тяжело дыша и вжимаясь бронежилетами в сырую землю.
— Включился? — Седой обернулся ко мне, его шлем был измазан в черноземе.
Я взглянул на экран телефона. Четыре индикатора казимировских блоков горели ровным, зловещим синим цветом. Таймер обратного отсчета запустился: 54:12... 54:11...
— Работает, — выдохнул я и поднял глаза вверх.
То, что увидели бойцы Седого, заставило их буквально замереть, намертво вцепившись в свои автоматы. На их лицах, видевших за годы войны всё, сейчас отразился первобытный, детский шок.
Прямо перед нами, отсекая окопы от перепаханного поля, материализовался исполинский, призрачный барьер. Лучи КДМ-41 связали пространство на двести метров в длину и на триста метров вверх. Из-за мгновенного квантового фазового перехода весь водяной пар в этом контуре превратился в колоссальную, зависшую в воздухе стену из миллиардов преломляющих свет микрокапель. Это был призрачный водяной монолит толщиной в два метра, уходящий в синее майское небо, словно колоссальный кусок океана, поставленный на ребро. Солнечные лучи, проходя сквозь эту толщу, дрожали и распадались на сотни радужных бликов. Воздух вокруг воронки налился тяжелым, барокамерным давлением, а в ушах встал плотный, вибрирующий гул озона, от которого волосы на затылке под шлемом поднялись дыбом.
— Матерь божья... — тихо пробормотал Гранит, приоткрыв рот и не отрывая взгляда от этой инопланетной стены. — Что это за чертовщина?..
— Тихо! — рявкнул Седой, прижимаясь к брустверу воронки. — Идут!
Контрбатарейный ответ прилетел ровно через четыре минуты.
Сначала небо над нами разорвал характерный, леденящий душу групповой свист — звук, который заставляет любого опытного солдата инстинктивно вжимать голову в плечи. Вражеская артиллерия накрывала позицию «Града» полным пакетом. По траектории они шли строго перпендикулярно, целясь в самый центр нашей двухсотметровой зоны. Первая волна — три тяжелых 152-миллиметровых фугасных снаряда.
Я зажмурился, ожидая, что сейчас весь этот мир разлетится в щепки. Но взрыва не последовало.
Вместо этого раздался чудовищный, глухой, шипящий хлопок — словно гигантский раскаленный молот со всего размаху опустили в цистерну с ледяной водой. Звук был настолько плотным, что ударил по ребрам через бронежилет.
Я открыл глаза. Три тяжелых артиллерийских снаряда, летевших на скорости около пятисот метров в секунду, намертво завязли в толще нашего призрачного аквариума на высоте примерно двадцати метров от земли. Физика КДМ-41 сработала с идеальной безжалостностью. На сверхзвуковой скорости раскаленный металл снарядов встретился с квантово-запутанной взвесью воды. Сопротивление среды мгновенно выросло в тысячи раз. Мгновенный фазовый переход переохлажденной влаги вокруг летящих болванок создал эффект непреодолимой динамической брони.
Внутри синеватого водяного марева на долю секунды вспыхнули яркие, раскаленные следы. Снаряды не разорвались — колоссальный температурный шок и вязкое сопротивление «геля» за микросекунды смяли их взрыватели, деформируя стальные носовые части. Огромные стопятидесятимиллиметровые туши, весящие под сорок килограммов каждая, потеряли всю кинетическую энергию на первом же метре внутри стены. Они застряли прямо в пустом воздухе, мгновенно обрастая бугристым, шипованным панцирем из намерзшего льда, и начали невероятно медленно, со скоростью всего пара сантиметров в секунду, плавно тонуть вниз сквозь сверхплотную гелевую толщу барьера.
— Они не взрываются... — Артур, специалист по БПЛА, смотрел на это, и его очки медленно сползали на нос. — Прибор давит детонацию... Он просто гасит их скорость!
Следом прилетела кассетная мина. Десятки мелких суббоеприпасов должны были веером накрыть площадь, но, влетев в двухметровую толщу «аквариума» на высоте ста метров, они рассыпались на куски, как гнилой орех под прессом. Внутри водяной стены образовалось целое облако из застывших, вмороженных в микро-лед осколков и шрапнели, которые медленным, призрачным дождем начали опускаться на асфальт строго внутри двухметровой черты.
Враг продолжал бить по координатам еще минуты три. Вокруг нашей стены, за пределами двухсотметрового прямоугольника, земля вздымалась от случайных недолетов — там вставали черные столбы дыма, летели комья грязи и осколки. Но прямо перед нами, в створе КДМ-41, бушевал укрощенный, безмолвный ад. Тяжелые снаряды, мины, осколки — всё, что имело огромную скорость и траекторию, сталкивалось с барьером, теряло силу, заковывалось в лед и превращалось в безобидный металлический хлам, медленно тонущий в прозрачной синеве.
Когда обстрел наконец смолк, на позиции повисла оглушительная, мертвая тишина. Только с неба, внутри двухметрового створа, с шипением и шорохом продолжали падать на землю обледеневшие, сплющенные болванки вражеских снарядов. За границей контура поле дымилось. А в нашей воронке пять человек сидели живыми и невредимыми.
Седой медленно поднялся на ноги. Его руки, держащие автомат, мелко дрожали — не от страха, а от осознания того, свидетелем чего он только что стал. Он перевел взгляд с горы искореженного свинца и стали на меня. В его глазах больше не было жесткости командира. Там было суеверное, пугающее благоговение.
Седой медленно опустил автомат, подошел к стене и несколько секунд молча смотрел на обледеневшую стопятидесятидвухмиллиметровую болванку, которая со стуком окончательно опустилась на бетон. Он сплюнул под ноги окопную пыль, повернулся ко мне и глухо, без тени улыбки произнес:
— Ну ****ец, инженер. Пакет тяжелых лег прямо в контур. Ни одного трехсотого, пацаны  даже не почесались. Ты хоть понимаешь, что ты нам сейчас дал? Мы теперь можем «ноль» всухую держать. Вообще всухую.
Я открыл ноутбук и коротким нажатием клавиш перевел КДМ-41 в пассивный режим ожидания. Призрачный синеватый «аквариум» перед нами мгновенно растаял, оставив после себя лишь легкий туман и горы искореженного, обледеневшего свинца на перепаханном бетоне. Датчики выдали остаток телеметрии: на конденсаторных подложках казимировских блоков оставалось ровно тридцать две минуты автономной работы на пиковой мощности. Уходить мы пока никуда не собирались — позиция была надежно прикрыта, а выходить в открытую лесополосу сразу после артобстрела было чистым самоубийством.
В прохладной глубине блиндажа Гранит, Стёпа и Серый, сгрудившись у ящика, наперебой пересматривали видео. Гранит успел зафиксировать весь обстрел на свой старый цифровой фотоаппарат с мощной оптикой. На маленьком ЖК-экране было четко видно, как стопятидесятимиллиметровые болванки, подлетая к невидимой черте, мгновенно сминались в лепешки, обрастали льдом и плавно тонули в воздухе. Парни молча качали головами, не веря собственным глазам.
Седой в это время стоял у входа в блиндаж, прижав рацию к уху. Он долго, глухо с кем-то разговаривал, то и дело бросая на меня тяжелые, задумчивые взгляды. По обрывкам фраз было ясно, что на том конце провода сидит как минимум командование корпуса.
Гранит молча достал из рюкзака бутылку водки, плеснул понемногу в  алюминиевые кружки и протянул бойцам. Седой наконец убрал рацию в разгрузку, зашел вглубь блиндажа и тяжело сел на деревянные нары рядом со мной.
— Слушай сюда, мужики, — Седой обвел парней жестким взглядом, а потом повернулся ко мне. — В тылу уже знают про нашего инженера. Вадим, решай сам: или мы тебя прямо сейчас укрываем по своим каналам, или за тобой скоро придут. Нашу стену во время обстрела сверху заснял  БПЛА-разведчик.  Видео уже улетело по спецсвязи в Москву, в Главное управление. Завтра здесь будет спецназ с предписанием из Минобороны. Что делать будем?
Внутри у меня всё похолодело. Перед глазами мгновенно всплыла Вероника, Боровск, наша тихая жизнь, которая окончательно покатилась к чертям.
— Не знаю, Седой, — честно ответил я, глядя на экран ноутбука. — Одно скажу: если меня сейчас заберут в Москву, запрут в закрытом НИИ и начнут разбирать КДМ-41 по винтикам, вы останетесь без стены. А хохлы по своим каналам быстро пронюхают, что на этом участке появилось секретное оружие, и стянут сюда лучшие силы, чтобы его уничтожить или заполучить. Я бы не хотел ехать в Москву, если честно. Мое место здесь, пока я не довел прибор до ума.
Седой молча взял кружку, сделал короткий глоток, даже не поморщившись, и хрустнул пальцами. Его лицо превратилось в каменную маску.
— Ладно, — выдохнул он, оглядывая бойцов. —  Если тебя будут искать то найдут за три часа. Значит, сделаем так...
Он повернулся к Граниту:
— Пиши рапорт. Вадим у нас официально не числится. Для всех инстанций — на позициях во время контрбатарейки работал экспериментальный комплекс РЭБ «Триада-Ф», присланный из Обнинска на полигонные испытания. Прибор в ходе обстрела уничтожен прямым попаданием, ремонту не подлежит. Обломки утилизированы.
Затем Седой снова посмотрел на меня:
— Тебя мы переодеваем. Горку снимаешь, поверх накинеш обычный камуфляж нашего батальона с чужим шевроном. Документы твои я забираю и запираю в сейф в Макеевке. С этого момента ты не инженер Вадим из Калужской области. Ты — доброволец, техник-связист с позывным Пришелец. Из местных, из Донецка. Потерял паспорт при эвакуации, сейчас на стадии восстановления. Жить будешь не в городе, а на нашей резервной  базе РЭБ под Ясиноватой. Там сотовой связи нет, глушилки работают круглосуточно, камеры тебя не срисуют. Маяки КДМ-41 замаскируем под стандартные выносные антенны цифровых релейных станций «Пелена», они по габаритам один в один. Если приедет проверка — ты просто чинишь армейскую связь. Идет?
Я посмотрел на синие маркеры на экране, на суровые, надёжные лица донбасских мужиков, которые готовы были рискнуть должностями и пойти против приказов ради этой стены.
— Идёт, — сказал я.


Прошло три часа. Плотная тишина блиндажа взорвалась резким хрипом из динамика рации:
— Седьмой, я Ноль-Первый! Наблюдаю массовый пуск. К вам в коридор заходит эшелон «птиц», идут плотно, штук десять-двенадцать. Курсовые БПЛА. Подлетное время — пять минут. Прием!
Седой резко обернулся:
— Пришелец, твой выход! Включай!
Я прыгнул к ноутбуку и перевел КДМ-41 в активный режим. Экран телефона подтвердил запуск. Таймер автономности казимировских экстракторов прыгнул вниз, начав отсчет: 28:40... 28:39...
Двухсотметровый прямоугольный «аквариум» толщиной в два метра мгновенно пробил небо вверх до отметки в триста метров. Низкий, зловещий гул десятков пластиковых пропеллеров накрыл позицию. Из-за облаков на высоте около двухсот пятидесяти метров вывалилась клиновидная стая — крупные ударные беспилотники-камикадзе. Они шли на максимальной скорости.
Олег вел непрерывную съемку. Как только первый БПЛА пересек невидимую плоскость купола, барьер среагировал мгновенно. Раздался громкий треск статического разряда. Вся квантово-запутанная суперплотная взвесь воды внутри двухметровой толщины барьера кинулась на обшивку дрона. Лопасти пропеллеров со страшным скрежетом разлетелись в щепки, натолкнувшись на мгновенно кристаллизовавшуюся влагу среды.
 Потеряв подъемную силу и скорость, тяжелый квадрокоптер, обросший ледяным панцирем, неестественно замер в воздухе прямо внутри синеватого марева «аквариума» и, плавно покачиваясь в гелевой среде, начал со скоростью пары сантиметров в секунду тонуть вниз. Следом за ним в эту же секунду в стену на полной скорости влетели еще девять аппаратов. Один за другим раздавались хлесткие, шипящие хлопки. Дроны закорачивало, их лопасти ломались. В небе образовалось жуткое и завораживающее кладбище: десять тяжелых, обросших толстой коркой льда беспилотников зависли в пустом воздухе, медленно и плавно опускаясь вниз сквозь сверхплотную гелевую толщу барьера, словно мертвые рыбы в огромном аквариуме.
Я не стал выключать контур стены слишком быстро. Если бы я деактивировал КДМ-41 прямо сейчас, ледяные туши дронов сорвались бы вниз с огромной высоты и сдетонировали прямо на брустверах наших окопов. Я держал поле, заставляя всю эту взрывоопасную массу медленно, сантиметр за сантиметром, опускаться на землю под контролем вязкого геля. Лишь когда ледяные панцири беспилотников мягко, без единого хлопка коснулись бетонных плит у забора старого склада на нулевом уровне, я перевел прибор в режим стендбая. На часах батарей осталось 12:15.
Ближе к вечеру, когда  солнце начало лениво садиться за разбитые контуры Авдеевского коксохима, окрашивая небо в тревожный багровый цвет, мы с Седым начали собираться в дорогу в тыл. Нам предстоял долгий путь.
Мне было нужно забрать элементы питания с собой в тыл, чтобы зарядить их.
Поэтому сами стойки с маяками КДМ-41 мы оставили прямо в блиндаже. Гранит пообещал, что на рассвете бойцы надежно спрячут их глубоко под бетонные плиты старого склада и забросают инженерным хламом так, что ни один дрон-разведчик сверху, ни одна случайная проверка ничего не зафиксирует. Когда мы сюда вернемся и вернемся ли вообще — никто из нас не знал. Легенда была запущена. По документам прибор был уничтожен, а инженера Вадима больше не существовало. Завтра на эту позицию прибудут люди из Министерства обороны или даже ФСБ, чтобы искать автора «аквариума», и нам с Седым нужно было исчезнуть задолго до их появления.
Я аккуратно извлек из пазов четыре цилиндрических модуля, которые всё еще едва заметно, призрачно пульсировали синевой, уложил их в мягкие поролоновые пазы своего рюкзака и затянул лямки. Вместе с ноутбуком это был весь мой груз.
Наш УАЗ «Буханка» стоял далеко в тылу от блиндажа, укрытый в глубоком капонире за пределами зоны досягаемости минометов. До машины нам нужно было идти минут двадцать пешком через перепаханные поля, разбитые лесополосы и извилистые ходы сообщения.
Я поправил жесткие налокотники своего нового штурмового костюма, проверил, плотно ли сидит разгрузка, и закинул рюкзак на спину. Седой, закинув автомат на плечо, обернулся ко мне у самого выхода из блиндажа:
— Ну что, Пришелец, по коням пешим ходом. Заберем твои банки, а там видно будет, когда особисты успокоятся. Держись за мной шаг в шаг и не отставай. Нам нужно добраться до колес до темноты и доставить тебя на базу под Ясиноватой. Гранит, Серый и Стёпа проводили нас.
Мы вышли из прохладной сырости блиндажа и цепочкой двинулись вглубь сгущающихся донбасских сумерек, оставляя за собой поле нашего первого, невероятного боя.