Последний аккорд

Повесть о неслучившемся эфире

Аннотация

Повесть «Последний аккорд» — психологическая драма о невышедшем спецвыпуске программы «Познер» за неделю до СВО. Спустя годы бессменный режиссёр Роман Бутовский диктует биографу воспоминания о закрытой дуэли тележурналиста Владимира Владимировича Познера и Президента РФ Владимира Владимировича Путина. Через призму останкинского пульта, мимику и операторские споры раскрывается скрытая тектоника власти перед точкой невозврата. Это кинематографичный реквием по эпохе, застывшей в пяти секундах гробовой тишины перед ответом о Боге.

Теги: #политический_триллер #альтернативная_история #закулисье_телевидения #секретное_интервью #человек_и_государство #владимир_познер #владимир_путин


ПОСЛЕДНИЙ АККОРД


Извините, Илья, — Роман Олегович устало улыбнулся и махнул рукой, заметив недоумение на лице писателя. — Старею, наверное. Сбился на сухой конспект, словно отчёт в дирекцию пишу. А ведь пролог — это как первый аккорд в увертюре: если инструмент фальшивит, зритель встанет и уйдёт. Давайте сотрём эту казёнщину. Налейте-ка лучше ещё чаю, и начнём сначала. Записывайте.

Пролог. Взгляд из темноты

— Напишите так, Илья: телевидение — это искусство вовремя нажать кнопку. Если ты опоздал на полсекунды, ты упустил не просто кадр. Ты упустил правду. Зритель у экрана думает, что он видит Познера и его гостя. Намалёванную, гладкую картинку. На самом деле он видит то, что я позволил ему увидеть. Девять камер в студии — это девять разных свидетелей. Один смотрит с обожанием, другой — с вызовом, третий фиксирует, как у собеседника от страха подергивается штанина. И моя задача как режиссера — собрать из этих осколков единый смысл. Но 17 февраля 2022 года... в тот вечер всё моё инженерное образование в МИСИ и все уроки Хотиненко едва не полетели к чертям. Система плавилась изнутри.
Бутовский замолчал, потирая ладонью тяжелый, угловатый подбородок. Мигающий красный огонёк диктофона на столе отражался в его очках узким кровавым штрихом.
— Вы ведь вели Парады Победы, Роман Олегович, — Илья аккуратно перевернул страницу блокнота. — Вас сложно удивить масштабом. Страхом перед первыми лицами — тем более.
— Парад — это геометрия, Илья, — тихо, почти шёпотом отозвался Бутовский. — Там танки идут по линеечке, коробки солдат чеканят шаг, тайминг расписан до доли секунды. На Красной площади ты управляешь гигантской, но понятной машиной. А здесь, в Аппаратной №4, за неделю до... до того, как весь мир раскололся и полетел в пропасть, мы управляли чистой, концентрированной человеческой волей. Двумя титанами, которые сошлись на узком мостике.
Роман Олегович потянулся к пачке, достал сигарету, но зажигать не стал, просто крутил её в пальцах, разминая табак.
— Запишите: четверг, 17 февраля. Студия «Познера» обычно стерильна, как операционная. Но в тот день воздух пах чем-то вроде… озона как в июльскую грозу, и сухим, жжёным пластиком от перегретых софитов. Ребята из ФСО с собаками зашли ещё с утра. Хмурые, молчаливые парни в серых костюмах обнюхали каждый кабель, заглянули под каждый короб, проверили обшивку под моим режиссерским пультом. Моей команде запретили делать любые резкие движения. Сказали прямо: «Руки на виду, без лишних взмахов».
Помню, как в аппаратную зашла Таня, мой ассистент. Она у меня девчонка железная, её никаким прямым эфиром не испугаешь, а тут я заметил, как у неё пальцы ходят ходуном, когда она кабельные листы раскладывает. Я посмотрел на неё и просто сказал в интерком: «Тань, работаем как на "Фантастике". Представь, что перед нами аватары. Графика. Без эмоций». Она кивнула, но губы остались сжатыми в бледную ниточку. Тут же по внутренней связи отозвался Игорь, наш оператор-постановщик: «Роман, свет выставили. Но протокол требует убрать контровой блик с кресла гостя. Говорят, тень слишком жёсткая, нужно помягче». Я тогда аж зубами заскрипел. «Оставь как есть, — говорю. — Нам нужен объём, а не блин со сметаной. Это не партийный съезд, это Познер».
Бутовский наконец чиркнул спичкой, лицо его на миг осветилось резким желтым пламенем.
— Познер, понимаете? Владимир Владимирович ждал этой встречи тринадцать лет. Тринадцать лет официальных писем с гербовыми печатями, которые уходили в Кремль и растворялись там, как в чёрной дыре. И вдруг — звонок во вторник вечером. Короткий, сухой: «Шеф принял приглашение. Съемка в четверг, в одиннадцать вечера». Всего один час. Без дублей. Без права на ошибку.
За десять минут до команды «Мотор» в студию вошел Познер. На нем был его фирменный, идеально сидящий костюм, но я через монитор Камеры 1 увидел, как он поправляет манжеты рубашки. Раз, другой, третий. Нервничал. Он понимал, что этот час — возможно, главный в его телевизионной карьере. А потом, ровно в 23:25, вошел Путин. Без суеты, без грохота, в окружении молчаливых адъютантов, которые тут же растворились в темноте за пределами светового круга. Он сел в кресло, по-хозяйски откинулся на спинку и слегка ухмыльнулся, глядя на Познера. Эта ухмылка... я сразу сказал Сергею на Камере 2: «Держи его крупно. С этого момента не упускай мимику. Если он начнет играть глазами — это наш главный кадр».
В аппаратной погасили верхний свет. Передо мной загорелась стена из двадцати мониторов — холодное, синеватое сияние. В наушниках дышала вся моя команда: тяжело, прерывисто. Секундная стрелка на электронных часах доползла до половины двенадцатого. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри наконец включается то самое хладнокровие — «центр циклона», когда весь мир сужается до размера пульта, а пульс падает до нормы.
Я нажал кнопку связи:
— Таня, хронометр пошел. Камера один, наезд на Познера. Внимание... Поехали.


Глава 1. Масштаб оптического прицела

— Вы слишком легко отдаёте ему инициативу, Роман Олегович, — Илья не выдержал, резко опустил ручку на отполированную поверхность стола и посмотрел на Бутовского. В тишине загородного дома этот стук прозвучал вызывающе. — Вы говорите «дуэль титанов». Но ведь Познер с самого начала ставит себя в позицию просящего. Тринадцать лет ждать согласия, подчёркивать это в эфире... Разве это не капитуляция ещё до первого выстрела?
Бутовский медленно повернул голову. Сквозь стёкла очков его взгляд казался усталым, но в глубине зрачков скользнула холодная, профессиональная оценка. Так смотрят на молодого оператора, который завалил горизонт на первой же съёмке.
— Вы судите по тексту, Илья. Как читатель, — Роман Олегович взял чашку, сделал глоток и бережно поставил её обратно на блюдце. — А вы посмотрите на мизансцену. Познер не просил. Он фиксировал исторический факт. Тринадцать лет Кремль молчал не потому, что Познер был плох, а потому, что власть панически избегала неконтролируемого кадра. И внятно сказать об этом на всю страну в первой же реплике — это не капитуляция. Это объявление войны.
Режиссёр откинулся на спину, его пальцы привычно легли на подлокотники кресла, словно на тумблеры режиссёрского пульта Аппаратной №4.
— Вернёмся в тот четверг. Семнадцатое февраля. По внутренней связи Таня уже отсчитывала секунды. На главном мониторе — лицо Познера. Крупный план, Камера 1. Я заставил Игоря, нашего оператора-постановщика, убрать мягкие фильтры. Мне нужно было видеть каждую морщину на лице Владимира Владимировича. В этих складках у глаз прятался весь его европейский скепсис, вся его вековая усталость от этой страны.
— Здравствуйте, — Познер заговорил, и в его голосе, транслируемом через студийные динамики, не было ни капли от того, что мы называем «лебезить». Была сталь. — Двадцать веков назад римский историк Тацит сформулировал мысль, которая до сих пор не дает покоя политологам и философам. Он писал, что абсолютная власть портит даже лучших, а долгий и единоличный контроль над огромным государством неизбежно меняет оптику правителя. Человек на вершине начинает видеть мир не через судьбы конкретных людей, а масштабами карт, эпох и исторических миссий. В такой момент границы между личным убеждением правителя и будущим целой страны окончательно стираются.
— Тань, подготовь третью, общий план, — негромко скомандовал я в микрофон гарнитуры, чувствуя, как ладони стынут и покрываются холодной испариной от напряжения.
В кадре появился стол. Два человека. Познер чуть подался вперед, плечи напряжены. Путин, напротив, сидел глубоко в кресле, откинувшись назад, пальцы соединены «домиком». На его лице блуждала та самая, знаменитая кремлевская ухмылка. Маска абсолютной неуязвимости. Но Сергей на Камере 2 — а он у меня бог портретов — успел поймать деталь, которую зритель упустил бы: у президента чуть заметно, буквально на миллиметр, приподнялось левое плечо. Так зажимается боксер, готовый принять встречный удар.
— Россия сегодня переживает, возможно, самый драматичный и критический момент в своей новейшей истории, — Познер читал суфлер, но его взгляд то и дело соскальзывал в сторону гостя. — Всю последнюю неделю мир замер в ожидании. Обсуждаются передвижения войск, звучат жесткие ультиматумы, а воздух буквально пропитан предчувствием чего-то непоправимого... Сегодня у нас в гостях Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин.  Здравствуйте.
— Здравствуйте, Владимир Владимирович. Добрый вечер, — Путин наклонил голову. Спокойно. По-деловому.
И тут Познер сделал то, чего от него, возможно, не ожидали в Администрации Президента. Он снял очки и демонстративно положил их на сукно стола. В телевизионном языке это означает: «Декорации кончились. Суфлер выключен. Теперь только ты и я».
— Я очень признателен вам за то, что вы нашли время прийти, — Познер заговорил жестче, вкрадчивее. — Но, прежде чем мы начнем, я хочу сразу обозначить одну вещь. Вы — человек, который привык к определенному формату общения. На пресс-конференциях вам задают вопросы лояльные пуловские журналисты, на прямых линиях — подготовленные граждане, а ваши министры чаще всего просто слушают ваши указания. Вы редко, а точнее — почти никогда, не даете интервью, где вам не поддакивают. Я не обещаю вам комфортного часа. Я буду задавать жесткие, неприятные вопросы, и я очень надеюсь получить на них прямые ответы. Вы готовы к такому разговору?
— Рома, — раздался в наушниках свистящий шепот Игоря со светового пульта. — Посмотри на приборы над Путиным. У него блик от софита пошел по лбу. Он чуть наклонился вперед, угол изменился. Срезать свет?
— Не трогай, Игорь! — почти рявкнул я. — Пусть горит. Серега, держи Камеру 2, не вздумай уводить зум!
На мониторе крупного плана лицо Путина на мгновение окаменело. Ухмылка осталась, но глаза... Глаза стали абсолютно стеклянными, как у хищника перед прыжком. Познер только что назвал его окружение «поддакивающим», ударил по самому болезненному — по качеству его вертикали. Президент сканировал старика напротив. Это была секунда чистой, неприкрытой оценки сил.
— Ну что ж, Владимир Владимирович... — Путин мягко улыбнулся, но эта улыбка не коснулась глаз. Он развел руки в стороны, демонстрируя фальшивое добродушие. — Вы меня прямо напугать хотите с первых секунд. Я знаю, куда я пришел, и знаю вашу манеру вести беседу. Вы человек с колоссальным опытом, со своим, как принято говорить, особым взглядом на вещи. Но и я, знаете ли, в политике не первый год и к «некомфортным» вопросам давно привык. Так что не переживайте за мой комфорт. Задавайте ваши вопросы, давайте спорить, если потребуется. Я готов.
— Таня, микшируй на общую панораму, — выдохнул я, чувствуя, как под рубашкой течет холодный пот. — Дай им обоим выдохнуть.
Роман Олегович замолчал. Он резко, с каким-то внутренним усилием отвёл взгляд от тёмного окна, словно стряхивая с себя морок Останкинской аппаратной, и посмотрел на диктофон. Щелкнул зажигалкой. Огонёк на секунду выхватил его глубокие складки у губ и усталые, прищуренные глаза. Бутовский сделал глубокую затяжку, выпуская в полумрак комнаты густое облако дыма, и только тогда кивнул Илье — дескать, теперь твоя очередь, спрашивай.
— И всё-таки, Роман Олегович, — Илья прервал затянувшуюся паузу, его глаза заблестели от догадки. — Вы говорите — Путин принял вызов. Но ведь перехватив инициативу в этой шутке, он обесценил всю серьезность Познера. Превратил Тацита в обычное телевизионное шоу. Он просто переиграл его актерски, разве нет?
Бутовский медленно повернулся к писателю, и на его лице впервые за вечер появилась тяжелая, понимающая улыбка.
— В этом и был весь ужас, Илья. Актерски они оба были безупречны. Но телевидение — это не театр. Театр играет на публику, а камера фиксирует то, что человек хочет скрыть от самого себя. Путин перевел всё в иронию, да. Но его правая рука в этот момент мертвой хваткой вцепилась в край стола. Я видел это на Камере 3. Он принял бой, но он понял: легкой прогулки не будет. И Познер это тоже прочитал. Он подождал, пока утихнет эхо путинского смешка, и достал свой первый настоящий козырь. Про те самые войска на границе.
Режиссер потянулся к пачке сигарет.
— Записывайте дальше. Глава вторая. Подлетное время. Посмотрим, кто там кого переиграл.
— Вы заметили, как ловко они оба прятались за масштабами? — Илья резко перевернул страницу, и сухой шорох бумаги прозвучал в тишине загородного дома как щелчок ружейного затвора. — Путин прятался за свои «пять волн расширения», а Познер — за «Тверь и Новосибирск». Но ведь для вашего поколения, Роман Олегович, вся эта геополитика казалась просто бесконечным телешоу. Никто в Останкино в тот вечер не верил, что через неделю начнётся настоящая катастрофа. Вы ведь тоже думали, что это просто очередной раунд дипломатического покера?
Бутовский не ответил сразу. Он медленно поднял руку, потирая переносицу, и сквозь пальцы посмотрел на молодого писателя. Глаза режиссёра за стёклами очков казались непривычно тёмными.
— Не судите о прошлом по тому, что вы знаете сегодня, Илья, — голос Бутовского стал тише, глубже. — В Останкино не дураки работали. Когда в аппаратной пахнет предвоенным страхом, его ни с чем не спутаешь. Ни с каким покером. Напишите: Глава вторая. Подлетное время.

Глава 2. Подлетное время

— Познер пошёл с ходу, без раскачки, — Роман Олегович зажёг новую сигарету, и тонкая струйка серого дыма потянулась к потолку. — Он умел бить под дых, сохраняя лицо старого джентльмена. В моем левом наушнике тяжело дышал Сергей на Камере 2, а в правом — Игорь шуршал фильтрами светового пульта.

— …Пожалуй, нет смысла ходить вокруг да около, — Познер взял со стола тяжелую ручку, покрутил её в пальцах и демонстративно положил обратно на сукно стола. Это движение вышло резким, сухим. — Главная тема, из-за которой мир сейчас замер в оцепенении — это Украина. По разным оценкам, у её границ сейчас сосредоточено около ста пятидесяти тысяч российских военных. Западные лидеры — Макрон, Шольц — один за другим прилетают к вам в Москву, пытаясь разгадать ваши намерения. Разведки США и Британии чуть ли не ежедневно называют точные даты «вторжения». Владимир Владимирович, зачем нужна эта колоссальная армия на границе? Если это блеф, инструмент давления на переговорах, то почему вы зашли так далеко, что весь мир поверил: Россия готова нажать на курок?
— Игорь, чуть приглуши контровой на Путине, — тихо скомандовал я в микрофон гарнитуры, чувствуя, как ладони стынут и покрываются холодной испариной. — Нам нужен жесткий контраст. Пусть тень на его левой щеке станет глубже.
В мониторе было видно, как президент выслушал вопрос, не изменившись в лице. Он спокойно положил руки на стол, перебирая пальцами, словно настраивал невидимый инструмент. Его тон прозвучал размеренно, почти буднично.
— Вы знаете, Владимир Владимирович, вы сейчас транслируете именно те панические нарративы, которые искусственно нагнетаются на Западе, — Путин сделал едва заметный акцент на слове «Западе», чуть выделив его голосом. — Вы спрашиваете, зачем войска на нашей территории? Я хочу подчеркнуть: на нашей территории. Мы проводим учения. Это наше суверенное право — перемещать вооруженные силы там, где мы считаем нужным для обеспечения безопасности Российской Федерации. США проводят учения у границ других государств за тысячи километров от своего побережья, и это никого не смущает. А когда мы на своей земле реагируем на прямые вызовы — поднимается истерика.
— Серега, крупно его глаза. Держи, — прошептал я.
— Что касается «нажали на курок» — мы не собираемся ни на кого нападать, — Путин чуть подался вперед, и его взгляд в объективе Камеры 2 стал свинцовым. — Но мы ясно дали понять нашим так называемым партнерам: ситуация, когда безопасность одних государств строится за счет безопасности других, неприемлема. Нас тридцать лет кормили обещаниями о нерасширении НАТО. И что мы видим? Пять волн расширения. Военная инфраструктура альянса уже у нашего порога. Теперь они пытаются освоить территорию Украины, накачивают её современным оружием, поощряют милитаристский угар Киева. Вы хотите, чтобы мы сидели и безропотно ждали, когда ракеты НАТО окажутся под Харьковом? Время подлета — 7–10 минут. Для нас это экзистенциальная угроза.
— Рома, — раздался в наушниках севший голос Тани с пульта микширования. — Посмотри на Камеру 3. У него дыхание перехватило, пиджак на груди ходит чаще. Он не блефует.
Я посмотрел на монитор. Таня была права. Внешне Путин оставался неподвижен, но ритм его движений изменился. Когда этот человек начинает говорить про подлетное время ракет, у него включается другой, почти религиозный регистр. Для него это не сценарий для ток-шоу, это личная историческая миссия. Он в этот момент видел перед собой не Познера. Он видел Вашингтон.
— И всё же, Роман Олегович, — Илья снова перебил, не поднимая глаз от своих записей. — Познер ведь бьет не по базам НАТО. Он пытается вернуть его на землю, к людям. К тем самым доходам, которые не растут с четырнадцатого года. Почему вы считаете, что этот аргумент слабее ракет?
Бутовский тяжело вздохнул и стряхнул пепел в пепельницу.
— Потому что для Путина «Иван из Твери» — это величина переменная, Илья. А суверенитет — постоянная. Послушайте, как он отвечает. Познер ведь выдержал гроссмейстерскую паузу. Он медленно откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Камера 1 зафиксировала, как глубокие морщины на его лице прорезались еще резче в жестком студийном свете.
— …Я вас услышал, — тихо, почти интимно произнес Познер. — Но давайте посмотрим на эту ситуацию с другой стороны — изнутри России. Вы мыслите категориями геополитики, подлетного времени ракет, исторических обид на НАТО. Но ведь у любого геополитического решения есть конкретная цена, которую платят обычные граждане. Уже сейчас, просто на фоне слухов о войне, рубль лихорадит, бизнес замер, инвесторы бегут из страны. Если начнется реальный конфликт, последуют беспрецедентные санкции. Экономика окажется в изоляции. По официальным данным Росстата, реальные располагаемые доходы россиян практически не растут с 2014 года — с момента присоединения Крыма. Люди беднеют. Смертность в стране бьет рекорды. Скажите честно: почему амбиции государства, вечный спор с Вашингтоном за сферы влияния, для вас важнее, чем качество жизни, достаток и мирное будущее конкретного Ивана или Натальи из условной Твери или Новосибирска?
— Камера четыре, реакция Путина, быстро! — выдохнул я в интерком.
На мониторе крупного плана было видно, как у президента сузились глаза. Упоминание «Иванов и Наталий» заставило его внутренне подобраться. На секунду в его взгляде промелькнуло ледяное раздражение. Но он справился с ним за долю секунды — жесткий политический тренаж дал о себе знать. Его пальцы на столе сжались плотнее.
— Знаете, это очень удобная, но глубоко ошибочная формула: «Или сытая жизнь, или суверенитет», — Путин чеканил слова, словно забивал гвозди. — Нам пытаются внушить, что если мы откажемся от своих национальных интересов, сдадим позиции и согласимся на роль послушного вассала, то завтра на нас прольется золотой дождь. Не прольется. Посмотрите на опыт 90-х годов. Мы тогда были «милыми», во всем соглашались с Западом, открыли все рынки, уничтожили свою оборонку. И как нам отплатили? Экономическим крахом, поддержкой терроризма на Северном Кавказе и попытками растащить саму Россию на куски. Безопасность государства и суверенитет — это не абстрактные «амбиции». Это фундамент, без которого никакое благополучие просто невозможно. Если у вас нет сильного, защищенного дома, то сколько бы вы ни покупали мебели, в любой момент придет чужак и все отберет. А то, что доходы растут медленно — да, это проблема, мы об этом знаем, правительство работает над этим ежедневно. Но списывать всё на геополитику — это лукавство. Мы живем в условиях глобальных экономических кризисов, пандемии. Но я вас уверяю: без суверенной политики у России вообще не было бы шансов на самостоятельное экономическое развитие.
— Камера три, покажи их обоих, — я вытер лоб ладонью, чувствуя, как кондиционер в аппаратной перестал справляться с духотой.
Они сидели друг напротив друга как два полярных полюса. Познер — старая европейская закваска, гуманист, для которого человек — это центр вселенной. И Путин — плоть от плоти русской государственной традиции, где империя — всё, а человек — расходный материал для её удержания. Я смотрел на них сквозь синеву мониторов и понимал: они говорят на разных языках. Корабли уже разошлись в тумане, и никто не уступит курс.
— Вы говорите о «сильном доме», — Познер снова взял в руки очки, его голос звучал с оттенком глубокой, вековой грусти. — Но если крыша этого дома течет, стены трещат по швам от коррупции, а жильцы мечтают уехать — силен ли этот дом? Вы хотите войти в учебники истории как правитель, который «собирал земли» и отодвигал границы НАТО, или как президент, при котором российское общество развивалось, богатело и становилось частью передового мира? Что для вас лично является главным критерием исторического успеха?
Путин посмотрел на Познера в упор. В аппаратной на мгновение зависла такая тишина, что было слышно, как шуршит жесткий диск на сервере записи.
— Для меня главным критерием является сохранение и развитие России как великой державы с тысячелетней историей, — ответил Путин, и его голос упал на полтона, став вкрадчивым и от этого еще более пугающим. — Моя задача — передать будущим поколениям сильную, независимую страну, которая сама решает свою судьбу. Мы не собираемся изолироваться от мира, мы открыты к сотрудничество. Но только на равноправных началах. У нас огромный потенциал — и экономический, и интеллектуальный. А по поводу «уехать» — люди всегда искали, где лучше, это естественный процесс. Но сегодня мы видим, что большинство связывает свое будущее именно с Россией. И мы обязаны это будущее защитить. От внешних угроз в том числе.
— Вот тут, Илья, запишите мою оценку, — Бутовский повернулся к писателю, и его лицо отразилось в темном стекле окна. — Познер проиграл этот раунд не потому, что его аргументы про бедность были слабыми. Они были абсолютно точными. Но Путину было плевать на его критерии успеха. У него своя, личная шкала, где один шаг в истории измеряется веками, а не кошельками. Познер это почувствовал. Он понял, что пробить эту броню «тысячелетней истории» внешними угрозами нельзя. И тогда он решил ударить изнутри. По тому, как эта самая власть удерживается. По выборам, по ДЭГ...
Режиссер потянулся к пачке сигарет.
— Записывайте дальше. Глава третья. Аномальные хвосты. Там Сергей на второй камере чуть с ума не сошел от напряжения.

Глава 3. Аномальные хвосты

— Когда мы подошли к теме выборов, — Роман Олегович сделал глубокую затяжку, прищурившись от дыма, — я дал знак Сергею на Камере 2: «Приготовиться». Внутренняя политика для любого лидера, засидевшегося на вершине — это зона личного дискомфорта. Геополитикой можно жонглировать часами, там всё масштабно, там Наполеоны и базы НАТО. А вот когда тебя тыкают носом в электоральную грязь, в проценты, в нарисованные чиновниками отчеты — тут и проявляется истинная пластика тела. Познер надел очки. Это был жест хирурга, который берет скальпель. Он открыл свою папку, и я вывел на монитор крупный план его рук — сухие, старческие пальцы уверенно перебирали листы с графиками.
— …Владимир Владимирович, вы многократно в своих выступлениях повторяли, что сила России — в её народе, в единстве и в доверии граждан к государственным институтам, — Познер поднял глаза от бумаг, глядя на президента поверх очков. — Хорошо. Давайте спустимся с геополитических высот на нашу внутреннюю, земную политическую арену. Осенью прошлого, 2021 года, в стране прошли выборы в Государственную думу. По официальным итогам, партия «Единая Россия» снова получила конституционное большинство — почти пятьдесят процентов по спискам и три четверти мест в парламенте. Внешне — абсолютный триумф. Но давайте посмотрим на цифры независимых социологических служб, например, «Левада-Центра», прямо накануне голосования. Реальный электоральный рейтинг «Единой России» колебался в районе тридцати, максимум тридцати одного процента. В народе эту партию уже открыто, причем не только оппозиционеры, называют партией чиновников, номенклатуры и бюрократии, которая полностью оторвалась от реальности. Люди устали от одних и тех же лиц, от пенсионной реформы, которую эта партия продавила. Откуда такое поразительное, тектоническое расхождение между реальным отношением людей и финальными цифрами в отчетах ЦИК? Вам не кажется, что эта победа — бумажная?
— Камера два, держи его зум, чуть ниже подбородка, — скомандовал я в микрофон. — Таня, следи за дыханием.
Путин выслушал вопрос, подперев подбородок указательным пальцем. Его лицо оставалось маской, но на экране высокого разрешения было видно, как он едва заметно переменил позу, поудобнее перенеся вес тела. Это микродвижение выдавало внутреннюю мобилизацию.
— …Вы знаете, Владимир Владимирович, вы сейчас оперируете данными так называемой «социологии», которая зачастую замеряет не реальный выбор людей на участках, а сиюминутные настроения или, скажем так, уровень критики в крупных городах вроде Москвы и Санкт-Петербурга, — Путин плавно опустил руку на стол и соединил пальцы в замок. Тон его был подчеркнуто лекторским, терпеливым. — Россия гораздо больше и глубже. Что касается «партии чиновников» и падения рейтингов. Любая правящая партия в любой стране мира — возьмите демократов или республиканцев в Штатах, партию Макрона во Франции — всегда несет на себе бремя ответственности за непопулярные решения. Вы упомянули пенсионную реформу. Да, это было тяжелое решение. Очень тяжелое. Я сам долго противился этому. Но это было необходимо для спасения пенсионной системы страны в долгосрочной перспективе, чтобы через десять-пятнадцать лет она просто не рухнула. «Единая Россия» взяла на себя эту политическую ответственность. Понимаете? Оппозиционные партии могут заниматься популизмом, обещать всем всё бесплатно, критиковать с диванов. А ответственная политическая сила делает то, что необходимо для выживания государства, даже если это бьет по её текущему рейтингу. И люди, когда приходят на избирательные участки, в массе своей это понимают. Они голосуют за стабильность, за предсказуемость, а не за лозунги.
— Извините, Владимир Владимирович, но люди голосуют не только на участках, — Познер перебил мягко, но настойчиво, не давая президенту уйти в привычное русло рассуждений о стабильности. — И вот здесь мы подходим к самому деликатному моменту этих выборов, который вызвал колоссальное возмущение. Трехдневное голосование, которое эксперты сразу назвали идеальным инструментом для ночных манипуляций с урнами. Но главное — Дистанционное электронное голосование, ДЭГ, примененное в Москве. Я хочу напомнить вам, что происходило в ночь после выборов в столице. Были обработаны почти все бумажные бюллетени. В большинстве округов Москвы с разгромным счетом лидировали кандидаты от оппозиции — коммунисты, независимые кандидаты. И вдруг, с огромной задержкой, под утро, выкатываются результаты электронного голосования. И в одну секунду во всех округах побеждают исключительно кандидаты от мэрии и «Единой России». Математики, специалисты по электоральной статистике — например, Сергей Шпилькин и его коллеги — разложили эти графики по полочкам. Там очевидный, аномальный «хвост» нарисованных голосов. Чистая математика, которую невозможно объяснить логикой избирателя. Вы действительно верите, что москвичи ночью массово, как один человек, передумали и проголосовали за номенклатуру? Или вам просто нужна была абсолютно послушная, стерильная Дума, которая без лишних вопросов одобрит любые, самые жесткие решения исполнительной власти?
— Таня, переключай на Камеру 2, сейчас! — выдохнул я, подавшись вперед к экранам.
В этот момент в аппаратной, казалось, упала температура. Путин замолчал. Его взгляд зафиксировал Познера тяжелым, немигающим взором. Это длилось секунды три. Камера 2 четко передала, как пальцы президента на столе сжались так, что побелели костяшки. Имя Шпилькина и упоминание «нарисованных хвостов» сорвали с него маску благодушного лектора.
— …Ну, во-первых, послушных парламентов не бывает по определению, там всегда идут споры, поверьте мне, я знаю, как тяжело правительству порой согласовывать бюджет или социальные программы в Думе, — голос Путина прозвучал тише, но в нем отчетливо проступил металл. — А во-вторых, по поводу электронного голосования и ваших «экспертов-математиков». Вы знаете, на Западе — во Франции, в Германии, в тех же США — электронные форматы, голосование по почте применяются годами. И почему-то там это считается триумфом демократии и прогресса. А когда Россия внедряет самую передовую, защищенную систему на базе блокчейна, где невозможно подделать ни один цифровой след, вы тут же ищете заговор. Почему вы отказываете москвичам в праве быть продвинутыми пользователями? Люди, которые голосуют электронно — это, как правило, более молодые, занятые, работающие граждане. Они не ходят на участки в воскресенье, они голосуют со смартфонов, в том числе вечером и ночью. И их электоральные предпочтения естественным образом отличаются от тех, кто по старинке идет к урнам с бумажным бюллетенем. Избирательная комиссия дала исчерпывающие объяснения. Все протоколы доступны. Искать там фальсификации — это просто попытка проигравшей стороны оправдать свое поражение и поставить под сомнение легитимность институтов власти в интересах, опять же, наших зарубежных критиков.

…Роман Олегович резко замолчал. Он отнял руку от подбородка, потянулся к чашке с чаем, но обнаружил, что она давно пуста. Режиссёр посмотрел на Илью, словно призывая его в свидетели этой невидимой, но яростной борьбы, которая происходила на экранах. В полумраке комнаты послышался тихий скрип кресла.
— Вы защищаете Познера, Роман Олегович, — Илья поднял голову от блокнота, и его взгляд был по-настоящему едким. — Но разве этот его выпад со Шпилькиным не выглядит жалко? Он пытается поймать человека, управляющего ядерной державой, на подтасовках в московских округах. Путин мыслит тектоническими сдвигами, а Познер лезет к нему с графиками из интернета. Неужели Познер не понимал, что этот удар уйдёт в пустоту? Что Путину просто наплевать на Шпилькина?
Бутовский криво ухмыльнулся, и в стеклах его очков на миг отразился тусклый свет настольной лампы.
— Познер всё прекрасно понимал, Илья. Вы недооцениваете старого волка. Ему не нужно было, чтобы Путин признался в фальсификациях. Ему нужно было заставить его оправдываться. Показать зрителю, что система, претендующая на сакральное величие, вынуждена защищаться при помощи банального телефонного права и ночных вбросов в ДЭГ. И Путин это тоже почувствовал. Посмотрите, как он сразу перевёл разговор на Америку. Это ведь его любимый приём.

— …То есть, с вашей точки зрения, избирательная система России безупречна? — Познер слегка наклонил голову, в его голосе проступила опасная ирония. — Фальсификаций, вбросов, административного давления на бюджетников, которых под угрозой увольнения заставляли регистрироваться в этом самом ДЭГ, не существует? Это всё выдумки проигравших?
— Слушайте, нарушения бывают везде, — Путин резко отрубил ладонью, его тон стал жестким. — Мы живые люди. В стране десятки тысяч избирательных участков. Где-то у кого-то сдают нервы, где-то имеют место эксцессы исполнителя на местах. Правоохранительные органы и ЦИК с этим разбираются, заводятся уголовные дела, результаты на отдельных участках отменяются. Мы сами заинтересованы в чистоте процедур. Но говорить о «системных фальсификациях» — это сознательная ложь. Давайте сравним нашу систему с американской, которую нам тридцать лет ставили в пример. Там на президентских выборах миллионы бюллетеней присылают по почте, без предъявления паспортов, коробками находят на помойках, голосуют «мертвые души», а наблюдателей близко к участкам не подпускают. И весь ваш «цивилизованный мир» молчит! А у нас на каждом участке камеры видеонаблюдения, прямая трансляция, наблюдатели от всех партий. Наша система в разы прозрачнее и честнее.
Познер дождался, пока президент закончит свою тираду об Америке, и спокойно перевел прицел на саму суть власти.
— Хорошо, допустим, — произнес Познер, и я отметил, как ведущий аккуратно сложил бумаги обратно в папку, словно закрывая тему цифр. — Но посмотрите на состав этой Думы. Пять партий. «Единая Россия», КПРФ, ЛДПР, «Справедливая Россия» и новые лица — партия «Новые люди». Но если мы уберем риторику, то по всем ключевым, стратегическим вопросам — будь то бюджет, внешняя политика, или принятие законов, закручивающих гайки внутри страны — они голосуют абсолютно солидарно. Единогласно. У нас нет парламентской дискуссии. Политологи в один голос говорят, что это не многопартийность, а реинкарнация КПСС, просто разделенная на пять разных фракций для видимости. Почему вы так панически боитесь появления в парламенте по-настоящему альтернативной силы? Силы, которая будет спорить с вами не о деталях бюджета, а о самом курсе развития страны?
Путин откинулся на спинку кресла. Напряжение в его плечах спало, лицо снова разгладилось, вернулась та самая холодная ирония. Он понял, что конкретные обвинения закончились, и начался спор о концепциях.
— Ну, вы же помните классическую фразу начала двухтысячных о том, что «парламент — не место для дискуссий»? — Путин чуть улыбнулся уголком губ. — Её тогда вырвали из контекста. Намалевали из неё пугало. На самом деле, дискуссии там кипят, и еще какие. Но вы путаете отсутствие дискуссии с наличием патриотического консенсуса. Когда речь идет о фундаментальных вопросах безопасности страны, о защите наших соотечественников за рубежом, о суверенитете — да, наши партии голосуют солидарно. И слава Богу! Это признак зрелости общества и политической системы. Это значит, что перед лицом внешних вызовов и угроз мы едины. И это не КПСС. В КПСС была одна идеология, обязательная для всех. А у нас коммунисты спорят с либералами из «Новых людей» по поводу налогов, по поводу поддержки бизнеса, по поводу социальных выплат. Там идут жесткие баталии. Но они все — государственники. Они все стоят на платформе защиты интересов России. А если вы под «альтернативной силой» подразумеваете тех, кто хочет прийти в парламент, чтобы разрушать государство изнутри на чужие деньги, то такой «альтернативы» нам не нужно. Народ России сыт по горло этим в девяностые годы.

…Роман Олегович замолчал, медленно выдохнув дым. В тишине загородного дома было слышно, как за окном от ветра шелестят ветки старых яблонь.
— Вот этот «патриотический консенсус», Илья, — тихо произнес Бутовский, глядя на тёмный экран выключенного телевизора в углу. — Это и был финал легальной политики. Познер замолчал тогда на пять секунд. Тяжёлая, свинцовая пауза в эфире. Он понял, что всё, что не укладывается в путинское понимание «государственничества», отныне объявлено вне закона. И дальше оставалось только одно — спросить про тех, кого из этого консенсуса вырезали силой.
Режиссёр посмотрел на писателя и устало добавил:
— Переворачивайте страницу. Глава четвертая. Маркировка пустоты.

— Значит, вы утверждаете, что в тот момент всё уже было предрешено? — Илья резко подался вперёд, и ножка его стула жалобно скрипнула по паркету. В его голосе послышался вызов, почти раздражение. — Вы описываете Путина как человека, который строил окопы и зачищал тылы. Но ведь это ваша сегодняшняя, послевоенная оптика, Роман Олегович! А тогда, семнадцатого февраля, разве не было ощущения, что это просто очередной виток репрессивного маятника? Ну, закрыли пару изданий, ну, посадили Навального — господи, да в России каждые десять лет кого-то сажают и закрывают! Откуда в вас эта уверенность, что в аппаратной пахло именно большой войной, а не банальным вечным страхом Кремля перед улицей?
Бутовский медленно повернул голову к молодому человеку. На его лице не было гнева — только глубокая, бесконечная жалость человека, видевшего, как рушатся империи, к тому, кто знает об этом лишь по учебникам. Он не спеша затушил сигарету, превратив её в безжизненный комок пепла, и тихо произнес:
— Разница огромная, Илья. Страх перед улицей — это суета. Это когда ОМОН бегает со щитами, а чиновники судорожно переписывают законы. А семнадцатого февраля суеты не было. Была ледяная, хирургическая планомерность. Власть больше не защищалась. Она убирала свидетелей перед тем, как запереть двери и выключить свет. Записывайте: Глава четвертая. Маркировка пустоты.

Глава 4. Маркировка пустоты

— Воздух в студии к тому моменту стал настолько душным, что Игорь на световом пульте начал тихо материться в гарнитуру — приборы перегревались, — Роман Олегович прикрыл глаза, пальцы его привычно забарабанили по столу, имитируя работу на режиссерском микшере. — Познер отложил бумаги. Он снял очки, сцепил пальцы в замок и пошел на таран. Без бронежилета.

— …Владимир Владимирович, вы сейчас очень четко провели границу: есть «государственники», с которыми вы готовы вести диалог, а есть те, кто, по вашим словам, «разрушает страну изнутри», — Познер смотрел прямо в глаза президенту, и его голос вибрировал от скрытого напряжения. — Но за последние два года эта граница превратилась в настоящую крепостную стену с колючей проволокой. Власть провела беспрецедентную, тотальную зачистку гражданского поля. Главный ваш оппонент, Алексей Навальный, сидит в тюрьме, а его организации признаны экстремистскими наравне с террористами. Лучшие независимые журналисты, правозащитники, целые редакции СМИ пачками получают клеймо «иноагентов». Многие из них вынуждены уезжать из страны, потому что это клеймо лишает их профессии. У меня к вам прямой вопрос: вы боитесь конкуренции? Почему сильная, уверенная в себе власть так панически боится горстки журналистов и политических несогласных?
— Камера два, держи его зум, жестче крупный план, лови мимику! — резко скомандовал я в микрофон, ожидая привычной ледяной маски президента.
Но тут в наушниках раздался хриплый, прокуренный голос Сергея — моего лучшего оператора на портретных планах, который сидел на второй камере.
— Рома, нет, — отрезал Сергей прямо в эфирный интерком. — Я не буду его укрупнять. Не сейчас.
В аппаратной на секунду повисла мертвая тишина. Таня, сидевшая на переключении, испуганно замерла, её палец завис над пусковым тумблером. Она посмотрела на меня круглыми глазами. Нарушить приказ режиссера во время записи с первым лицом государства — это был почти трибунал.
— Что значит «нет», Сергей? — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально спокойно, без срыва на крик, хотя ладони снова начали стынуть и покрываться холодной испариной. — Работай по раскадровке.
— Рома, посмотри на третью камеру, на общий план, — быстро, взахлеб заговорил Сергей в наушник, и я почувствовал, как у него там, в темноте студии, зашкаливает адреналин. — Если я сейчас уйду в глубокий макроплан, мы потеряем главное. Посмотри, как Путин отреагировал на фамилию. Он не злится, он замер. Он сидит неподвижно, как сфинкс, а вокруг него — мертвая зона. Его адъютанты в тени сзади даже дышать перестали. Нам нужен средний план Камеры 4. Нужно показать это абсолютное одиночество власти. Два человека в пустой, темной коробке студии, а вокруг них — пустота. Это сильнее, чем просто дергающийся глаз. Дай воздух в кадр, Ром!
Я перевел взгляд на монитор Камеры 4, который предлагал Сергей. Картинка была рембрандтовской. Широкий мазок света падал сверху, рассекая стол надвое, а вокруг собеседников сгущалась глухая, бархатная останкинская тьма. Два человека выглядели как гроссмейстеры, застывшие над шахматной доской за секунду до неизбежного мата. Сергей был чертовски прав. Он увидел драматургию пространства там, где я искал психологию лица.
— Камера четыре, держи рамку, — выдохнул я в интерком, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Сергей, спасибо. Таня, переключай на четвертую. Работаем.
Путин на экране молчал секунды три. Его лицо действительно казалось высеченным из камня. Когда он заговорил, его голос был непривычно тихим, лишенным всякой иронии.
— …Владимир Владимирович, вы сознательно сгущаете краски и используете такие термины, как «панически боится» или «зачистка», — Путин сделал едва заметный жест рукой, словно отодвигал от себя невидимую грязь. — Давайте вернемся на почву фактов и законов. Вы упомянули персонажа, который сейчас отбывает наказание в местах лишения свободы. Он сидит не за свою политическую деятельность, а за конкретные правонарушения экономического характера, за мошенничество, что было доказано в суде. В любой правовой стране нарушение закона влечет за собой ответственность. И статус «оппозиционера» не является охранной грамотой, позволяющей плевать на уголовный кодекс. Что касается его структур — когда политическая организация начинает призывать к массовым беспорядкам, к свержению конституционного строя и открыто сотрудничает с иностранными спецслужбами, получая оттуда финансирование и инструкции — это уже не оппозиция. Это экстремизм. И государство обязано защищать себя и своих граждан от подобных потрясений. Мы же не хотим, чтобы у нас на улицах жгли покрышки и устраивали государственные перевороты, как это случилось в Киеве в 2014 году? К чему это привело Украину, мы все прекрасно видим.
Познер слушал, слегка поджав губы. Было видно, что этот ответ он знал наперед, как знают заученную пластинку. Он не стал спорить о Навальном — понимал, что это глухая стена. Он перевел удар правее.
— …Но закон об «иноагентах», Владимир Владимирович? — Познер подался вперед, его локти уперлись в стол. — Под него ведь попадают не радикалы, а глубоко уважаемые в обществе люди. Журналисты-расследователи, благотворительные фонды. Вы говорите, что это «просто информирование граждан», как в американском законе FARA. Но в США этот закон применяется к лоббистам, продвигающим интересы чужих правительств. У нас же его используют как дубину: человека признают иноагентом просто за то, что он получил сто долларов премии от зарубежного института или процитировал другое издание-иноагент. Это же чистой воды дискриминация, поражение в правах и уничтожение свободы слова. Зачем?
— Нет, это не уничтожение свободы слова, — Путин перебил Познера, и в его голосе снова проступил тот самый настойчивый, лекторский напор, который мы слышали в блоке про НАТО. — Это защита нашего информационного суверенитета. Вы прекрасно знаете, как устроена современная гибридная война. Зарубежные фонды, подконтрольные иностранным правительствам, выделяют миллионы долларов. На эти деньги создаются медиаресурсы, которые целенаправленно, изо дня в день, бьют по институтам российского государства, раскачивают общество, сеют недоверие и пессимизм. Если вы берете деньги у иностранного государства и при этом занимаетесь политической деятельность или формируете общественное мнение в России — будьте добры, повесьте на себя табличку, чтобы ваш читатель или зритель понимал: за этим мнением стоят интересы другой страны. Что здесь неспраливого? Писать и говорить вам никто не запрещает. Пожалуйста, критикуйте. Но общество должно знать, кто платит за этот банкет. В тех же Штатах, поверьте, за сокрытие иностранного финансирования можно получить реальный тюремный срок, и немалый. У нас же — просто маркировка. Наш закон гораздо более либерален.

…Роман Олегович резко замолчал. Он отнял руку от пульта, медленно потянулся к пачке сигарет и долго, сосредоточенно чиркал зажигалкой, словно этот простой физический жест помогал ему вынырнуть из ледяной глубины собственных воспоминаний. Илья молча ждал, не смея пошевелиться, заворожённый тем, как в полумраке комнаты лицо старого режиссёра ложилось глубокими резкими тенями — точь-в-точь как на мониторах той четвертой аппаратной.
— И всё-таки, Роман Олегович, — тихо, почти шёпотом произнёс Илья, ловя взгляд Бутовского через дымовую завесу. — Путин ведь прав в своей логике. Законы гибридной войны одинаковы для всех. Если идёт большая игра, ты обязан маркировать чужие фигуры. Разве Познер этого не понимал? Почему он продолжал апеллировать к гуманизму там, где уже говорили пушки, пусть пока и информационные?
Бутовский медленно выпустил струю дыма, и его губы тронула горькая ухмылка.
— Познер всё понимал, Илья. Но он защищал мир, в котором журналистика — это зеркало, а Путин уже превратил её в оружие. Понимаете разницу? В том-то и трагедия: они оба были правы внутри своих систем координат. Только система Познера рушилась на наших глазах, а система Путина заколачивала последние гвозди в окна. И вот тогда Познер спросил про обнуление. Про то, что будет, когда этот бетонный монолит останется без своего единственного архитектора.

— …Знаете, глядя на эту тотальную стерилизацию политического пространства, у многих возникает стойкое ощущение, что всё это делается ради одной, вполне конкретной цели. Обезопасить систему, — Познер заговорил тише, его тон стал почти конфиденциальным. — В 2020 году были приняты поправки к Конституции, где среди прочего появилось так называемое «обнуление» ваших президентских сроков. Это позволяет вам оставаться у власти до 2036 года. Владимир Владимирович, вы руководите страной уже больше двадцати лет. Вы искренне, глубоко внутри себя, верите, что среди 140 миллионов граждан России нет ни одного человека, способного эффективно управлять государством, кроме вас? Вы выстроили жесткую вертикаль, которая полностью завязана на одну фигуру — на вас лично. Но ведь это колоссальный риск. Если система держится на одном человеку, то в случае его ухода — по любым причинам — система рискует рухнуть, увлекая за собой всю страну. Не является ли этот страх перед будущим, страх перед реальным транзитом власти, главным системным провалом вашего правления?
— Игорь, Сергей, замрите, — прошептал я в интерком. — Камера четыре, держи план. Не шевелить оптику.
На главном мониторе было видно, как лицо Путина стало абсолютно серьезным. Вся ирония, вся матовость взгляда исчезли. Он смотрел на Познера в упор.
— …Моя цель и моя обязанность как главы государства — сделать так, чтобы система была устойчивой сама по себе, независимо от конкретных фамилий, — ответил Путин, и его голос чеканил каждый слог. — И поправки к Конституции были направлены именно на это — на укрепление институтов власти, парламента, Госсовета, на защиту нашего суверенитета в долгосрочной перспективе. Что касается «обнуления» и возможности моего выдвижения в 2024 году. Знаете, если бы этого решения не было, то уже сейчас, за два года до выборов, вместо нормальной, ритмичной работы на всех уровнях власти началось бы тоскливое рысканье глазами в поисках возможных преемников. Чиновники и элиты перестали бы работать, они бы занимались интригами. Это привело бы к дестабилизации. Сейчас эта точка неопределенности снята. Есть ли в России способные люди? Конечно есть. У нас выросло прекрасное, талантливое поколение управленцев — губернаторы, министры. Страна полна лидерами. Но решать, кто возглавит Россию, должен не Познер, не Путин и не кто-то за рубежом. Это должен решать исключительно народ России на свободных выборах, когда придет время. А сейчас нужно работать, угроз и вызовов перед нами слишком много, чтобы тратить время на досужие разговоры о транзите.
— То есть вопрос о 2024 годе вы оставляете открытым? — Познер поправил очки.
— Я для себя этот вопрос пока не решил, — Путин едва заметно кивнул, и на краю его губ снова скользнула тень прежней ухмылки. — Время покажет. Главное — чтобы это шло на пользу стране.

…Роман Олегович затушил сигарету, и в комнате воцарилась долгая, тяжёлая пауза. Было слышно, как в углу монотонно и тихо тикают старинные напольные часы.
— Вот так они и закончили этот блок, Илья, — тихо произнёс Бутовский, не глядя на писателя. — Стены были возведены, мосты сожжены. Познер понял, что перед ним человек, который искренне считает себя незаменимым хранителем империи, а все институты вокруг — лишь временными подпорками. Оставалось последнее. То, ради чего Познер всегда затевал свои интервью. Десять вопросов Марселя Пруста. Экзистенциальный рентген перед концом света.
Режиссёр поднял глаза на Илью:
— Пишите дальше. Глава пятая. Золотая рыбка для Грозного… Виноват, Илья, опять меня переклинило на сухую канцелярскую выжимку, — Роман Олегович досадливо мотнул головной и прижал ладонь к виску. — Видимо, когда подходишь к самым тяжёлым воспоминаниям, мозг подсознательно пытается закрыться чиновничьим отчётом. Прячется за формулировками, лишь бы не проживать те минуты заново. Давайте вычеркнем этот сухой абзац. Положите блокнот ближе к лампе. Записывайте.


Эпилог. Реквием по старому миру

— Команда «Стоп» еще звенела в наушниках, а Путин уже поднялся, — Роман Олегович заговорил глухо, почти без эмоций. — Быстро, по-спортивному. Короткий кивок Познеру — без рукопожатия, без лишних слов. Из темноты за пределами светового круга мгновенно, словно из-под земли, выросли фигуры адъютантов и личной охраны. Они окружили его плотной стеной, и этот живой кокон двинулся к выходу. Слышен был только тяжелый шаг их ботинок по пластиковому покрытию. Через тридцать секунд студия опустела. Остался только Познер.
— Рома, — раздался в гарнитуре приглушенный голос Сергея со второй камеры. — Познер не встает. Что делать? Держу план?
Я посмотрел на монитор. Владимир Владимирович сидел на прежнем месте, положив руки на стол. Он смотрел в одну точку — туда, где только что сидел президент. Его плечи чуть опустились, и в этот момент он выглядел на свои годы. На все свои без малого девяносто лет. Человек, который верил в силу слова, в силу логики и аргументов, сейчас осознавал, что разбился о бетонную стену.
— Сергей, стой на месте. Игорь, включи дежурный свет для «прощалки». Познер сейчас соберется, я его знаю, — тихо ответил я.
И действительно, через минуту Познер выпрямился. Надел очки. Посмотрел прямо в Камеру 1, где замер наш оператор.

— …Знаете, много лет назад, работая в США и на советском телевидении, я часто размышлял о том, что отличает по-настоящему крупного политического лидера от обычного чиновника, — заговорил Познер, и его голос в пустой студии звучал на удивление объемно. — И пришел к выводу: масштабный лидер всегда одержим какой-то одной, большой, глобальной идеей. Сегодня в этой студии мы увидели человека, чья идея кристально ясна. Это идея государственного величия, суверенитета любой ценой, исправления того, что он считает историческими ошибками прошлого. И в этой логике всё выглядит удивительно стройно: войска у границ — это защита дома, фальсификации и зачистка оппозиции — это «патриотический консенсус», а бедность граждан — временные издержки на пути к великой цели. В этой системе координат государство — это всё, а отдельный человек — лишь кирпичик в фундаменте.
Познер сделал паузу, и Сергей на Камере 2, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, плавно перевел оптику на пустое кресло гостя. В кадре получился жуткий, символический зазор.
— …Но меня, признаться, не оставляет одно очень тяжелое чувство, — продолжал ведущий. — Когда правитель смотрит на мир исключительно сквозь призму геополитических карт и военных ультиматумов, он неизбежно теряет из виду реальность. Реальность, в которой люди хотят просто мирно жить, растить детей, не бояться завтрашнего дня, иметь право открыто говорить то, что думают, и выбирать ту власть, которой они действительно доверяют. Мы стоим на пороге событий, которые могут навсегда изменить привычный мир. И цена этих решений будет исчисляться не в процентах инфляции и не в строчках ультиматумов. Она будет исчисляться в человеческих судьбах. И вот за эту цену — по-настоящему страшно. Что ж, наш сегодняшний гость сказал, что готов предстать перед судом истории и высших сил. А нам с вами остается только ждать и надеяться, что у тех, кто принимает решения, хватит мудрости не сделать шаг, после которого обратного пути уже не будет. Вот такая история. Приятных вам снов.
— Все, гаси экран, — скомандовал я Танюше.
В аппаратной зажегся обычный, желтый бытовой свет. Ребята медленно снимали гарнитуры. Никто не обсуждал эфир, не шутил, как это обычно бывало после тяжелых съемок. Все молча собирали вещи. Мы понимали, что этот выпуск «Первый канал» не поставит в сетку вещания. Слишком много было сказано в лоб. Слишком очевиден был этот трагический разлом.
Я вышел на улицу через дежурный пост Останкино. Воздух был сырым, пахло мокрым асфальтом и грязным снегом. Над прудом висела бледная, размытая туманом луна. Я достал сигарету, и тут ко мне подошел Сергей. Он поднял воротник куртки, прячась от ветра.
— Как думаешь, Ром, — тихо спросил он, глядя куда-то в сторону телебашни. — Что теперь будет? Ну, после того, что он про семь минут подлета наговорил?
Я затянулся, чувствуя, как дым обжигает легкие.
— Не знаю, Серёж, — честно ответил я тогда. — Но старый мир мы только что похоронили в четвертой аппаратной. Нового я пока не вижу.

…Роман Олегович замолчал. Он повернулся к Илье, который сидел за столом, завороженно глядя на затихший прибор.
— Вы получили то, что искали, Илья? — Бутовский мягко нажал на кнопку «Стоп» на панели цифрового диктофона. — Из этой комнаты в загородном доме, спустя годы, всё кажется ясным и логичным. Вы можете разложить это по полочкам, написать красивый финал. Но для нас, там, в Останкино, ровно через неделю, двадцать четвертого февраля, всё это перестало быть метафорой. Познер ушел из эфира, программа закрылась, а Сергей уехал снимать совсем другие кадры, где уже не было места студийному свету Игоря. Но эта запись... этот неслучившийся, вырезанный из реальности час — он остался на жестких дисках как главный реквием по той России, которую мы потеряли в ту сырую февральскую ночь.
Режиссёр поднялся, подошел к окну и задернул тяжелые шторы, окончательно отсекая темноту.
— Вот и вся история. Напишите её честно.
(Слышен финальный щелчок выключающегося прибора. Тишина).