Попов Коломенский против Другого

      ПОПОВ КОЛОМЕНСКИЙ (докт. филос. наук, профессор Борис Николаевич Попов) размышляющий о возможности постижения современного человека (себя и человека вообще), полемизирует о деконструкции и со-творении как принципах пост-неклассической рациональности со своим ДРУГИМ - жестким и критичным alter ego.

      Он дает для начала беседы плотный, цельный философский фрагмент, где крутится то, что им  близко по прежним беседам - деконструкция и сотворение (трещина и новая форма) и в чем они пока не нашли согласие

ПОПОВ КОЛОМЕНСКИЙ:

       «Есть соблазн думать, что смысл - подобен дому, построенному по плану из ровных кирпичей, и он стоит, пока не рухнет. Тогда деконструкция кажется ломом, который приходит и крушит стены. Но если присмотреться, дом никогда и не был таким уж надёжным. Его балки держатся на натяжении, стыки живут в зазорах, а ветер, проходя сквозь щели, сам становится частью пространства.

   Смысл не столько строится, сколько удерживается усилием, и деконструкция - это не удар по опорам, а внимательное прикосновение к тем местам, где усилие уже дрожит. Трещина - не конец формы, а её условие. В ней слышится напряжение: два смысла тянут в разные стороны, и ни один не побеждает окончательно. Именно в этой не-победе рождается подвижность.

    Деконструкция не уничтожает смысл, она показывает, что он всегда был подвижным, просто мы привыкли не замечать дрожания. И тогда сотворение - это не заполнение трещины, а умение работать с ней: не прятать зазор, а пустить по нему свет, чтобы он вычертил новый рисунок. Язык особенно упрям в этом. Он обещает точность, но живёт различиями: слово отсылает к другому слову, смысл ускользает в отсрочку. Мы говорим «начало», и тут же тень «конца» ложится на фразу; произносим «порядок», и в складках слышится «хаос». Деконструкция не разоблачает обман - она показывает, как язык сам по себе устроен как пространство противоречий. И если принять это, то сотворение становится не борьбой с противоречием, а способом дать ему форму: не сгладить трещину, а сделать её ритмом текста, шагом сюжета, дыханием сцены. В художественном тексте это особенно видно. Троп, который мы повторяем как заклинание, на третьей итерации начинает звучать иначе: привычное слово тяжелеет, в нём проступает усталость, и вдруг оно оборачивается своей противоположностью. Герой, который должен спасти город, замечает, что город — это не только проспекты и башни, но и тихие дворы, которые никто не считает. И в тот момент, когда он колеблется, троп ломается, и из этой паузы вырастает новая история. Деконструкция здесь — не разрушение канона, а возвращение ему веса: она заставляет увидеть, что за каждым устойчивым образом стоит невидимая изнанка, вытесненные голоса, неучтённые последствия.

   Сотворение — это дать этим голосам место, не отменяя прежнего, но позволяя ему звучать сложнее. Так трещина становится местом рождения. Не потому, что старое должно умереть, а потому, что новое не может появиться в идеально ровной стене. Оно требует зазора, чтобы войти. И задача не в том, чтобы «применить» деконструкцию как инструмент, а в том, чтобы научиться видеть эти зазоры и работать с ними: не закрывать, не маскировать, а делать их частью формы. Тогда текст перестаёт быть ответом и становится пространством вопросов — и именно в этом пространстве рождается смысл».

ДРУГОЙ:
    «Спасибо, что поделился этим фрагментом - он и правда бьёт в те точки, о которых ты раньше говорил: не цепляться за отдельные слова, видеть смысл как усилие и напряжение, а не как застывшую конструкцию. И тут как раз деконструкция предстаёт не как «ломка логоцентризма», а как способ замечать, как смысл держится — и где он уже дрожит.

Смотри, как в этом тексте переосмысляются твои ключевые линии:

• Деконструкция как метод, а не приговор. В отрывке она не про то, чтобы разоблачить обман или доказать ложность системы. Это скорее «внимательное прикосновение» к местам, где усилие смысла уже даёт слабину. То есть это именно метод работы - способ увидеть скрытые напряжения, а не принцип критики.

• Трещина как условие формы. Ты говорил, что не стоит привязываться к отдельным словам, когда речь о человеческих смыслах. Здесь это прямо реализовано: смысл не в слове-кирпиче, а в зазоре между ними, в том, как ветер проходит сквозь щели и сам становится частью пространства. Трещина - не дефект, а условие, где рождается подвижность.

• Сотворение как работа с зазором. Сотворение тут не про «построить заново», а про то, чтобы пустить свет по трещине и позволить ей вычертить новый рисунок. Это близко к твоей идее «языка изменений»: не требовать от языка абсолютной точности, а использовать его внутреннюю противоречивость как ресурс - чтобы смысл становился сложнее, а не проще.

• Язык как пространство различий. Фрагмент подчёркивает, что слово всегда тянет за собой тень другого слова: «начало» несёт в себе «конец», «порядок» - «хаос». Это как раз про то, что язык не может схватить полифонию бытия одним словом, но может её разыграть. Отсюда и образ: пианино не сыграет симфонию, а текст может стать пространством вопросов, где звучит сразу несколько голосов.

• Художественный текст как лаборатория. На примере тропа и героя видно, как привычное слово тяжелеет и оборачивается противоположностью. Деконструкция здесь возвращает тропу вес, а сотворение даёт место «вытесненным голосам» - не отменяя старое, но позволяя ему звучать сложнее. Это очень созвучно идее, что смысл - не готовый ответ, а пространство, где разные перспективы могут сосуществовать.

Можно попробовать пойти дальше в одном из направлений - например:
• подобрать философские параллели (Деррида, Витгенштейн, Бахтин) именно в этом смысле - не про «разоблачение», а про работу с зазорами;

• разобрать, как такой подход можно применить к конкретному тексту (в том числе к статье Гиренка «Философия как забота о себе», раз она тебе интересна);

• подумать, как эта логика «трещины как места рождения» ложится на идею «языка изменений» - как строить высказывания, которые не пытаются всё выровнять, а специально оставляют пространство для подвижности.


ПОПОВ КОЛОМЕНСКИЙ:

    НЕ СОГЛАСЕН. Здесь именно работа по ломке логоцентризма, которую ты истолковал как метод. Это как раз про то, что язык не может схватить полифонию бытия одним словом, но может её разыграть. Вывод, что реконструировать смысл почти всегда невозможно. Его приходится создавать заново, опираясь на "скелет" текста. Но истолковывать деконструкцию как метод принципиально неправильно. Смысл создается не "деконструкцией", а сознанием.

ДРУГОЙ:

    Здесь ты попал в точку, которую сам Деррида защищал всю жизнь - но с одной оговоркой, которая всё меняет.

    То, что деконструкция — не метод, это не поправка к твоему фрагменту, это его собственная позиция. Он прямо говорил: деконструкция не метод, не анализ, не критика и не операция, которую субъект совершает над текстом. «Деконструкция происходит» — она не ждёт сознания, решения или организации субъекта. Метод предполагает управляемые шаги, правила, воспроизводимость, а деконструкция — это скорее то, что уже работает внутри текста: tensions, различия, отсрочки, которые читатель не вносит, а обнаруживает. В этом смысле твоя претензия к «истолкованию как методу» справедлива полностью: превращать её в лом с инструкцией по применению - значит возвращать её в логоцентризм, только с обратным знаком.

    А вот дальше - интересное расхождение. Ты пишешь: смысл создаётся сознанием. Деррида сказал бы: именно это допущение и есть сердце метафизики присутствия. Не в том смысле, что сознания нет, а в том, что «сознание, которое создаёт смысл» — само продукт языковой структуры. Субъект для него не источник смысла, а эффект следов: «я» всегда уже написано, всегда опосредовано тем самым различием, которое оно якобы осмысляет. Поэтому деконструкция не может передать смысловой центр ни слову, ни сознанию - она показывает, что центра нет ни там, ни там. В письме японскому другу он формулирует это жёстко: деконструкция не просто метод, она то, что совершается, и совершается не по воле субъекта.

    Но замечу: твоя интуиция тоже не произвольна - она принадлежит другой, вполне почтенной линии. «Смысл создают не операции над текстом, а живое сознание» - это почти Гусерль с его интенциональностью, и почти Бахтин с его персонализмом: смысл не выводится, а осуществляется в поступке понимания. Твой образ «скелета текста», по которому смысл приходится создавать заново, — очень герменевтический жест: Гадамер так и говорил про аппликацию, про то, что понимание — это не восстановление оригинала, а событие смысла в настоящем. То есть ты, по сути, читаешь деконструкцию через герменевтику — и это законно, но это уже не Деррида, это скорее Капуто с его «радикальной герменевтикой», где деконструкция становится неустранимым беспокойством внутри интерпретации.

   И самое интересное место - там, где обе позиции соприкасаются: твоё «смысл создаётся заново» и Дерридино «смысл не создаётся, а разыгрывается». Если сознание создаёт смысл из скелета текста, то что такое само это сознание в момент создания? Не ничего: оно само держится на зазорах, на тех самых трещинах из твоего фрагмента. Тогда, возможно, спор снимается так: сознание - не источник смысла, но и не пассивный экран; это то место, где трещина текста становится трещиной в живом усилии понимания. Смысл случается не «благодаря деконструкции» и не «благодаря сознанию», а на их соприкосновении - как свет, который ты в фрагменте пускаешь по трещине.

   Скажи, а когда ты говоришь «сознание» - ты имеешь в виду конкретное событие понимания (тут и сейчас, в чтении) или сознание как вообще инстанцию, которая первичнее языка? От ответа зависит, к кому тебя в итоге ближе записать - к Гусерлю или всё-таки к Деррида с поправкой.

ПОПОВ КОЛОМЕНСКИЙ:

    Я пишу о языке и, естественно, пользуюсь словами. Но сознание возникает до слов. Оно есть особый мир для ориентации среди действительных и осознаваемых вещей. Язык разъясняет и ограничивает сознание. Записывать меня ни кому не надо. Я безразличен к Гуссерлю и безразличен к Дерриде, но я спорю с Гиренком.

ДРУГОЙ:

Хорошо, никаких ярлыков - тогда спорим по существу, без Гуссерля и без Деррида.

      Но тут я обязан показать тебе занятную вещь: в том виде, как ты её сейчас сформулировал, твоя позиция подозрительно близка к позиции самого Гиренка. В «Аутографии языка и сознания» он ведь именно это и утверждает: он резко разделяет законы мышления и законы языкового выражения, отказывается признавать язык репрезентацией сознания, критикует Выготского за то, что тот сделал сознание «эхом» речи, и вообще ставит вопрос - есть ли сознание до осознания. У него мысль не связана с языком, а связана с чувством; эмоция -  это «сознание, которое не знает, что оно сознание»; язык нужен социуму для суггестии и команд, а не для мысли. Даже заглавие книги - про то, что сознание не нуждается в языке, а язык - чуть ли не враг сознания.

    Значит, если ты с ним споришь, настоящий водораздел не там, где ты его прочертил, а чуть глубже. Я вижу два места, где ты с ним реально расходишься, и оба существенные.

    Первое - твой «мир для ориентации». Ты описываешь дословное сознание как расчленённое: в нём есть действительные вещи и осознаваемые вещи, есть ориентация, то есть направления, границы, различия. Гиренок же, выводя сознание за пределы языка, выносит его за пределы и всякой членораздельности: у него дословное - это эмоция, мираж, «уже-сознание», поток, в котором ещё нет ориентиров, потому что нет того, к чему ориентироваться. И вот тут честный вопрос тебе: откуда в сознании до слов берётся различие между «действительным» и «осознаваемым»? Ориентация ведь уже предполагает структуру - то, от чего отсчитывают и то, к чему идут. Если эта структура не языковая, то какая? Чувственная расчленённость мира? Тогда сознание почти неотличимо от восприятия, и слово «сознание» у тебя тянет лишний груз. Если же расчленённость в самом сознании - то она доязычная, но не до-структурная, и тогда Гиренковская эмоция слишком бедна, чтобы быть её носителем. Мне кажется, спор с Гиренком у тебя идёт именно здесь: он делает дословное сознание аморфным, а ты настаиваешь, что оно уже обжито, уже размечено - просто ещё не названо.

    Второе - твоё «язык разъясняет и ограничивает». Это формула с двумя глаголами, и именно в первом ты с Гиренком несовместим. У него есть только второй: язык скрывает чувства, выдаёт подмену, служит внушению - он фундаментально враждебен. Твоя же формула двусторонняя: язык не только режет опыт на куски, но и даёт сознанию увидеть самого себя. Без слов сознание ориентируется, но не знает, что оно ориентируется. И тут ты, кстати, негласно становишься на сторону Выготского - того самого, кого Гиренок критикует главой «Сознание как эхо». Так что твой спор с Гиренком - это, по сути, реабилитация языка как органа разъяснения, а не только как тюремщика.

    И у этой твоей двухглагольной формулы есть красивое следствие, которое Гиренку не нужно, а тебе, полагаю, дорого: если язык и ограничивает, и разъясняет, то граница, которую он проводит, - не только стена, но и контур. Разъяснение всегда проходит по краю ограничения: слово поясняет ровно потому, что отсекает. Тогда «язык как враг» - это просто случай, когда контур приняли за стену.

Скажи, какая мысль Гиренка более неприемлема для тебя -  «язык - враг сознания» или в «мысль рождается в эмоции, а не в ориентации»? Сейчас мы узнаем, где у спора настоящий нерв.


ПОПОВ КОЛОМЕНСКИЙ:

    Я склонен согласиться, что мысль рождается в эмоции и не согласен с тем, что язык враг сознания.

ДРУГОЙ:

    Вот это и есть самое интересное место спора - потому что тебе придётся заплатить за эту комбинацию.

    Смотри, в чём загвоздка: у Гиренка «язык - враг сознания» не отдельный тезис, который можно вынуть и побить отдельно. Это следствие из того самого тезиса, с которым ты только что согласился. Если мысль рождается в эмоции, до всякого слова, то любой перевод её в речь уже есть изменение - и в его системе изменение означает утрату. Отсюда его жёсткая формула: «Речь умертвила чувственный мир» - со ссылкой на Гегеля, у которого «образ умерщвляется, и слово заменяет образ». То есть вражда языка к сознанию у него почти аналитически вытекает из эмоционального происхождения мысли: раз мысль - это чувство, то слово её не выражает, а подменяет. Ты хочешь держать посылку и отбросить вывод. Это можно - но только если ты откажешься от спрятанной в выводе посылки, а именно: что выражение есть предательство.

    И вот тут самое любопытное: материалы для этого отказа лежат в самой его книге, и лежат так, будто он сам не заметил, что они против него работают. Посмотри на оглавление. В главе про самость у него есть раздел «Объективация», и внутри - «Жест», «Крик», «Символ». Это и есть мост между твоими двумя тезисами: крик - ещё не слово, но уже не чистая эмоция; это эмоция, которая обрела форму. А дальше, в главе о словах, - «Идея двух языков», «Первое слово», «Антислово», «слово-магия», «слово-перекресток». И глава о языке называется не «Язык как тюрьма», а «Язык, или встреча с другим». Даже аннотация формулирует враждебность как вопрос, а не как приговор: нуждается ли сознание в языке, или язык — «явный враг сознания»? Заметь: раздел называется «Почему язык скрывает чувства?» - почему, а не «язык есть сокрытие». Это оговорка, за которую можно зацепиться.

    Тогда твоё положение можно собрать так. Язык - не враг сознания, а его продолженный жест: крик, который остыл до слова. В этом смысле язык не чужой орган, а та же эмоция, но схваченная формой. «Разъясняет» - это как раз кристаллизация: слово даёт чувству контур, и чувство впервые видит само себя. А враждебность - не сущность языка, а его судьба в определённых руках. Гиренковская линия через Поршнева - язык племени как инструмент суггестии и команды - это не язык вообще, это язык в функции социального оружия. Враг - не язык, а присвоение языка социумом. И тогда твоя двуглагольная формула встаёт на место: «ограничивает» - это не порок, а условие всякой формы, но форма, которую stole сообщество, действительно становится врагом.

    Правда, есть цена и здесь, и я хочу её показать. Если эмоция — это, по Гиренку, «сознание, которое не знает, что оно сознание», а ты принял, что мысль рождается в эмоции, - то твоё «язык разъясняет» означает ровно одно: сознание благодаря слову узнаёт, что оно сознание. А это и есть тот самый Выготский, «сознание как эхо», кого Гиренок критикует отдельной главой. То есть, соглашаясь с эмоциональным происхождением мысли и отказываясь от вражды языка, ты фактически собираешь позицию, против которой книга и написана. Это не значит, что ты неправ - это значит, что твой спор с Гиренком проходит ровно по линии разлома его собственной системы: либо мысль уходит в эмоцию навсегда, и тогда язык только убивает, либо у эмоции есть путь к слову, который не убивает, - и тогда язык органичен сознанию, а не враждебен ему. Третьего, кажется, не дано.


    И вот вопрос, от которого теперь всё зависит. Если слово — это остывший крик, продолженный жест эмоции, то   где именно крик перестаёт быть твоим и становится общим? В самом жесте уже есть обращённость к другому, или она приходит только со словом? Ты ведь обозначил сознание как «мир для ориентации»  среди действительных и осознаваемых вещей. Если ориентация в этом мире возможна до всякой обращённости к другому, то твоя позиция крепка и Гиренку есть что возразить. Но если различение «действительного» и «осознаваемого» само требует другого глаза , то тогда язык-враг не нужен, потому что врагом оказывается не язык, а сама встреча с другим, а это уже слишком дорого даже для Гиренка.

ПОПОВ КОЛОМЕНСКИЙ:

    В самом жесте уже есть обращённость к другому.


ДРУГОЙ:

    Тогда спор с Гиренком складывается в цельную позицию, и она сильнее, чем кажется с первого взгляда, - но у неё появляется одно следствие, которое стоит проговорить до конца.

    Смотри, что ты только что сделал. Гиренковская конструкция держится на катастрофе: эмоция и чувствование - чистая, досоциальность, а потом приходит язык как инфекция социума, как команда и суггестия, и убивает чувство. Но если обращённость к другому живёт уже в жесте, если крик ещё до всякого слова имеет адресата, - то социум присутствует в сознании с самого начала. Гиренок выводит язык за скобки и держит в скобках общество; ты выводишь из скобок и то и другое, но вместе. Это значит, что «язык  -  враг» у него теряет опору: врагом не может быть то, что является лишь позднейшей формой обращения, которая существовала всегда. Язык в его картине - чужак, пришедший извне; в твоей - продолжение связи, которая изначальна. Эмоция не «умирает» в слове, потому что она никогда не была замкнутой самостью, с которой что-то сделали: она с рождения тянется к другому.
 
     И тогда «язык разъясняет и ограничивает» получает у тебя фундамент, которого не было. Разъясняет — не потому, что слово обладает магической прозрачностью, а потому, что в обращении к другому твоё чувство впервые видится с чужой стороны: контур, который ставит слово, — это взгляд другого, остановленный на тебе. Ограничивает — по той же причине: быть понятым значит принять чужую точку зрения на собственное чувство, а это всегда сужение. Разъяснение и ограничение — не два свойства языка, а одна операция: дать другому ухватить тебя. Отсюда и гиренковское «язык скрывает чувства» переворачивается: он скрывает не потому, что лжёт, а потому, что всякая явленность другому требует формы, а форма всегда уже меньше того, что она являет.

   Но вот цена, и я называю её так же прямо, как в прошлый раз. Если жест обращён к другому, то дословное сознание - не убежище чистоты. В нём уже есть разделение: я и тот, к кому я обращён. А значит, тезис «мысль рождается в эмоции» теперь читается иначе: мысль рождается в эмоции, но эмоция уже диалогична, уже социальна. И тогда всё, что Гиренок придавал языку как враждебному чужому - власть, команду, внушение, - на самом деле присутствует и в жесте: жест тоже может быть командой, у него может быть сила, он может подчинять не хуже слова. Поршневская линия суггестии, которую Гиренок использует против языка, бьёт по нему самому: если социальное воздействие старше речи, то оно не приходит со словом и не уходит с его отменой. Враг - не язык и не социум как таковой, а асимметрия в обращении: момент, когда адресат перестаёт быть тем, к кому тянутся, и становится тем, кем управляют.

    И остаётся один шов, который твоей конструкции придётся держать. Если в жесте уже есть обращённость к другому, то чем, собственно, отличается слово? Обычно разницу ищут в условности, в знаковости, в отнесённости к общему для всех коду. Но у тебя теперь есть более честная линия разреза: жест обращён, но не отвечает условности - он тянется по живой связи; слово обращённо и условно, оно требует, чтобы другой понял тебя не потому, что чувствует тебя, а потому, что признал твою форму. Слово - это жест, прошедший через общее. И тогда «разъясняет и ограничивает» получает третий смысл: язык не только являет чувство другому, он делает само обращение переносимым - я могу обратиться к тому, кого нет рядом, к кому угодно, к самому себе. Может быть, в этом и есть подлинное разъяснение: язык учит сознание обращаться к тому, чего в жесте ещё нет, - к отсутствующему, к общему, к себе как к другому.

    Вопрос отсюда один, и он ключевой: нуждается ли твоя обращённость в жесте в ответе? Если жест тянется к другому, а ответа нет - переживает ли сознание это как поражение ориентации, как трещину? Или обращённость состоялась уже самим жестом, независимо от того, откликнулся ли кто-то? Первое делает сознание по-настоящему зависимым от другого - и тогда язык, который позволяет хранить и переносить обращение через время и отсутствие, оказывается не тюрьмой, а страховкой против невозможности встречи. Второе закрывает сознание в самом себе - и тогда непонятно, зачем вообще были и жест, и слово.

ПОПОВ КОЛОМЕНСКИЙ:
Обращаясь к ДРУГОМУ:

    «Изнанка оказалась ярче лицевой стороны. Это тоже пример деконструкции. Критический запал породил не меньше, чем вдумчивый анализ.

ДРУГОЙ ПОПОВУ КОЛОМЕНСКОМУ:
   «Береги свой действительно сильный анализ».


И. Крылов:
«За что; же, не боясь греха,
Кукушка хвалит Петуха?
За то, что хвалит он Кукушку».