Эхо утраченного времени

Я не знаю, отчего именно в то утро, когда я, уже немолодой мужчина, разбирал старые школьные тетради, запах пыли, смешанный с запахом высохших чернил, вдруг с такой неотвратимостью вернул меня в тот класс, где за окном шумели клёны, а на последней парте у батареи сидела она, — но с тех пор я не переставал спрашивать себя, не является ли вся наша жизнь лишь бесконечным усилием воскресить несколько мгновений, которые, собственно, и составляют её суть. Ведь что такое любовь, как не привычка, как не потребность, как не тайное произрастание одного существа в другом, которое начинается с пустяка — с взгляда, с запаха, с нечаянного прикосновения локтя, — и разрастается в целый мир, поглощая всё остальное?

Маргарита — так имя её — была не просто хорошенькой; в ней было то необъяснимое очарование, которое некоторые называют индивидуальностью запаха, потому что духи её, смешанные с ароматом кожи и шерстяной ткани школьной формы, создавали вокруг неё невидимую атмосферу, которую я, мальчик с обострённым обонянием, улавливал издалека и которая заставляла моё сердце биться чаще. Она была выше меня на пол головы, и это обстоятельство, столь ничтожное для других, для меня было исполнено тайного значения: всякий раз, когда мы стояли рядом, я должен был чуть поднимать глаза, и её немного бледная шея с родинкой оказывалась надо мной, как некий недостижимый, но желанный горизонт. Я любил её не за красоту — красота её была скорее правильной, чем пленительной, — а за ту особую манеру наклонять голову, когда она писала, обнажая на мгновение изгиб шеи, за то, как она, задумавшись, покусывала кончик карандаша, за то, как её голос, низкий и чуть грассирующий, произносил моё имя, и в этом звуке мне слышалось обещание чего-то большего, чем простое обращение. Я смотрел на её уже побледневший шрамик над левой бровью, и мне хотелось прикоснуться к нему губами.

В классе я сидел через два ряда от неё и мог, не поворачивая головы, видеть её профиль, когда она смотрела в окно. В такие минуты я воображал, что читаю её мысли, что она тоже чувствует моё присутствие, что между нами протянута невидимая нить, натяжение которой я ощущал физически — в груди, чуть ниже горла, там, где, по мнению древних, обитает душа. Я придумывал тысячи предлогов, чтобы подойти к ней: спросить о домашнем задании, предложить свою ручку, будто бы случайно оказаться на её пути в коридоре. И каждый раз, когда наши руки соприкасались — мимолётно, якобы невзначай, — по мне пробегал ток, который я потом долго не мог забыть, лёжа в постели и вызывая в памяти это прикосновение снова и снова, пока оно не становилось чем-то вроде навязчивой идеи.

Но вот наступил день, который я до сих пор вспоминаю с замиранием сердца. Это было весной, в конце учебного года, когда нас отправили на уборку территории и учебного класса. Рита мыла окна, стоя на подоконнике, и я, вызвавшись помогать, подавал ей тряпки. Она была в лёгком платье, и когда она тянулась вверх, ткань облегала её фигуру, обрисовывая талию, бёдра, и я, стараясь не смотреть, всё же смотрел, чувствуя, как во мне поднимается что-то тёмное и сладкое, чему я не знал названия. Вдруг она оступилась, и я, бросившись, поддержал её за талию — сквозь тонкую ткань я почувствовал тепло её тела, упругость кожи, и на мгновение мы замерли, глядя друг на друга слишком близко. Я чувствовал её дыхание, аромат волос — что-то свежее, с горьковатой ноткой, как у нарцисса, — и мне показалось, что время остановилось. Она не отстранилась. Она смотрела на меня сверху вниз — и в её глазах я прочёл не насмешку, не удивление, а скорее любопытство, смешанное с той же растерянностью, что была и у меня.

— Спасибо, — сказала она тихо, и её голос дрогнул.

Я отпустил её, пробормотал что-то невнятное и отошёл, чувствуя, как горят уши и как бешено колотится сердце. Но с этого дня наши отношения изменились. Мы начали разговаривать на переменах, сначала о пустяках, потом о книгах, о музыке, о том, что нас волновало. Я узнал, что она любит Чехова и Лескова и что у неё есть старший брат, который учится в Ленинграде и привозит ей пластинки с джазом. Она узнала, что я пишу рассказы, и однажды попросила почитать. Я принёс ей тетрадь, и на следующий день она сказала, что ей понравилось, особенно строки о "закате, который пахнет скошенной травой". Я был на седьмом небе.

Однако моя любовь была не только духовной. В ней было много того, что можно назвать чувственностью, хотя, возможно, это слово слишком грубо для тех неясных, томительных желаний, которые я испытывал. Я мечтал о ней ночами, и мои мечты были далеки от невинности. Я представлял, как целую её шею, как мои губы касаются её ключиц, как моя рука скользит по её спине, ощущая позвонки под гладкой кожей. Однажды на уроке физкультуры, когда мы играли в волейбол и она, вспотевшая, с раскрасневшимися щеками, поправляла майку, я увидел полоску её живота, и меня охватило такое острое желание, что я вынужден был отвернуться, чтобы не выдать себя. Я думал: неужели это и есть та любовь, о которой поют трубадуры, — это жгучее, почти болезненное ощущение внизу живота, это желание обладать не только душой, но и телом?

Но я был слишком робок, чтобы признаться ей в своих чувствах. Я боялся, что разрушу ту хрупкую близость, которая установилась между нами. И вот однажды, в конце лета, когда мы с группой одноклассников возвращались с экскурсии, мы оказались с ней вдвоём в тамбуре электрички. Вагон качало, за окном мелькали поля и перелески, а мы стояли так близко, что я чувствовал её локоть у своей руки. Она молчала, глядя в окно, и я, набравшись смелости, взял её за руку. Она не отняла. Её пальцы были прохладными, и я, поглаживая их, чувствовал, как между нами происходит что-то важное, почти торжественное. Я приподнялся на носках и поцеловал её в шею — чуть ниже уха, там, где кожа казалась особенно нежной; и от этого её близость казалась мне ещё более волнующей, почти невозможной. Она вздрогнула, но не отшатнулась, а, наоборот, чуть наклонила голову, и я почувствовал её дыхание у своего виска.

— Не надо, — прошептала она, но в этом "не надо" не было решимости, а скорее смущение и, может быть, та же неловкость от внезапности момента.

Я отстранился, и мы снова молчали, но теперь это молчание было другим — наполненным чем-то, что не требовало слов. Когда мы вышли на её станции, она, прощаясь, вдруг быстро поцеловала меня в щёку и убежала, не оглядываясь. Я стоял на платформе, чувствуя на щеке влажный след, и был счастлив так, как, наверное, не был счастлив потом никогда.

Больше мы с ней близко не сходились. После школы моя Рита уехала в Воронеж поступать в институт, и наши пути разошлись. Но я до сих пор, спустя много лет, иногда вспоминаю тот горьковатый аромат, ту прохладу её пальцев, тот вкус её кожи — и мне кажется, что вся моя жизнь с тех пор была лишь попыткой вернуть то, что было утрачено, но что, возможно, и не принадлежало мне вовсе. Потому что любовь, как и время, — это не то, что мы переживаем, а то, что мы помним, и в этом воспоминании, таком же зыбком и ярком, как сон, мы обретаем и теряем себя одновременно.