Нострадамус и механика пророчеств

Аудиокнига по мотивам книги Бориса Кригера «Nostradamus and the Machinery of Prophecy»
Вместо предисловия
Эта аудиокнига основана на англоязычной книге Бориса Кригера «Nostradamus and the Machinery of Prophecy», то есть «Нострадамус и механика пророчеств». Перед вами не перевод, а самостоятельный литературный обзор, пересказ главных идей, доводов и выводов автора, сделанный по-русски и для слуха. Строки Нострадамуса здесь даны в свободном прозаическом переложении.
Книга начинается с маленького жульничества, устроенного самим автором. Толкователю дали четыре незнакомые строки: апрельский снег на горе над Турином, красные кресты на дверях, странник, которого гонят прочь, фонтаны, отравленные ядом. Он медленно, как читают завещание, прочёл их и уверенно узнал чуму 1630 года в Турине и Милане. Кресты рисовали санитарные чиновники на дверях заражённых домов, странника не пускал в город карантин, а отравленные фонтаны были той миланской паникой, когда людей пытали и казнили по слуху, будто злодеи мажут колодцы смертоносной мазью. Слепые эксперты поставили толкованию шесть с половиной баллов из десяти, больше, чем в среднем получили в том же испытании подлинные катрены Нострадамуса. Между тем стих был написан почти вчера. Сочинителю дали три слова, вытянутые наугад, и велели написать четверостишие в манере мастера, не думая ни о каком событии. Он и не думал. Он написал про снег, кресты, странника и яд, потому что из этого такие стихи и сделаны. Всё остальное сделал толкователь, и сделал прекрасно. Никто в этой истории не вёл себя глупо. В этом, говорит Кригер, вся трудность, и ради неё написана книга.
Книг о Нострадамусе столько, что полки с ними никто не досчитал, и почти все заняты одним из двух дел. Одни берут катрен, находят событие и объявляют попадание, другие берут тот же катрен, показывают, что слова заимствованы у древнего историка или подходят ещё к трём событиям, и объявляют промах. Верующий и скептик могут всю жизнь меняться четверостишиями, как мальчишки шариками, и каждый уйдёт домой с теми шариками, с которыми пришёл. Кригер задаёт вопрос, на который отвечают не красноречием, а подсчётом: насколько катрен сужает круг того, что случится? Ответ можно выразить в единицах детской игры в двадцать вопросов, и по всем девятистам сорока двум четверостишиям он выходит удивительно скромным: около трёх вопросов. После этих трёх катрен умолкает, и начинает говорить читатель.
Отсюда главная мысль книги. Машина пророчества — не книга, а книга вместе с читателем, который много знает об истории и очень хочет удивиться. Слово «машина» автор произносит с нежностью. Мишель де Нострдам, провансальский аптекарь, варивший розовые пастилки от чумы, писавший весёлый трактат о вареньях, торговавший альманахами и вызванный ко двору королевой, не был мошенником в обычном смысле. Он сам предупредил, что пишет темно нарочно, и даже указал, откуда взял образец. Он построил вещь, которая не может ошибиться, и построил мастерски. Вина, если она есть, лежит на поколениях читателей, хваливших эту вещь за работу, проделанную ими самими.
Аптекарь против чумы
Человек, выгнавший Мишеля де Нострдама из медицинской школы в Монпелье, сам был студентом. Гийом Ронделе в 1529 году вычеркнул из списков новичка, который, как выяснилось, работал аптекарем и дурно отзывался о докторах. Ронделе стал великим натуралистом, автором знаменитой книги о морских рыбах, а Рабле вывел его в романе под именем Рондибилиса. Мишель стал Нострадамусом. Потомство, как водится, запомнило исключённого. Уставы запрещали студентам ручное ремесло, а ремесло аптекаря считалось ручным: врач читал Галена по-латыни и назначал, аптекарь толок, варил и продавал, и оба с большим усердием друг друга презирали. Получил ли Мишель потом степень, спорят до сих пор.
Родился он в декабре 1503 года в Сен-Реми-де-Прованс, в семье нотариуса, то есть человека, знавшего о соседях всё. Дед по отцу, авиньонский торговец еврейского происхождения, крестился около 1460 года и взял фамилию, христианнее которой не придумаешь: де Нострдам, «Богоматерин». Популярные жизнеописания любят сцену, где учёный прадед учит мальчика латыни, греческому и звёздам, но прадед исчезает из документов, когда Мишелю около года, а годовалого ребёнка можно научить многому, только не астрономии. Кригер, давно разбирающий биографии как механизмы, объясняет, как растут такие сцены: позднему биографу нужно объяснить учёность героя, он находит в родословной учёного родственника и ставит их рядом, не сверив дат. Сцена не лжёт. Она отвечает на вопрос, которого документы не задавали.
Документы скромнее: учёба в Авиньоне, прерванная чумой, годы скитаний за травами, изгнание из Монпелье, потом Ажен на Гаронне, женитьба, двое детей. В 1534 году жена и оба ребёнка умерли, вероятно от чумы, и автор подчёркивает, что к этой записи ничего добавлять не нужно. Через десять лет запись снова находит его в чумных Марселе и Эксе. Против чумы у него были розовые пастилки из зелёного кипариса, ирисового корня, гвоздики и множества красных роз, собранных до росы. Врачи вслед за Галеном верили, что чума ходит по испорченному воздуху, и сладкий запах во рту был разумной защитой от дурного запаха, который убивал. Они ошибались так, как ошибаются умные люди, когда микроскоп ещё не изобретён. Пастилка, вероятно, ничего не делала с чумой, но, возможно, делала что-то с мужеством того, кто её сосал. Важнее то, чего он не делал: судя по рассказам, он не пускал кровь чумным больным, на глазах у врачей с дипломами, которых у него не было. Кто ищет в этих годах пророка, найдёт практика со ступкой, доверяющего тому, что видит, больше, чем тому, чему его учили.
В 1547 году он осел в Салоне, женился на вдове Анне Понсар, завёл шестерых детей и купил пай в оросительном канале. Человек, покупающий пай в канале, замечает автор, ожидает, что будущее будет похоже на настоящее, только с большим количеством воды. Умри он тогда, его помнили бы как сноску в истории провансальской фармации. Он не умер. Он занялся звёздами, а звёзды платили лучше роз.
Рыба и вино
Капните на мраморную плиту, советует Мишель де Нострдам, и посмотрите: если капля стоит круглой и упругой, вишнёвое желе готово, если растекается, варите дальше. Так пишет самый тёмный писатель в истории пророчеств, в книге, напечатанной в один год с его первыми стихами. Трактат о притираниях и вареньях вышел в Лионе в 1555 году и продаётся до сих пор: ароматные пасты, краска для волос, любовный напиток, та самая противочумная пастилка, мирно соседствующая с косметикой, засахаренные корки и айвовое желе, прозрачное, как восточный рубин. Сахар тогда продавали аптекари, по весу, как лекарство, и аптекарь жил разницей между дозой и передозировкой.
Здесь Кригер делает одно из самых изящных наблюдений книги. Рецепт — это предсказание. Если сделать вот это, в таком порядке и в таких количествах, произойдёт вот что, и проверить это может любой, у кого есть кухня, без всякого толкователя. Если желе не застыло, рецепт провалился, и никакой комментарий в мире не заставит его застыть. Рецепт к тому же называет свой момент истины. Пророчество не выполняет ни одного из этих обещаний. Рецепты, кстати, проверили: современные кулинары варили его вишнёвое желе перед большой публикой, и оно вышло, по их словам, как сама сущность вишни. Никому не пришлось искать анаграмму или сдвигать дату на десять дней. Один и тот же человек в одни и те же годы писал тексты обоих родов, и первый он писать умел. Второй он писал нарочно.
В трактате есть и мягкое предупреждение всякому, кто работает со старыми текстами. Английская версия 1996 года была переведена с немецкой, а та с немецкого перевода 1574 года, и по дороге красные розы превратились в чёрные орхидеи, а моча больного в деревенский колодец. Никто не хотел дурного, каждый подставлял то, что казалось подразумеваемым. С пророчествами случилось то же, только быстрее и с куда большим воодушевлением. Желе, переведённое в орхидеи, провалится на кухне, и повар вернётся к оригиналу. Стих, переведённый в событие, будет иметь успех за обеденным столом, и никто ни к чему не вернётся.
С 1550 года на обложке его альманаха стояло латинское имя Нострадамус, звучавшее учёно и хорошо путешествовавшее, и до самой смерти он выпускал хотя бы один альманах в год. Альманах был самой полезной печатной вещью в доме после молитвенника: праздники, фазы луны, ярмарки, дни для кровопускания и прогноз астролога на год, а к следующему январю он шёл на обёртку. Нострадамус добавил к жанру короткие стихи на каждый месяц, в той же четырёхстрочной форме, что и будущие пророчества, и датированные самим своим местом в книжке. Это датированные черновики недатированного шедевра.
Датированный прогноз может провалиться. Альманах обещает великую болезнь на юге в марте, и в марте покупатель выглядывает в окно. Астролог, пишущий такое, похож на торговца рыбой: товар нужно продать быстро, за ночь он теряет цену, а остатки к концу сезона начинают пахнуть. Ремесло спасало то, что покупатели не вели записей: альманахом растапливали печь, провалы сгорали вместе с бумагой, а успех запоминали. Книга, которую он начал писать в те же годы, имела ту же форму, ту же смесь войн, знамений и смертей великих и тот же голос, но в ней не было дат. Её стихи не могли истечь. Покупатель 1600 года находил в них события, случившиеся после 1556-го, покупатель 1700 года тоже, и для каждого книга стоила больше, чем для предыдущего, потому что истории, в которой можно найти исполнение, становилось всё больше. Альманах — рыба, говорит Кригер. Недатированное пророчество — вино, причём вино, которое улучшается без того, чтобы кто-то присматривал за погребом.
Королева, книга без дат и письмо младенцу
В августе 1555 года Екатерина Медичи, прочитавшая в его альманахе тёмные намёки на опасности для королевского дома, вызвала провинциального астролога в Париж. Когда королева спрашивает, что вы имели в виду под тёмным намёком, исходов несколько, и ранние жизнеописания говорят, что он боялся одного, связанного с потерей головы. Его поблагодарили, поселили у кардинала, а потом его скрутила подагра, и двор дней десять ждал, пока пророк встанет и скажет ему его будущее. Что он сказал королеве о сыновьях, мы не знаем: по одной версии, он обещал корону всем, по другой троим из четырёх, и обе записаны после событий людьми, знавшими конец истории. Пророчество, записанное после исполнения, удивительно хорошо ему соответствует.
Сама книга на полке занимает очень мало места. Первое издание 1555 года содержит предисловие к младенцу-сыну Сезару и триста пятьдесят три четверостишия, сгруппированные по сотням, которые автор называл центуриями, слово, никак не связанное с веками, хотя и сбивающее читателей до сих пор. Полное издание 1568 года, вышедшее после смерти автора, содержит девятьсот сорок два катрена, потому что седьмая центурия обрывается на сорок втором. Обещана была тысяча. Пустые места в конце седьмой центурии стали самой соблазнительной дырой в литературе, и каждый век находил охотников её заполнить, так что Нострадамус и через восемьдесят пять лет после смерти продолжал писать памфлеты против кардинала Мазарини. У романа есть последняя глава, у словаря последняя буква, а собрание четверостиший без лет, без последовательности и без рассуждения от стиха к стиху естественного конца не имеет. Подделывателю нужны десять слогов в строке, рифма, имя-другое и знамение. Библиограф поймает его по истории шрифтов. Текст не поймает никогда.
Предисловие к Сезару — одно из двух мест, где Нострадамус говорит более или менее своим голосом. Обращаясь к младенцу, отец говорит взрослым мужчинам: епископы и судьи прочтут эти строки этой же весной. Он признаётся, что писал под туманным покровом, потому что царства и веры переменятся так сильно, что, напиши он будущее прямо, власть осудила бы то, что поймут грядущие века. А смертного, которому даровано вдохновение, он описывает фразой, которую Кригер, по собственному признанию, перечитывал двадцать раз: этот смертный далёк от неба своим разумением так же, как его ноги от земли. Это очень далеко или совсем близко? Ноги ведь стоят на земле. Фраза построена так, чтобы любой читатель ушёл довольным. Пророчества же, сообщает отец, простираются до 3797 года, и это самая точная дата предисловия и наименее проверяемая.
Второе место — письмо Генриху Второму. В нём мир сосчитан дважды: от Адама до Рождества Христова сначала выходит около четырёх тысяч семисот пятидесяти лет, а через много страниц, после видений Антихриста и нового Вавилона, тот же промежуток оказывается на пятьсот восемьдесят с лишним лет короче. Удивительно не расхождение, библейская хронология была тогда полем битвы, а то, что он сам его заметил и записал, тут же настаивая, что счёт опирается на Писание, которое не ошибается. Единственное место, где автор ставит собственные часы, чтобы мы могли судить о годах впереди, показывает часы, идущие с двумя скоростями. И между двумя хронологиями звучит самая откровенная фраза его прозы: он мог бы поставить счёт времени против каждого катрена, но это не всем было бы приятно, а тем более толкователям, и он не сделает этого, чтобы не дать клеветникам случая укусить. Он заранее объяснил королю, почему в книге не будет дат: даты его бы выдали. Самый могущественный читатель, которого пророк себе выбрал, так и не перевернул страницу: король погиб на турнире за девять лет до того, как письмо вышло в печати.
Летом 1566 года, шестидесяти двух лет, распухший от водянки и измученный подагрой, он, по рассказу ученика Шавиньи, сказал вечером пришедшему проститься:
— На рассвете вы не застанете меня в живых.
Утром его нашли мёртвым между кроватью и скамьёй. Человеку, сорок лет лечившему больных, не нужны звёзды, чтобы понять, что ночь будет плохой. А в альманахе на будущий год нашёлся стих о том, что его найдут мёртвым у кровати и скамьи. Кригер разбирает это как развилку. Если стих был напечатан до смерти в таких словах, это датированный прогноз, промахнувшийся на шестнадцать месяцев, тот самый, который сделал бы любой честный врач у постели, только без стихов. Если же стих поправили после смерти, а исследователи считают, что Шавиньи его отредактировал, то кровать и скамья не пророчество о сцене, а её описание. Обратите внимание, что на обоих концах истории стоит один и тот же ученик: он сообщает слова о рассвете, сообщает, где лежало тело, и публикует стих, предвидевший и то и другое. Он любил учителя и не хотел обмана. Но он первый в книге пример читателя, который поставил исполнение сам, а затем приписал его тексту.
Вдова поставила эпитафию, просившую не тревожить его покой. Потомство его покой потревожило: рассказывали, что его замуровали стоя, что на груди покойника нашли медную пластинку, бранившую тех, кто вскроет гроб в такой-то день, а во время Революции солдаты действительно разбили гробницу, и новая эпитафия прославила человека, предсказавшего царство свободы. Лейб-медик Карла Девятого стал пророком Революции. Он ничего не предсказывал о своей могиле. Это сделали за него читатели, и сделали из меди.
Как устроена машина
Все девятьсот сорок два катрена имеют одну форму: четыре десятисложные строки с паузой после четвёртого слога и перекрёстной рифмой. Вслух они шагают походкой человека, быстро идущего прихрамывая. Форму он не изобрёл, не изобрёл даже упаковку: за три года до «Пророчеств» тот же лионский печатник выпустил сочинение тулузского моралиста, расположенное по четырём сотням таких же четверостиший. Тайна центурий пришла из типографии. Стих легко запомнить, оракулы всегда говорили размером, и фраза в рифму звучит так, будто её сказал кто-то другой. Сам он ответил будущему критику с неожиданным юмором: кто-нибудь, кому не мешало бы высморкаться, скажет, что рифма тут так же легка, как трудна мысль. Он ответил ему носовым платком.
Мысль трудна, и трудность начинается с языка: французский пятидесятых годов шестнадцатого века с жильцами, латынью, греческими корнями, провансальскими словами и итальянскими топонимами для перца. Прилагательное отрывают от существительного на полстроки, как Вергилий, и читатель несёт его в руке, пока не найдёт, куда положить. Современному читателю кажется, будто мебель переставили в темноте. Поэтому каждый перевод катрена есть решение о нём: «флот» или «разряд», «вены» или «тщета». Перевод Нострадамуса — первый комментарий и часто самый влиятельный, потому что читатель, не знающий старого французского, не видит, где переводчик выбирал.
Темнота была и юридической предосторожностью. В 1561 году Орлеанский ордонанс запретил печатать альманахи без проверки епископа и пообещал автору телесное наказание, и в том же году Нострадамуса задержали за альманах. Человек, пророчествовавший для королевы, был арестован за пропущенную справку. В таких условиях прямая фраза о смерти короля есть приглашение в тюрьму, а загадка есть страховка: если стих о льве подойдёт к королю, автор скажет, что это он и имел в виду, а если обидит короля, скажет, что имел в виду льва.
Дальше начинается занимательная археология. В «Книге знамений» Юлия Обсеквента, позднеримского составителя, выписавшего из Тита Ливия все чудеса, под 163 годом до нашей эры записана свинья с человеческими руками и ногами, ночное солнце в Капуе, а под следующим годом говорящий бык. Французский перевод этой книги вышел в Лионе в год первых «Пророчеств». А теперь катрен: ночью подумают, что видят солнце, когда явится свинья, наполовину человек, шум, пение, битва в небе, и грубые звери заговорят. В стихе ничего не придумано. Всё переведено из прошедшего времени в будущее, из «было видено» в «будет видено». У Обсеквента у Липарских островов закипело море и выбросило варёную рыбу, на которую жители слишком жадно набросились. У Нострадамуса от жара солнца у Негропонта рыба полуварёная, жители придут её резать, когда Родосу и Генуе не хватит сухарей. Старое римское знамение надело новый мундир и получило новое место службы, и Кригер признаётся, что находит это очаровательным: это ремесло человека, знавшего и латынь, и гавани. Обмана в этом не было. Учёные астрологи верили, что небо повторяется и что вместе с планетами возвращаются события того же рода, и для них список римских знамений был каталогом того, что небо уже делало и сделает снова.
Кригер предлагает опыт, который можно поставить на кухонном столе: верните все глаголы катрена о свинье в прошедшее время. Что изменилось? Ни один образ не потерян, ни одно утверждение о мире не изменилось, потому что стих никогда ничего не утверждал о том, когда. Время глагола было единственным, что указывало вперёд, и оно не принадлежало событиям, а было рамкой вокруг них. Пророчество, заключает автор, не свойство этих текстов, а способ их держать. Если пророчество, переписанное в прошедшем времени, остаётся ровно таким же истинным и ложным, как прежде, оно никогда ничего не говорило о будущем. Это был кусок истории в чужом времени глагола.
И наконец сцена, которой открывается книга. Провидец сидит ночью в тайном кабинете, один, на медном сиденье, и тонкое пламя поднимается из одиночества. Он держит жезл посреди ветвей, водой смачивает край одежды и стопу, по рукавам проходит трепет и голос, и божественный садится рядом. Источник Кригер находит у Ямвлиха, сирийского философа, описавшего в книге «О мистериях» дельфийскую пифию на медном треножнике, окутанную огненным духом, и прорицательницу в святилище Бранхидов в Дидимах, которая держит жезл, данный богом, окунает в воду стопы или край одежды и принимает бога, приходящего извне. Край одежды и стопа, та же пара в том же сочетании: деталь настолько конкретная, что одна решает вопрос. Латинский пересказ Ямвлиха лежал на лионских прилавках, когда сочинялась первая центурия. Аптекарь смешивает: он взял сиденье и огонь у одного оракула, жезл и воду у другого и стёр их в сцену, которой не видел ни один грек. Женщина при этом исчезла, а языческий бог стал безымянным «божественным». Мебель двух святилищ переехала в христианский кабинет, а гость, садящийся рядом, сменился. Первая страница книги — заявление о жанре: это не пророки Израиля, которых проверяют тем, сбылось ли сказанное, а греческий оракул, чьи слова нуждаются в ком-то, кто их примет и объявит. Он не делал того, что описывают катрены. Он прочёл то, что описывает Ямвлих, и вписал туда себя.
Одну подробность автор просит запомнить. В Дидимах ответ давала не женщина на сиденье: её слова принимал другой служитель и объявлял их смысл, и пророком греки называли именно его. Когда император Адриан занял эту должность, он ни разу не садился на сиденье. Он взял на себя работу того, кто объявляет, что значат слова.
Небо, карта и анаграммы
Некоторые катрены называют планеты и знаки, а планеты — самые пунктуальные предметы на свете. Положения их астролог брал из печатных таблиц, и Нострадамус, судя по его гороскопам, был не самым аккуратным пользователем, так что Кригер добродушно признаётся, что сам делал худшие ошибки, переписывая числа из электронной таблицы при дневном свете. Для каждого катрена с конфигурацией планет положения вычислены день за днём с 1500 по 2200 год, и результаты распались на две группы. Первая повторяется постоянно. Юпитер и Сатурн в Овне, Галлия и Италия, какие потрясения: с 1555 года планеты сходились в Овне восемь раз, стих предлагает восемь дверей, и за каждой что-нибудь да есть. А катрен, обещающий землетрясение, когда солнце будет в двадцатом градусе Тельца, подлежит исполнению каждый год около десятого мая, как налог. Вторая группа мала и красноречивее. Сатурн в Быке, Юпитер в Водолее, Марс в Стрельце и шестое февраля: за семь веков это небо почти встречается только однажды, в феврале 1559 года, с Марсом, не дотянувшим градуса четыре, что укладывается в погрешность тогдашних таблиц. Это меньше чем через восемь месяцев после письма королю. Перед нами астролог, открывший таблицы на ближайшую зиму. Он смотрел не на четыре века вперёд, а на следующий февраль. Быть может, перед медным сиденьем на самом деле стояла не чаша с водой, а книга столбцов.
Потом автор втыкает булавку в карту у Салона и отмеряет нитку в тысячу километров. Внутри круга почти всё, что Нострадамус называл: восемьдесят четыре процента упоминаний мест, медиана в пятистах сорока километрах, чуть не доходя до Парижа, Венеции и Рима. Самое далёкое место, Кармания на юге Персии, появляется лишь затем, чтобы оттуда приплыл капитан и высадился в Марселе, в сорока километрах от двери автора. Мир приходит в Прованс, как в деревенское кафе: все рано или поздно проходят мимо. Громче всего на карте отсутствие. Америка мелькает один раз, и то сомнительно, Китая, Японии и Индии, где жила большая часть человечества, нет вовсе. Датировки газеты прошлого века растекаются по земному шару, как чернила по скатерти, а датировки торговых писем 1555 года жмутся к Средиземному морю. Катрены совпадают со вторым листком. У гостя из будущего почта была бы шире, а пророк, скрывавший существование Китая четыреста лет, хранил бы тайну героического масштаба. И Кригер не упускает заметить, что его собственный дом в Онтарио лежит далеко за последним взмахом нитки, и Нострадамус ни разу не упоминает Великие озёра, снег и цену приличной квартиры.
Если карта не уходит из дома, её уносит читатель, и у него есть инструменты. Первый — анаграмма. Таинственный «Ширен» — это переставленное старое южное написание имени Анри, а рядом часто стоит «Селин», по-гречески луна, и эмблемой Генриха Второго был полумесяц. Стих читается как комплимент царствующему королю. Король погиб в 1559 году, полумесяц ничего не наполнил, и Ширена переселили к Генриху Четвёртому, а когда и тот умер, не став главой мира, отправили в будущее, к Великому Монарху, которому никогда не мешает некролог. Анаграмма не изменилась, изменился её адрес. Кроме неё есть поправка опечатки, которая честна у филолога и становится портняжным делом, когда текст правят потому, что он не подходит к задуманному событию. Есть смена языка: тот же «Селин», прочитанный как турецкое имя, превращает лесть в угрозу. Есть смена календаря и эры счёта. Есть метафора, самый частый инструмент, потому что лев может быть королём, а пожар войной, и такая натяжка не оставляет следа. И есть умолчание: если три строки подходят, а четвёртая нет, её называют тёмной и идут дальше. От свидетеля в суде этого никто бы не принял. В комментарии это сходит за такт.
Сила этих инструментов в том, как они складываются. Слово на двух языках даёт два прочтения, переносный смысл удваивает их, возможная опечатка, анаграмма и календарь удваивают снова, и десять таких развилок дают больше тысячи вариантов одних и тех же четырёх строк. С тысячей сетей рыбу поймаешь. Никто не делает этого нарочно. Комментатор читает стих, уже держа событие в уме, и на каждой развилке незаметно поворачивает к нему. Это ощущается как узнавание, а ближе к навигации. Тропа приводит прямо к событию, словно проложена заранее, и проложил её путник. Автор предлагает домашний вариант на дождливый вечер: поищите в центуриях своё имя или свой город с этими шестью инструментами, отмечая каждую развилку. Когда найдёте себя, а с таким набором вас трудно обойти, посмотрите сначала на счёт развилок. Счёт — ваша подпись. Стих — лишь бумага, на которой вы расписались.
Три бита будущего
— Оно живое?
— Нет.
— Оно больше буханки хлеба?
— Да.
В эту игру каждая семья играла в машине на долгой дороге, и в каждой семье есть кто-то, кто жульничает, загадывая левую петлю гаражной двери. Хорошо выбранный вопрос режет поле возможностей пополам, и инженеры назвали единицу такого ответа битом. Когда Кригер говорит, что текст несёт три бита, он имеет в виду, что прочесть его стоит трёх хороших вопросов в машине. Каждый катрен он разложил по двадцати четырём классам событий, взятым из слов самого текста: война, осада, пожар, чума, голод, знамения, убийство, яд, измена, плен, престолонаследие и так далее. Кто читал катрены, узнает этот список сразу. Это мебель книги. В среднем катрен называет чуть больше двух классов и о роде следующего события несёт не больше трёх бит. Сто катренов не называют никакого события вовсе, и в игре это тот, кто на вопрос «оно живое?» отвечает прекрасным стихотворением о море. А чаще всего называются насильственная смерть, религия, плен, престолонаследие и осада, то есть самые частые события европейской истории. Если я скажу вам, что завтра будет погода, я окажусь прав с удручающей надёжностью, и вы ничего не узнаете. Подсчёт к тому же щедр к стихам: метафора растягивает катрен на роды событий, которых в нём нет, и настоящая цифра меньше трёх бит, но не больше. Подсчёт, которому приходится жульничать в свою пользу, не стоит печати.
Самая важная мысль этой части проста, и ей сопротивляются дольше всего: длина истории не добавляет тексту ни одного бита. Всё, что катрены знают о будущем, они знали в 1568 году, в тех же двадцати четырёх тысячах слов. Представьте шляпника, который шьёт шляпы одного размера. Город растёт, голов, на которые шляпа случайно налезает, становится всё больше, и у шляпника толпа довольных заказчиков, но ни одна голова не сделала шляпу лучше скроенной. Четыреста семьдесят лет построили очень большой город. Шляпа по-прежнему одного размера. Вклады на этот счёт вносят читатели, а счёт записан на имя автора.
Главная деталь машины — пустое место, где должен стоять год. Представьте приглашение на хорошей бумаге на праздник с музыкой и костром на площади, с названием города и без года. Его можно хранить на каминной полке всю жизнь, и каждое лето кто-нибудь в этом городе разведёт костёр и заиграет музыка. Каждое лето приглашение будет исполнено, и никто не догадается поблагодарить того, кто его напечатал. Из девятисот сорока двух катренов девятьсот тридцать пять года не называют. Кригер прикидывает, сколько событий, подходящих к типичному стиху, должна была принести история с 1555 по 2025 год, перебирая оценки от скупых до щедрых. При скупых почти две трети катренов должны ожидать хотя бы одного совпадения, при щедрых больше девяноста девяти из ста, а при средней оценке типичный катрен ждёт около сорока семи подходящих событий. На вопрос, сбылся ли катрен, честный ответ звучит так: раз сорок семь, смотря как искать. А важен другой вопрос: какое из них имел в виду автор и как это узнать?
Собака, которая лает на каждую машину, однажды ночью лает на машину грабителя. Предупредила ли она о грабителе? Она предупредила о машине, как предупреждает о каждой. Чтобы выбрать одно событие из сорока семи, нужно пять-шесть хороших вопросов, а стих отвечает примерно на три, и те касаются только рода события. Разницу кто-то должен восполнить, и единственный человек в комнате — читатель. Он ставит дату, выбирает событие, а часто и прочтение слов. Читатель вкладывает в пророчество больше, чем пророк, и когда он с честным изумлением говорит, что Нострадамус знал, он описывает то, что только что сделал сам. Узнавание всегда ощущается как получение. Лицо в облаках тоже кажется увиденным, а не придуманным.
Поппер сформулировал это давно: высказывание говорит о мире ровно настолько, насколько что-то запрещает. «Завтра в Салоне пойдёт дождь» запрещает сухой день, «где-нибудь когда-нибудь пойдёт дождь» не запрещает ничего. Недатированный катрен — пример Поппера в стихах. Король в этом году не умер? Ещё нет. «Ещё нет» — самое безопасное выражение в языке пророчества, и пустое место вместо года произносит его за автора, тихо и навсегда. Вставьте год, и шансы перевернутся: случайное попадание станет маловероятным, а промах станет значимым. Такова цена года: он превращает стих, который не может проиграть, в пари, которое может. Пророку эта сделка невыгодна, а всем остальным необходима. И это не дефект, который исправил бы более тонкий метод: информация не спрятана, её нет. Слесарь откроет запертую шкатулку, но из пустой кольца не вынет.
Машину можно повернуть и посмотреть на неё со стороны события. Смерти Генриха Второго по одним только родам событий не противоречат семьдесят девять катренов, казни Карла Первого восемьдесят четыре, лондонскому пожару тридцать, карьере Наполеона больше ста. Фраза «катрен, предсказавший лондонский пожар» не ложна, она пуста. Представьте телефонный справочник, где у каждого имени сорок семь номеров, а каждый номер звонит в пятидесяти домах: красивая книга, бесполезная для звонка и чудесная для любителя бесед с незнакомцами. Комментарий же устроен как газета, которая сообщает о скачках только имя победившей лошади и оставляет впечатление, что та бежала одна. Никто не лжёт. Остальные лошади просто не попадают в газету.
И наконец семь смельчаков: только семь катренов называют год словами. Правило суждения простое: стих, знающий будущее, не может промахнуться мимо собственной даты. Один называет даты, но не событие, и похож на этикетку на бутылке без вина. Один относит пленение марокканского короля к 1607 году «по литургии», то есть по неназванному счёту, и год, который должен закрепить читатель, — это год, который поставил читатель. Один обещает в 1607 году изгнание астрономов и цензуру их книг священными указами, и знаток истории науки встрепенётся: Галилей! Но декрет против Коперника вышел в 1616-м, осуждение Галилея в 1633-м. Без года этот стих был бы звездой традиции, с годом это промах, и Кригер признаётся, что именно его больше всего хотел бы видеть сбывшимся: человек, всю жизнь работавший с планетными таблицами, за поколение до Галилея почувствовал, что астрономия и Церковь идут к беде. В роде он был прав, во времени ошибся, а время и было всей ставкой. Один назначает выборы папы на начало 1609 года, самый проверяемый стих книги, но в тот год конклава не было. Человек, написавший такое, вручил читателям палку и пригласил его побить, а традиция в основном оставила палку лежать, где упала. Проверить пари труднее, чем полюбить стих. Ещё два встречаются с реальными событиями только после того, как роли в них переистолкованы, а последний, на седьмой месяц 1999 года, ещё впереди. Ни один из семи не сбылся так, как написан. В тёмной недатированной части книги стихи никогда не промахиваются, потому что никогда не целятся. В семи местах, где он целился, он не попал ни разу. И всё же автор отдаёт ему должное: большинство пророков не печатают года вовсе, а он напечатал семь, полными словами, как подписи на пари, давным-давно выигранном заведением.
Читатели
Около 1618 года маленький мальчик во Франции закончил букварь и получил вторую книгу. Это были «Пророчества». Теофил де Гаренсьер, ставший врачом в Лондоне, вспоминал, что тогда было принято начинать с них детей: слова корявые, а это хорошее упражнение. Кригер пытался представить комнату детей, по слогам разбирающих строки о крови, флотах и отравленных фонтанах, и находит, что это многое объясняет в семнадцатом веке. Комментаторы, говорит он, важнее автора: Нострадамус написал катрены однажды, а они переписывали их смысл в каждом поколении, и каждое поколение наследовало работу предыдущего, как семья наследует мебель.
Первым был ученик Шавиньи. Он отобрал стихи, выстроил их маршем по французской истории, менял слова ради рифмы и убирал упоминания месяцев. Это была редактура человека, верившего, что смысл больше слов. Но месяц — единственное, что могло заставить стих провалиться. Шавиньи шлифовал именно те края, которые могли порезать, и каждый, кто потом восхищался, что катрены никогда не противоречат истории, восхищался отчасти его наждачной бумагой. Гаренсьер, тот самый мальчик с необычным букварём, в 1672 году издал первый английский перевод и оказался честнее почти всех преемников: снова и снова он пишет, что ничего не может понять в стихе. Он, не зная того, толковал и поддельное издание с катренами против Мазарини, с тем же спокойным доверием, что и оригиналы, потому что машина работает на любом топливе. Но ценнее всего его промахи: стихи, которые потом отдадут Наполеону, бегству Людовика Шестнадцатого и Гитлеру, он прочёл плоско, по словам, потому что ещё не случилось того, вокруг чего их можно согнуть. Гаренсьер — контрольная группа. Его примечания показывают катрены с выключенным светом.
Выстройте книги комментаторов в ряд, и проступит закономерность. Напечатанное удачное прочтение редко умирает, неудачное тихо исчезает. Надежды Шавиньи на Генриха Четвёртого не числятся у последователей провалами, их просто нет. Полка с комментариями — популяция, в которой попадания размножаются, а промахи не оставляют потомства. Кригер в своей работе о ретроспективном дрейфе описывает это общим законом: всякая система, пережившая долгий отбор, выглядит спроектированной, и замысел задним числом приписывают тому, кто стоит в начале. Старый лес кажется посаженным. Катрены не стали лучше. Лучше стала полка.
Потом автор читает знаменитые катрены медленно, с любовью, как ювелир разглядывает камень, который все хвалили. Молодой лев одолеет старого на поле брани в поединке, в золотой клетке выколет ему глаза, и тот умрёт жестокой смертью. В 1559 году на турнире Генрих Второй пожелал ещё одно копьё против капитана Монтгомери, обломок вошёл через забрало в глаз, и через десять дней король умер. Но ни один документ того года не называет их львами. Праздничный турнир отстоит от поля брани почти так же далеко, как мог стоять солдат того времени. Никто не доказал, что шлем был золотым, и шлем никогда не называли золотой клеткой. В стихе глаза, а король потерял один. В последней строке издание 1568 года говорит о двух флотах, и комментаторам пришлось увести слово к греческому корню со значением перелома, а у Гаренсьера в тексте уже стоят раны и глаз в единственном числе. Самое знаменитое пророчество книги было бережно, почти любовно исправлено событием, которое оно предсказало. И никто не прочёл его до турнира и не сказал: королю нельзя выходить на ристалище. Первая печатная связь стиха с турниром появляется через пятьдесят пять лет, в хронике, написанной сыном астролога. Зато сохранился гороскоп итальянского астролога Гаурико, обещавший Генриху шестьдесят девять лет, десять месяцев и двенадцать дней жизни. Король умер в сорок. Вот прогноз, который мог провалиться и провалился, с числом, которое можно было проверить. Его никто не помнит.
Наполеону, рождённому «близ Италии», повезло стать французом лишь потому, что Генуя за пятнадцать месяцев до его рождения уступила Корсику Франции, и всякий толкователь этого стиха в долгу у генуэзской казны. Но «близ Италии» вмещает пол-Европы, а придворный льстец Буи, прославлявший Наполеона в 1806 году, этот идеально подходящий стих обошёл молчанием, потому что в нём император назван скорее мясником, чем государем. Катрен о Варенне, где ночью через лес окольным путём пройдут двое и появится чёрный монах в сером, Гаренсьер разумно прочёл как историю о монахе из Бретани, а после бегства Людовика Шестнадцатого, задержанного в Варенне, стих вспыхнул, и монах стал королём. Но король не был ни монахом, ни избранным, он был единственным человеком во Франции, которого никто никогда не выбирал. А исследовательница Шанталь Лиарутзос показала, что цепочки названий в катренах, включая этот, взяты из путеводителя по дорогам Франции 1552 года. Нострадамусу нужны были названия, звучавшие по-французски, и он открыл дорожный справочник. Через двести тридцать девять лет король поехал по одной из этих дорог. У дорожного справочника есть привычка оказываться правым насчёт того, куда поедут люди.
Хистер — это река. Так звали нижний Дунай Овидий и Вергилий, и каждый школьник шестнадцатого века, читавший жалобы Овидия из ссылки на вино, замерзающее в кувшине, знал Хистер как холодную реку на краю света. В 1555 году катрен о голодных зверях, переплывающих реки, и о войске против Хистера описывает новости: султан Сулейман брал Белград, осаждал Вену, и все его походы шли вдоль Дуная. Потом из придунайской страны вышел человек, чьё имя отличается от реки одной буквой и одной перестановкой. Читатель тридцать девятого года, нашедший в старой книге почти то же имя, что на каждой первой полосе, переживал то же, что человек, увидевший свои инициалы на дереве, которого никогда не трогал. Но в двух других катренах Хистер стоит рядом с Рейном, как две великие реки империи, и тогда, если Хистер человек, человеком должен быть и Рейн, а Венецианская республика должна гневаться на Гитлера через полтора века после того, как перестала существовать. Главное же, стих говорит, что большая часть войска против Хистера, а это куда лучше подходит к армиям, стоявшим против Гитлера в 1944 году, чем к его триумфам 1940-го. Незнакомое слово с заглавной буквы, говорит Кригер, — чистейшая пустая ячейка, обещающая человека и никого заранее не исключающая. У медного сиденья первого катрена, оказывается, была на спинке маленькая медная табличка, оставленная пустой для гравёра.
В 1921 году берлинский почтовый служащий прибавил двести девяносто лет из одного катрена к году казни Карла Первого и получил 1939-й, хотя стих не говорит, откуда считать. Не случись ничего в тридцать девятом, его сумма присоединилась бы к тихому населению прочтений, которых никто не переиздаёт. Но война началась, и министерство Геббельса наняло швейцарского астролога Крафта читать Нострадамуса в национальных интересах. В мае 1940 года немецкие самолёты сбрасывали на Францию листовки со стихами, написанными на заказ и приписанными человеку, умершему почти четыре века назад, а миллионы людей бежали тогда из домов по дорогам, которые бомбили с воздуха. Сколько из них прочли листовку, никто не скажет. Листовки были маленькой жестокостью внутри большой. Британцы ответили тем же и порой обходились без подделки, потому что подлинный катрен о римской власти, низвергнутой вслед за великим соседом, и о шутах, задержавшихся в своих безумствах, подошёл к листовке как нельзя лучше. Текст, служащий обеим сторонам войны без изменения единого слога, не пророчество о войне, а набор материалов. Крафт умер в 1945 году по дороге в Бухенвальд, и автор прямо говорит то, что нужно сказать: правительство, нанявшее его читать Нострадамуса, в те же годы уничтожало евреев Европы, а дед человека, чьи стихи перепечатывало министерство, родился евреем.
В 1973 году токийский журналист Гото Бэн выпустил книжку о седьмом месяце 1999 года как дне гибели человечества. Она вышла сразу после нефтяного кризиса, разошлась миллионами, по ней сняли фильм, и министерство просвещения рекомендовало его юношеству, так что школьников водили смотреть конец света с официального одобрения. Потом дату подобрала секта Аум Синрикё, представлявшая своего основателя мессией, предсказанным Нострадамусом, и в 1995 году её члены выпустили зарин в токийском метро. Нострадамус этого не делал. Но датированная катастрофа в знаменитой книге в руках того, кто хочет, чтобы мир кончился по расписанию, перестаёт быть стихом и становится графиком движения. Седьмой месяц 1999 года наступил, Япония пошла на работу, небо осталось на месте, и тогда толкователи нашли календарь: по юлианскому счёту седьмой месяц тянулся до середины августа, а одиннадцатого августа над Европой было полное солнечное затмение. Царь ужаса не опоздал, его задержала папская булла. Только календарь выбрали после события, а затмение было не царём ужаса, а зрелищем, на которое миллионы людей ехали нарочно, и три «Конкорда» гнались за тенью с туристами на борту. Никто не покупает билет на встречу с царём ужаса.
И последний читатель, самый поучительный. В 1997 году канадский студент Нил Маршалл, чтобы показать пустоту таких стихов, сочинил образец: в Граде Божьем будет великий гром, два брата разорваны Хаосом, пока крепость стоит, великий вождь падёт. Четыре года на это никто не смотрел, а в сентябре 2001 года, через несколько часов после атаки на башни, по почте пошло письмо о том, что Нострадамус всё предвидел, со стихом Маршалла, без объяснения и с добавленной пятой строкой о третьей великой войне. В четверостишии четыре строки, это видно из самого слова, но никто не остановился посчитать. Люди пересылали письмо не от глупости: в день ужаса ум ищет историю, в которой ужас был известен заранее, потому что известный ужас принадлежит хоть какому-то порядку. Четыре строки из пяти были написаны, чтобы показать пустоту пророчества, а одну добавил неизвестный. Только она назвала будущее событие, и только она не сбылась. Если стих без автора, без даты и без намерения справляется не хуже подлинного, представление никогда не было в стихе.
Опыты
Маршалл поставил опыт случайно и без контроля. Кригер поставил его нарочно, со слепыми судьями и подделками, сделанными по правилу. Самым дешёвым инструментом были ножницы: возьмите у одного катрена первую и третью строки, у другого, наугад, вторую и четвёртую, и благодаря перекрёстной рифме новое четверостишие по-прежнему рифмуется, а смысла в нём нет никакого. В первом опыте смешали сорок подлинных катренов, из которых заранее убрали самые знаменитые, сорок склеек и сорок стихов, сочинённых из трёх случайных слов человеком, которому запретили думать о каком-либо событии. Толкователям сказали, что всё это катрены Нострадамуса, и попросили найти каждому лучшее историческое событие. Двое слепых оценщиков ставили баллы за соответствие, причём ещё до чтения доводов, чтобы красноречие не просочилось в оценку, затем за единственность, указывает ли стих именно на это событие, и за убедительность.
Подлинные катрены получили за соответствие четыре и шестьдесят пять сотых, склеенные четыре и шестьдесят одну, сочинённые четыре и шестьдесят. Четыре сотых балла по десятибалльной шкале отделяли стихи, напечатанные в Лионе, от работы ножниц. Одна склейка соединила строки о доме с привидениями, где после снов выкапывают кости, со строками о даме, поглощённой пламенем, и вышли Севилья, невинные, посланные в огонь, и кости, вырытые из земли. Толкователь пошёл прямо к аутодафе 1559 года, когда инквизиция сжигала живых и выкапывала и сжигала умерших в её тюрьмах. Здесь шутки кончаются. Склейка получила семь с половиной, высший балл опыта, наравне с подлинным знаменитым катреном о письмах в шкатулке королевы, и ничто в их баллах не позволило бы сказать, который из двух написал Нострадамус. Три слова, вытянутые по жребию, нашли одну из самых жестоких страниц Революции, потопления в Луаре.
А затем обнаружилось то, что превратило курьёз в довод. Толкователи узнали тринадцать подлинных катренов из сорока, даже после того, как знаменитые были убраны, потому что четыре века комментариев мало что оставили нетронутым. Эти тринадцать получили больше пяти баллов. Остальные двадцать семь, встреченные впервые и без традиции, на которую можно опереться, получили меньше, чем склейки ножницами, и меньше, чем стихи из трёх случайных слов. Оставшись наедине с собственными словами, без комментаторов за плечом, провидец получил ту же раздачу, что и подделыватели. Всё преимущество подлинного текста над подделками дали стихи, которые толкователи уже знали, а знали они их от комментаторов, а не из стихов.
Второй опыт зашёл с другого конца: стихи честные, события поддельные. Чума 1694 года в Гренобле, которую Нострадамус будто бы увидел, назвав город и пообещав, что не останется и трети жителей, придумана автором. Тридцать выдумок смешали с тридцатью настоящими событиями, и толкователи искали для каждого лучший стих по всей книге. Настоящие события выиграли явно, на два балла. Но автор нашёл изъян в собственной постановке: выдумки описывались множеством признаков, а настоящие события одной фразой, и планка для выдумки стояла гораздо выше. Он повторил опыт с одинаковыми описаниями и с настоящими событиями, на которые не претендовал ни один комментатор. Разрыв сократился вдвое и остался, но по единственности различие между настоящим и выдуманным перестало отличаться от случайности. Лучший стих для настоящего события указывал на него ничуть не определённее, чем лучший стих для события, которого никогда не было. Выдуманная чума в Палермо 1850 года нашла катрен, где названы Неаполь, Палермо и вся Сицилия, опустошённые варварской рукой, голод, чума и война. Историк Сицилии мог бы заметить, что такой чумы не было, и был бы прав, а стиху было бы всё равно. Оставшийся балл Кригер объясняет не предвидением, а тем, что у настоящего события есть архив: даты, улицы, церкви, хронисты, и каждая подробность — крючок, за который может зацепиться строка. Перебор с большим числом крючков даёт лучший улов, по той же арифметике, по которой высокий человек чаще бьётся головой о низкую балку. Никто не делает вывода, что балка его ждала.
Третий опыт отнял последнюю свободу, свободу выбора. Программа скрепляла наугад событие и катрен, а адвокат должен был написать самый убедительный комментарий, пользуясь любым инструментом традиции. Для сравнения тот же адвокат так же расписал десять знаменитых толкований. Автор ожидал, что адвокат победит, что красноречие и есть главный двигатель традиции. Изобретательнейший комментарий опыта достался выдуманному губернатору Бреста, изгнанному в 1944 году из-за поддельного письма во время хлебного бунта, и вытянутому наугад катрену о погребённом, выходящем из могилы, о сильном с моста в цепях, об отравлении икрой усача и о великом лотарингце. Погребённое — это письмо, вырытое из архивной могилы. Сильный с моста — губернатор города со знаменитым разводным мостом. Отравленная икра — скудная пища, отсюда хлебный бунт. Великий лотарингец — Лотарингский крест «Свободной Франции», а маркиз дю Пон без одной буквы оказывается маки, Сопротивлением. Каждая строка объяснена, текст изменён ровно на одну букву, и автор признаётся, что восхищается этим до сих пор. Оценщики дали полбалла за соответствие и один балл за убедительность, и этот балл был потолком для всех случайных пар.
В среднем случайные пары получили меньше полубалла за соответствие, знаменитые около шести. Адвокат при этом трудился над случайными парами больше, тратя на каждую почти пять инструментов против четырёх на знаменитые. Ожидание автора провалилось целиком. Анаграммы и поправки — не универсальный растворитель: они действуют лишь на материал, который уже лежит близко к событию, и не могут перетащить стих через всю историю на встречу, рядом с которой он никогда не был. Кригер находит этот результат утешительным насчёт здравого смысла внимательного читателя и немного смиряющим насчёт собственного. Оценщиков, в отличие от него, Лотарингский крест не впечатлил. А когда наугад скрепляли и настоящие, и выдуманные события, разницы между ними не оказалось вовсе: без свободы выбора стиха реальность события ничего не значила. Из тридцати жребиев выпал один выигрышный билет: осада Севастополя получила катрен о битве великой лёгкой конницы, о посрамлённом полумесяце и о красных безднах в глубоком рву, и стих лёг на атаку лёгкой бригады и ров Редана. Так рождаются попадания: тяните достаточно случайных пар, и время от времени из колоды выпадет пара тузов. Традиция, запоминающая каждую такую встречу и забывающая тысячи промахов, через четыре века владеет прекрасной коллекцией тузов. Двигатель нострадамовских исполнений — не искусство адвоката и не реальность события, а сам поиск по сотням слабых совпадений, обилие знаний о настоящих событиях и память, хранящая успехи.
Родня Нострадамуса
Прежде чем спросить Дельфы о будущем, лидийский царь Крез устроил оракулам экзамен: в назначенный день он сварил черепаху с ягнёнком в медном котле под медной крышкой, выбрав то, чего никто в здравом уме не угадает, и разослал гонцов спросить, что он сейчас делает. Это, замечает автор, возможно, объясняет, почему черепаху с ягнёнком никто так и не предложил в национальные блюда Лидии. Современный комитет по этике спросил бы про черепаху и больше ни к чему бы не придрался. По Геродоту, Дельфы выдержали, а среди тех, о чьих ответах никто не рассказывает, оказался и оракул Бранхидов. Оба источника медного сиденья Нострадамуса сдавали один экзамен, и святилище, одолжившее ему жезл и воду, не оставило записи, что сказало хоть что-нибудь стоящее. Так обычно и выглядит запись о провале, когда провал принадлежит уважаемому учреждению.
Потом Крез отправил дары невиданного масштаба и задал настоящий вопрос, идти ли ему на персов, и услышал: если пойдёт, разрушит великое царство. До ответа у царя было два исхода, победа или поражение, и после ответа их осталось два, и фраза подходит к обоим. Это монета с одинаковыми сторонами, и она даёт меньше, чем честная монета. Крез пошёл, проиграл и оказался на костре, а когда потом спросил Дельфы, в обычае ли богов неблагодарность, получил ответ, который Кригер называет древнейшим образцом защиты толкователя: виноват предок в пятом колене, бог отсрочил падение на три года и спас от огня, а главное, следовало переспросить, какое царство имелось в виду. Всё это добавлено после события тем же учреждением, что дало ответ. Американский антиковед Фонтенроуз, собрав все дельфийские ответы, показал, что проверяемые по современным свидетельствам почти сплошь просты и касаются обрядов, а знаменитые двусмысленности скопились в рассказах, дальше всего отстоящих от свидетелей. Двойное лезвие точили потом, поколениями, люди, знавшие, чем кончилась война. Сказание о двух царствах само есть комментарий. Нострадамус потянулся к традиции, которая уже закончила строить машину, и добавил только масштаб: Дельфам нужен был один ответ на царя, а он написал девятьсот сорок два ответа без царя и предоставил векам приносить вопросы.
Дальняя родня — газетный гороскоп. В 1930 году ассистент знаменитого лондонского астролога Ричард Нейлор составил для газеты гороскоп новорождённой принцессы Маргарет и пообещал события огромной важности для королевской семьи около её седьмого года. Когда король отрёкся в конце 1936 года, читатели засчитали попадание, сдвинув дату на несколько недель. За любые несколько лет британская королевская семья надёжно производит хотя бы одно событие огромной важности. Для этого она и существует. Потом Нейлор изобрёл колонку по двенадцати знакам солнца, и теперь каждый её абзац обращается примерно к семистам миллионам людей сразу и сообщает им, что вторник — хороший день, чтобы уладить недоразумение с коллегой. Нострадамусу понадобилось четыре строки, чтобы обратиться ко всей истории, Нейлор обращается к двенадцатой части человечества тремя фразами каждую неделю. У колонки есть дата, но дата лишь половина прогноза, а другая половина — событие, достаточно редкое, чтобы удивить. «Разговор принесёт неожиданную новость» — это прогноз погоды, предсказывающий воздух. А когда астрологи, выдвинутые собственной организацией и сами одобрившие условия, проходили честную слепую проверку натальных карт, они угадывали не лучше случая. Они были смелыми, говорит автор, и они проиграли.
Самым честным пророком книги оказывается Книга перемен. Пятьдесят стеблей тысячелистника, один откладывается и больше не участвует, остальные делятся наугад и пересчитываются, пока не выстроится одна из шестидесяти четырёх гексаграмм. Ицзин показывает то, что комментаторы Нострадамуса четыре века прятали: случайный шаг. Шесть черт — шесть ответов да или нет, и все они приходят от стеблей, а не от мира. И всё же люди всю жизнь советуются с этой книгой, потому что спрашивают у неё не о дате события, а о том, подходит ли часу терпение или смелость, и случайная страница мудрых советов может повернуть внимание туда, куда вы не смотрели, как замечание незнакомца в поезде. Никто не обвиняет незнакомца в предвидении. И здесь автор говорит осторожно и твёрдо: его протокол измеряет только притязание на датированное предвидение. Утешают ли псалмы, верно ли Евангелие о любви, мудр ли совет Ицзина о терпении — ни одно из этих утверждений не о дате события, и опыты их не касаются. Протокол может показать, что катрены несут около трёх бит о будущем, но не может показать, что это плохие стихи или что их автор был неискренен. Измеряйте то, что утверждается. Остальное оставьте тем, кто читает по другим причинам, а таких большинство.
А потом приходят пророчества, заслужившие своё имя. Эдмонд Галлей по законам Ньютона узнал в кометах 1531, 1607 и 1682 годов один и тот же объект и предсказал его возвращение в 1758 году, зная, что не доживёт. Он назвал год и редкое событие, которое ни с чем не спутаешь, и подставил себя полностью: пройди два года без кометы, его утверждение было бы мёртво, и никто не спас бы его, прочитав комету как метафору революции. Под Рождество 1758 года саксонский крестьянин увидел в телескоп слабое пятнышко света. Галлей оставил читателю только одно — терпение. Урбен Леверье по капризам Урана вычислил место неизвестной планеты и написал в Берлин, куда смотреть, и той же ночью молодой помощник наблюдателя, сравнив небо с картой, воскликнул:
— Этой звезды нет на карте!
Это был Нептун, меньше чем в градусе от предсказанного места. Письмо в Берлин — точная противоположность катрену: в нём место, событие, отправлено оно до того, как кто-либо знал ответ, незнакомцу, у которого не было причин для снисхождения, и наблюдение могло вернуться пустым. А потом тот же Леверье тем же методом объявил планету Вулкан внутри орбиты Меркурия, её полвека искали во время затмений, пока теория относительности Эйнштейна не объяснила движение Меркурия без всякой лишней планеты. Тот же человек, тот же метод, та же готовность сказать где и когда: одна планета найдена, другой никогда не было. Оба предсказания можно было проверить, и потому мы знаем, какое было каким. Психолог Филип Тетлок, собрав десятки тысяч проверяемых прогнозов экспертов, обнаружил, что в среднем они лишь чуть лучше случая, но нашёл и обыкновенных людей, чьи оценки оставались хорошими год за годом. Провидцами они не были. Они просто соглашались назвать вероятность к сроку по вопросу, который будет решён, и позволить правилу их судить. Это согласие и есть вся разница между прогнозистом и пророком.
Кто сидел на медной скамье
Книга, столько глав требовавшая от пророков показать проваленные предсказания, обязана оказать ту же любезность от лица автора, и Кригер её оказывает. Он шёл в опыты с двумя твёрдыми ожиданиями: что умелый адвокат сделает убедительной почти любую пару и что выдуманные события подойдут к катренам не хуже настоящих. Оба прогноза были высказаны, оба оказались неверны. Он дважды прочёл результаты и пошёл на долгую прогулку, потому что предпочитал ошибаться на свежем воздухе. А потом сделал то, что делал каждый толкователь его книги: посмотрел на результаты и объяснил их крючками реальности. Хорошее объяснение, но сложившееся после того, как цифры были известны, у того же учреждения, что сделало ошибочный прогноз. Пифия перед царём в цепях обнаружила, что царь её неверно понял. Автор перед своими баллами обнаружил, что у реальности больше крючков. Ни он, ни пифия не говорили этого заранее. Метод приходится обратить на его создателя, и он даёт развилку: либо объяснение что-то запрещает, либо оно объяснило бы любой исход, и тогда это катрен, первый стих собственной традиции комментариев. К счастью, объяснение кое-что запрещает: если преимущество настоящих событий создаёт поиск, то без поиска оно должно исчезнуть, и в опыте со случайными парами оно действительно исчезло, хотя могло и не исчезнуть. А оставшийся балл при одинаковых описаниях автор честно держит как гипотезу для следующего опыта, а не как вывод. Пока никто его не проверил, разрыв остаётся записанным как разрыв.
И теперь медное сиденье. В Дидимах прорицательница не давала ответа, её слова объявлял пророк, а император Адриан, заняв эту должность, на сиденье не садился. В своём стихе Нострадамус взял сиденье и опустил пророка. Он описал сцену, записал, что сказал голос, и в 1566 году навсегда вышел из комнаты, никого не назначив объявлять, что всё это значит. Должность осталась вакантной. Подумайте, кто за четыреста семьдесят лет на самом деле разыгрывал эту сцену. Кто сидит ночью один с книгой? Кто держит жезл, указку, скользящую по указателю комментариев? Кто окунает стих в воду, в весь поток записанной истории, пока что-нибудь к нему не пристанет? И кто чувствует, как поднимается маленькое пламя, когда строка о льве в золотой клетке вдруг вспыхивает королевским глазом и турниром? Опыты отвечают ясно. Пламя горело так же высоко для стихов из трёх случайных слов, как для подлинных, и выше для поддельной туринской чумы, чем для среднего стиха Нострадамуса, а для подлинных стихов, которых никто не узнал, ниже, чем для подделок. Пламя питается тем, что сидящий уже несёт в голове. Сквозь медь ничего не поднимается.
Сиденье было заимствовано, и Нострадамус одолжил его дальше. На нём сидит читатель, и сидит с 1555 года: Шавиньи с записной книжкой, Гаренсьер в Лондоне, комментаторы Революции, пропагандистское ведомство в 1940 году, испуганный читатель в Токио, студент, чей пустой стих вдруг облетел весь интернет. Каждый исполнял обе должности Дидим сразу, и сидение, и объявление, а потом отдавал всю заслугу давно умершему аптекарю. Каждый чувствовал, как божественное садится рядом, и каждый был прав, что в комнате происходит нечто необычайное. Это была человеческая способность найти смысл почти в чём угодно, работающая в полную силу над текстом, построенным так, чтобы давать ей почти ничего.
Ничто из этого, говорит автор, не уменьшило его нежности к Мишелю де Нострдаму. Он входил в чумные города, когда другие из них выходили, писал рецепты, которые можно проверить на любой кухне, похоронил жену и детей и начал сначала, каждый год выпускал новый прогноз и сносил брань соперников за несбывшиеся. Свою бессмертную книгу он составил, как умелый аптекарь составляет лекарство: история от Ливия и из книг знамений, оракул от Ямвлиха, рифмы от поэтов своего времени, всё смешано, взвешено и поставлено в будущее время. Он сказал сыну, что сделал стихи тёмными нарочно, и показал нам в первом катрене, как поставлена сцена. Всё остальное мы сделали сами и приписали ему. Это было щедро с нашей стороны. Но это была наша работа, и он, вероятно, первым бы это признал, если бы кто-нибудь спросил его в датированном письме.
Книга кончается не приговором, а подарком: вопросами, которые разобрали машину Нострадамуса и годятся для любого прогноза, от утреннего гороскопа до уверенного человека в хорошем костюме, обещающего сегодня вечером по телевизору расплату рынкам или правительству. Он, может быть, прав, и книга ничего против него не имеет. Но спросите его, к какому сроку мы узнаем, и если в ответ звучит «скоро» или «рано или поздно», перед вами пустое место вместо года. Вежливо спросите, в каком году он признал бы ошибку: если назовёт, запишите, а если скажет, что вопрос не понимает его мысли, значит, вы его мысль поняли. Прикиньте, сколько исходов он принял бы за исполнение, ведь прогноз стоит ровно того, что он вычёркивает. Подумайте, сколько других прорицателей подошли бы к случившемуся, и попросите остальную часть послужного списка, потому что человек, предсказавший девять из последних двух рецессий, предскажет и следующую. Проверьте, кто связал слова с событием, сам автор до него или поклонник после: в этом вся разница между письмом Леверье и комментарием Шавиньи. Напишите подделку в том же стиле и посмотрите, не подойдёт ли она к миру так же хорошо, как подошёл к истории стих из трёх случайных слов. И придумайте событие, которого не было: схема, которая вмещает небывшее так же удобно, как бывшее, предсказывает не мир, а описывает саму себя.
Туманный прогноз распространён не от глупости. Тот, кто называет дату и редкое событие, иногда будет публично неправ, и соперники запомнят его промахи, а тот, кто обещает турбулентность, не ошибётся никогда, и когда турбулентность придёт, ролик с его словами будет ходить годами. Редакторам нужна уверенность, публике драма, и никто не ведёт книгу учёта. В таких условиях катрен — выигрышная стратегия, и Нострадамус нашёл её лет за четыреста до кабельных новостных каналов. Вопросы не меняют прогнозиста. Они меняют рынок, на котором он торгует, по одному читателю за раз. Если достаточно многие начнут спрашивать дату, люди в телевизоре начнут её называть. Это тем важнее для самых больших пророчеств нашего времени, пророчеств о конце мира, о мыслящих машинах, которые перевернут цивилизацию, о падении великих империй. Пророчество стоит ровно столько, сколько его дата и список исключённых исходов. Если пророк искренен, он будет благодарен за вопрос, потому что только прогноз, который может провалиться, может и подтвердиться. Если не благодарен, обратите на это внимание.
Эти вопросы не велят перестать читать пророчества. Борис Кригер провёл долгое время с девятьюстами сорока двумя катренами и не жалеет ни часа. Вопросы лишь показывают, сколько из найденного в них вы принесли с собой. Аптекарь из Салона оказывается в конце милым сотрапезником именно потому, как мало он утверждал собственным голосом. Никто в этой книге не знал лучше него, чего стоит назвать дату: он называл месяц и сезон в альманахах каждый год до самой смерти, и над ним смеялись в печати всякий раз, когда месяц приходил, а сезон не оправдывал ожиданий. Если бы он мог подсесть к концу стола, думает автор, он взял бы карандаш, повертел его в пальцах и сам попросил бы назвать дату.
В предисловии к сыну он сказал, что его стихи простираются до 3797 года. Это дата, и он назвал её охотно. Это также единственный срок, который гарантирует, что никого из нас не будет рядом, чтобы спросить с него. А пока поздно, дом затих, на столе горит маленькая лампа, и «Пророчества» раскрыты на первой странице. Всякий, кто читает их сейчас, сидит ночью в тайном кабинете, один, и маленькое пламя поднимается из одиночества. Стоит лишь опустить взгляд и посмотреть, на чём ты сидишь.
Борис Кригер будет рад диалогу с читателями. Контакты автора, текстовые варианты книг и библиография находятся на сайте борискригер.ком.