Миры барона Мюнхгаузена

Обзор книги Бориса Кригера
Вместо предисловия
Эта аудиокнига основана на англоязычной книге Бориса Кригера «The Worlds of Baron Munchausen», то есть «Миры барона Мюнхгаузена». Перед вами не перевод, а самостоятельный литературный обзор. Мы пройдём вслед за автором по главным его мыслям, доводам и выводам, рассказывая обо всём своими словами и гораздо короче. Тем, кто захочет услышать самого Кригера, со всеми его историями, отступлениями и шутками, стоит обратиться к оригиналу.
Начинается книга с неожиданного места, с лондонской больницы. В тысяча девятьсот пятьдесят первом году врач Ричард Ашер описал пациентов, которые поступали в больницы с драматическими симптомами и убедительными историями, соглашались на ненужные операции, исчезали и появлялись в другой больнице с новой историей. Явлению требовалось имя, и Ашер взял его у человека, умершего за полтора века до того и, насколько известно, ни разу не лежавшего в больнице. Так появился синдром Мюнхгаузена. Англоязычный читатель, замечает автор, чаще всего встречает это имя именно так, или в фильме Терри Гиллиама. Программисты встречают барона каждое утро, загружая компьютер, потому что английское слово «загрузка» происходит от идиомы о человеке, вытягивающем себя за ремешки сапог. Философы знают трилемму Мюнхгаузена, дети знают усатого господина в треуголке и коня без задней половины. И почти никто не скажет, кем он был на самом деле.
Был он немцем, Иеронимом Карлом Фридрихом фон Мюнхгаузеном, родившимся в тысяча семьсот двадцатом году. Служил пажом, кавалерийским офицером в Российской империи, воевал с турками, женился, вернулся в родовое имение и прожил долгую жизнь сельского помещика с одним редким даром. После обеда, когда стол убран, а вино налито, он рассказывал истории, чудовищно неправдоподобные и рассказанные с совершенно невозмутимым лицом. Гости прекрасно понимали, что слышат. Никто не думал, что его обманывают. Все думали, что их развлекает мастер. Потом истории ушли из дома без хозяина. Их напечатали чужие люди, без подписи и без спроса, и почтенный господин с берегов Везера за несколько лет превратился в образцового лжеца Европы.
Отсюда главная мысль книги: баронов было два. Один был человеком. Другого собрали из бумаги, из застольных рассказов первого, и этот второй летал на Луну. Бумажный барон победил. Это первая история книги, и под шутками она печальна. Вторая история о тех, кто писал: ни один из них не пытался изобразить настоящего Мюнхгаузена, каждый строил своего барона для своих целей. Третья история дала книге название. Это история чудес.
Обычно небылицу ловят на лжи: конь не может пить без задней половины, на ядре не летают, за волосы себя из болота не вытащишь, в чём легко убедиться в собственной ванне. Каждое такое опровержение верно и почти ничего не стоит, потому что сообщает нам то, во что мы и так верили. Есть другой способ: поверить небылице на слово. Допустим, конь действительно пил, будучи разрублен пополам. Каким должен быть мир, чтобы это стало обычным делом? Какие законы пришлось бы отменить, а какие можно оставить? Ответы оказываются определёнными, часто удивительно скромными, а иногда ошеломляющими. И мир, где чудо становится законом, раз за разом находится на нашей же планете, только в другом масштабе или в другом теле.
Самый древний образ такого шага в сторону связан у Кригера с царём и мечом. К Соломону пришли две женщины, и каждая называла своим одного и того же живого младенца. Свидетелей не было. Соломон предложил чудовищное: разрубить ребёнка и отдать каждой половину. Это сработало, потому что было не приговором, а пробой: невозможное кладут на стол, чтобы посмотреть, как поведёт себя перед ним правда. Коня барона перерубила падающая решётка ворот, Соломон предложил рассечь младенца, и, насколько знает автор, эти истории никогда не рассказывали рядом, хотя они принадлежат друг другу. Обе кончаются тем, что половины снова становятся целым. Коновал сшил коня молодыми лавровыми побегами, побеги пустили корни, и до конца кампании всадник ехал в тени лавровой беседки, выросшей прямо из седла. Эту беседку, награду за то, что половину, оставшуюся на лугу, не бросили, автор просит пронести через всю книгу.
И ещё о тоне. Барона в этой книге не высмеивают, его и так высмеивали двести сорок лет люди, никогда его не видевшие. Здесь высмеивают комитеты, учреждения и профессиональных разоблачителей, превративших самый дешёвый поступок интеллектуальной жизни в доходное ремесло. Странное заслуживает того, чтобы его выслушали. В этом весь тезис книги, остальное доказательства.
Господин за столом в Боденвердере
Боденвердер стоит на излучине Везера: фахверковые дома, церковь, мост и рыночная площадь, которая в базарный день наполняется, а потом пустеет почти со слышимым вздохом. В самом большом доме, веками принадлежавшем Мюнхгаузенам, теперь ратуша, и это позабавило бы его знаменитого владельца: где когда-то звучала лучшая ложь Германии, теперь выдают разрешения на строительство и принимают жалобы на парковку. Хозяин вернулся сюда в тридцать лет, после долгой службы за границей, с женой из прибалтийских немцев, чином ротмистра и неиссякаемым запасом историй. С Якобиной фон Дунтен он прожил сорок шесть лет, судя по всему, счастливо. Детей у них не было. Был обеденный стол.
За этим столом, говорит Кригер, и родился барон, причём выдумал его не писатель, а хозяин дома. Представим вечер шестидесятых годов восемнадцатого века: соседи, проезжий офицер, учёный гость из соседнего Гёттингена. Вино обошло стол не раз, раскурены трубки, кто-то вспоминает охоту или прошлую зиму. И хозяин, весь вечер говоривший вполне разумно, начинает. О немыслимом он рассказывал так же спокойно, как о ценах на овёс, не подмигивал, не повышал голоса, добавлял подробность за подробностью, каждая скромна и разумна, пока гости не обнаруживали, что шаг за шагом дошли за ним до русской зимы, где почтовый рожок играл сам собою. Комизм рождался из несоответствия содержания и подачи. Это был юмор с каменным лицом задолго до того, как у него появилось название.
Гости не обманывались, и для книги это важнее всего. Они не верили и не не верили: они входили в рамку, внутри которой вопрос о вере не возникал, наслаждались, а когда трубка остывала, выходили обратно. Это двойное движение, туда и обратно, тоньше и доверчивости, и разоблачительства, и вся книга доказывает, что оно заслуживает большего уважения. Поэтому барон и не был лжецом. Лжец хочет, чтобы ему поверили. Если бы гость всерьёз спросил, как высоко же летело ядро, представление было бы не завершено, а погублено. Барон хотел восхищённого, чуть возмущённого смеха людей, которые знают, что он сочиняет, и не видят швов. Ложь была общей вещью, построенной на столе между хозяином и гостем. Мошенник и романист оба говорят то, чего не было, но только один из них пытается забрать ваши деньги.
Истории эти были почти целиком об охоте, лошадях и войне, и сказками они не были. Сказка начинается с того, что обычные правила отменены. Истории барона начинались внутри обычных правил, честно следовали им большую часть пути, а потом нарушали ровно одно, сохраняя все прочие. Этот приём станет ключом ко второй половине книги. И ещё одна тихая подробность: рассказчик переживает каждую из своих историй. Мёртвый рассказчик рассказывать не может, но, повторённое десятки раз, это создаёт впечатление сверхъестественной удачи, иллюзию, которую любой выживший рассказчик производит автоматически. Никто не рассказывает о том случае, когда он не выбрался.
Паж, уехавший на восток
В арифметике немецкого поместного дворянства третий сын был проблемой на ногах: имение наследовал старший, второго пристраивали в церковь или на службу, третьего отправляли в мир искать принца. Иероним был третьим. Отец умер, когда мальчику было четыре года, а при брауншвейгском дворе он служил пажом, то есть получал образование в искусстве наблюдать за сильными мира сего с близкого расстояния, лучшее образование для будущего рассказчика историй о сильных мира сего. Младшего брауншвейгского принца Антона Ульриха женили на Анне Леопольдовне, наследнице российского престола, и летом тысяча семьсот тридцать седьмого года он участвовал в штурме турецкой крепости Очаков. Двое его пажей были смертельно ранены, и на одно из освободившихся мест прислали семнадцатилетнего юношу из Боденвердера. Мальчик уехал на восток потому, что погибли два других мальчика. Неистово жизнерадостная легенда начинается с вакансии, открытой осадой.
Россия бумажного барона окажется сказочной страной снега и медведей. Россия настоящего пажа была работодателем: империя со времён Петра нанимала немецких офицеров тысячами, и молодой немец ехал туда по тем же причинам, по каким молодые шотландцы шли в Ост-Индскую компанию. Первая кампания в степи научила его тому, что главный противник армии не турки, а жара, жажда и болезни. Ветеран такой войны возвращается с двумя видами памяти. Одна полна скуки, грязи, хвори и страха, и её никто не хочет слушать за ужином. Другая полна зрелищ. Истории барона сделаны целиком из второй, и это не нечестность, а редактура, которой занимался каждый ветеран в истории. Красноречивы и пропуски: на войне барона нет погибших пажей, дизентерии и чумы, а конь, перерубленный воротами, не умирает, а пьёт, его сшивают, и из него вырастает лавр. Самое страшное, что может случиться с кавалеристом, превращено в историю о коне, которого не убить даже пополам. Психолог нашёл бы что сказать по этому поводу. Солдат просто кивнул бы.
То же с ядром. В конце полёта чугунные шары замедлялись, и человек с хорошими глазами мог проследить их взглядом, а у всякого офицера в осадной линии мелькала мальчишеская мысль: каково было бы на нём прокатиться? Учёные считают, что эпизод придумал поэт, переводивший книгу. Если так, у поэта был солдатский глаз. Выдумка в езде, а не в ядре.
Потом был кирасирский полк в Риге, старом ганзейском городе, где немцу было почти как дома, и чин лейтенанта в ту пору, когда его принц был мужем регентши всей империи. Но в одну декабрьскую ночь тысяча семьсот сорок первого года переворот возвёл на трон другую принцессу, брауншвейгское семейство отправилось в ссылку, и все карьеры, привязанные к нему, остановились. Следующего повышения пришлось ждать девять лет. Настоящий Мюнхгаузен не был блестящим удачником. Это был способный офицер, чей покровитель пал и кто провёл лучшее десятилетие молодости в провинциальном гарнизоне, глядя, как его обходят люди с лучшими связями. Многие на его месте ожесточаются. Этот стал рассказчиком. Когда жизнь отказывается тебя повышать, вечером всегда можно повысить себя самому. Есть и эпизод, который выглядит слишком хорошим, чтобы быть правдой, хотя прекрасно задокументирован: в тысяча семьсот сорок четвёртом году караулом у рижского дома, где остановилась четырнадцатилетняя принцесса, будущая Екатерина Великая, командовал лейтенант Мюнхгаузен. Человек, которого потом обвиняли в том, что он всё выдумывает, действительно стоял на страже будущей императрицы, и никто не может уличить его в преувеличении, потому что он, насколько известно, этого даже не рассказывал. Историям ядра милее принцесс.
В том же году он женился и несколько лет прожил в лифляндской усадьбе жены, среди лесов, волков и долгих белых зим. Прибалтийское дворянство, отрезанное от мира на месяцы, развлекало себя само, и хорошая охотничья ложь ценилась как светское достоинство. Молодой лейтенант не изобрёл искусство, которым прославится. Он прошёл в нём выучку у мастеров, чьи имена потеряны. Если у историй барона есть место рождения, то это освещённая свечами комната в Лифляндии, снег у окон и господин, с величайшей серьёзностью объясняющий, как поймал целую связку уток на один кусочек сала. В тысяча семьсот пятидесятом году он стал ротмистром, уехал домой и больше не вернулся. Империя с изящным бюрократическим терпением со временем заметила его отсутствие и вычеркнула из списков, а он до конца жизни подписывался ротмистром русской службы, и это было маленькое тщеславие и совершенно точная правда.
Лжец, который не лгал
Сорок лет он был тем, кем его видели соседи: помещиком хорошего рода и умеренного достатка, платившим долги и исполнявшим обязанности. Для Кригера это самый важный и самый недооценённый факт. Человек, чьё имя стало синонимом ненадёжности, во всех задокументированных практических делах был совершенно надёжен. Зато в эти десятилетия, которые биографы проходят одним абзацем, его искусство дошло до совершенства. Одно свидетельство переворачивает всю легенду: говорят, барон пускал свои рассказы против хвастунов, против путешественника, привёзшего домой чудеса, против человека, не способного пропустить чужую историю, не перещеголяв её. Против такого гостя хозяин спокойно выставлял историю настолько более немыслимую, что стол понимал намёк без единого слова упрёка. Если это верно, барон был не лжецом, влюблённым в чудесное, а сатириком тех, кто влюблён в него чрезмерно. Где-то между столом и печатным станком эта стратегия забылась, и сатирик лжецов стал их покровителем.
В этом и глубочайшее различие между бароном и пациентами, названными его именем. Человек, изображающий болезнь в одной больнице за другой, пойман собственной выдумкой и не может выйти из неё. Барон выходил каждый вечер, когда остывала трубка, ложился спать в настоящем мире и в нём же управлял имением. Его невозможные миры были комнатами, куда он входил и откуда выходил по своей воле. Способность полностью войти в рамку и чисто выйти из неё не слабость ума, а одно из высших его достижений.
В год смерти барона Кант опубликовал статью о том, что нельзя солгать даже убийце, спрашивающему, где прячется твой друг. Трудно найти лучшие книжные подпорки для восемнадцатого века: в Кёнигсберге философ, который не солжёт убийце, на Везере господин, рассказывающий величайшую ложь Европы и не причинивший никому вреда. Разница не в том, что один честен, а другой нет. Кант думал об утверждениях, барон устраивал представления, а моральная философия лжи всегда плохо их различала. Блаженный Августин справлялся лучше: тот, кто говорит неправду в шутку, не лжёт, потому что не хочет, чтобы ему поверили. Ложь сажает в чужой ум ложное убеждение, шутка приглашает играть. Гарри Франкфурт отделил лжеца, который прячет истину, от болтуна, которому на неё наплевать, но барон не попадает ни в одну категорию. Он заботился об истине страстно, потому что всё его искусство на ней держалось: история честно следовала правилам знакомого мира до решающего мига и лишь тогда чисто ломала одно из них. Рассказчику, которому истина безразлична, это не под силу, он сломал бы всё сразу. Барону истина была нужна, как канатоходцу земля. Его искусство было точным измерением расстояния между ними.
Древняя комедия знала хвастливого воина Плавта, над которым публика смеётся, потому что он верит своим похвальбам. Барон перевернул эту фигуру: настоящий солдат, не веривший ни слову своего хвастовства, он играл хвастливого воина, как актёр играет роль, чтобы показать хвастунам, как они выглядят. И одна из самых жестоких ироний всей истории в том, что печатные книги снова превратили его в ту фигуру, которую он высмеивал.
Всё это держится на договоре: все знают, что история не отчёт, все соглашаются на время рассказа считать её отчётом, и никто потом не будет по ней действовать. Внутри договора самая возмутительная неправда не ложь. Вне его ложью может оказаться самая мелкая. Печать этот договор разорвала. Шутка стала утверждением, утверждение ложью, а ложь прикрепили к имени живого человека. Кант осудил бы книгу, но барона ему пришлось бы оправдать. И ещё одно различие, на котором стоит вся вторая половина книги. Ложь паразитирует на доверии. Истории барона паразитировали на знании слушателя о том, как устроен мир: гостю, ничего не понимающему в лошадях, полконя не смешно. Каждая такая история изгибает понимание мира в одной точке, и удовольствие в том, чтобы почувствовать изгиб. Это маленький эксперимент: изменить одно и попросить ум слушателя проследить последствия. Такую же форму имеет всякий хороший мысленный эксперимент в истории науки, и большинство из них смешнее, чем кажутся.
Анекдоты без хозяина и учёный беглец
В тысяча семьсот восемьдесят первом году берлинский сборник анекдотов для весёлых людей напечатал шестнадцать коротких историй с вводной фразой: живёт, мол, весьма остроумный господин фон М-х-з-н, который завёл особый род историй, названных его именем, хотя не все они, возможно, принадлежат ему. С этой фразы барон и ушёл из дома. И фраза эта, говорит Кригер, честнее всего, что будет напечатано о нём в следующие сто лет, потому что составитель знал, что публикует смесь. Какие истории были его, никто не знает, но вопрос немного неправильный, как вопрос о том, какие шутки великий комик выдумал сам. Устный рассказчик наследует репертуар, а искусство его в выборе, ритме и подаче. Так гомеровские певцы работали с героическими формулами, джазмены работают со стандартами, а барон работал с охотничьими байками. Главное же произошло с именем. До того история Мюнхгаузена была историей, которую рассказал Мюнхгаузен. Теперь она стала родом историй, и рассказывать её мог кто угодно. Когда имя становится категорией, человек за ним становится необязательным.
Составителем был, по всей видимости, Рудольф Эрих Распе, и тут книга рассказывает историю почти невероятную. Распе был настоящим учёным: издал неопубликованные рукописи Лейбница, писал о вулканическом происхождении гор, по костям вымерших слоноподобных животных из Сибири и Америки заключил, что климат Земли когда-то был иным, и был прав. Он был членом Лондонского королевского общества и хранителем коллекций ландграфа Гессен-Кассельского, и весной тысяча семьсот семьдесят пятого года бежал из Касселя, потому что продал часть вверенных ему драгоценностей, чтобы заплатить долги. Самого знаменитого лжеца литературы представил миру человек, совершивший настоящий подлог. В Англии, нуждаясь в деньгах, он переписал анекдоты по-английски, дал им рамку, и в конце тысяча семьсот восемьдесят пятого года в Оксфорде вышла шиллинговая книжечка без имени автора. Рамка была ключом ко всему, что Распе понял: барон, говорилось в предисловии, рассказывал эти истории, чтобы урезонить хвастунов. Истории были лекарством от тщеславия. Очень немногие читатели потрудились прочесть предисловие, а Распе не остался со своим созданием достаточно долго, чтобы его защитить. Он умер от лихорадки в Ирландии, у озёр Килларни, и лежит в безымянной могиле, а его авторство открылось публике лишь через тридцать лет. Вся учёная жизнь Распе прошла на границе подлинного и сомнительного: рукописи, геммы, подозрительные древние поэмы. В бароне он нашёл человека, который решил эту задачу, отказавшись от неё. Поддельная гемма пытается сойти за настоящую. История Мюнхгаузена сразу объявляет, что она не настоящая, и её честность именно в её невозможности.
Бюргер и барон, который продолжал расти
Готфрид Август Бюргер прославился балладой «Ленора», где мёртвый жених увозит невесту на коне сквозь ночь, мимо виселиц и кладбищ, к могиле. Через тринадцать лет тот же поэт выпустил немецкое переложение английского Мюнхгаузена с фальшивым лондонским выходным адресом, потому что барон был жив, здоров и жил километрах в шестидесяти. Обе вещи о скачках, которые должны быть невозможны, и Бюргер понимал лучше всех в своём поколении, что одна машинерия даёт и дрожь, и улыбку, а разница в тоне. Он вернул истории в немецкий язык и пейзаж, написал их так живо, что читатели слышали барона за его собственным столом, и добавил свои сюжеты, вероятно и полёт на ядре. Для большинства немцев голос барона это голос Бюргера. Бюргер был несчастлив почти во всём, кроме таланта, и умер в бедности в один год с Распе. Два человека дали барона миру, оба умерли раньше него, и ни один не был при его жизни признан автором.
Сам барон был недоволен. Немецкая книга дошла до его соседей и сослуживцев, в Боденвердер стали приезжать посмотреть на знаменитого лжеца, и он, говорят, советовался с юристами. Но закона, запрещавшего делать книгу из историй, рассказанных при людях, не было, а книга аккуратно выдавала себя за перевод анонимного английского оригинала. Не судиться же было с Лондоном. В этом печальная симметрия: барон лечил хвастунов от тщеславия, а теперь сам стал жертвой шутки, которой не шутил, и иск сделал бы его ровно тем лишённым юмора господином, над которым смеялись его истории. Протестовать значило подтвердить, что шутка попала в цель.
Тем временем лондонский книгопродавец нанимал безымянных литераторов, и барон отправлялся на Луну, на дно моря, на остров сыра посреди молочного моря, защищал Гибралтар и шёл к Северному полюсу. Одно из продолжений было с тяжёлой иронией посвящено шотландскому путешественнику Джеймсу Брюсу, и о нём ещё будет сказано. Барон стал блуждающей фигурой, которую может взять любой, как Робин Гуда или Тиля Уленшпигеля, а лицо ему дал Гюстав Доре: орлиный нос, закрученные вверх усы, военная выправка. Почти ничего из этого не исходило от самого барона. И всё же рост не был произвольным. Читатели развили слух на жанр и отвергли бы эпизод, который не звучит по-баронски: нужен был невозмутимый голос, деловитая подробность, единственный разрыв в реалистической рамке. Посмотрите на сотню изображений полуконя у фонтана, сделанных за двести лет художниками, не видевшими работ друг друга: конь всегда мирно пьёт, вода чисто льётся из рассечённого тела, и ни один художник не рисует крови. Все без подсказки поняли, что картинка должна быть странной, но не страшной, и что смешно спокойствие лошади. Блуждающая фигура не пустое место. Это узор, и узор дисциплинирует каждого, кто его заимствует.
Как двойник съел человека
К началу девяностых годов приезжие спрашивали в Боденвердере дорогу к дому Лжебарона. Литература знает много историй о двойниках: тень, отделившаяся от хозяина, портрет, стареющий вместо оригинала. История барона из того же семейства, только она произошла на самом деле. При жизни оригинала возник второй Мюнхгаузен из печати и гравюры, и он стал больше и знаменитее первого. Для дворянина того времени это было не пустяком: честь была его общественным капиталом, а барон служил в армиях, где стрелялись из-за куда меньших обид. Теперь его имя стало нарицательным для лжи, и вызывать на дуэль было некого. У оскорбления не было автора. Он перестал рассказывать чужим, павильон в саду затих, друзья научились не упоминать книги.
В тысяча семьсот девяностом году умерла Якобина, и последовал самый печальный эпизод его жизни, который Кригер рассказывает прямо, без шуток. В семьдесят три года барон женился на двадцатилетней, брак почти сразу стал несчастливым, родилась дочь, которую он не признал, и последние два года ушли на разорительную тяжбу о разводе. Автор не берётся судить никого из участников, ведь документы тяжбы самый ненадёжный свидетель брака. Но публике, знавшей барона только по репутации, развод лишь подтвердил образ глупого старика. Двойник победил так полно, что даже частное горе оригинала читалось как продолжение комедии. Барон умер в феврале тысяча семьсот девяносто седьмого года. Местное предание уверяет, что гроб потом вскрыли и тело оказалось почти нетронутым. Если это правда, перед нами последняя невероятная история барона и единственная, которую он не рассказал сам.
Механизм, считает Кригер, стоит назвать, потому что он никуда не делся. Так бывает, когда рассказ о человеке становится миру полезнее самого человека: рассказ путешествует дальше, его легче повторить, и он не требует разрешения. В своей работе о деконструкции биографических повествований автор описывает, как жизнь сжимается до нескольких запоминающихся эпизодов, эпизоды затвердевают в тип, а тип дотягивается назад и редактирует память о самой жизни. Барон чистейший известный ему случай: тип сложился при жизни, и ему пришлось смотреть, как этот тип его пожирает. Утешение пришло нескоро. Сегодня Боденвердер называет себя городом Мюнхгаузена, а перед ратушей стоит фонтан, где бронзовая половина коня пьёт без конца. Конь в фонтане, конечно, двойник. Но человек в музее в нескольких шагах, с портретами и настоящей подписью, и тот, кто идёт от фонтана к музею, за тридцать шагов проходит от легенды к жизни.
Три энциклопедии и один барон
В английской Википедии статья о бароне посвящена литературному персонажу, а реальный человек лишь в преамбуле. В немецкой это статья о человеке, а персонаж там как глава его биографии. Русская статья идёт третьим путём: сначала ротмистр русской армии, начальник почётного караула, и лишь потом рассказчик, ставший героем книг. Каждая энциклопедия начинает с той части истории, что ближе её читателям, и никто этого не планировал. Философы больше века спорят о том, на что указывает имя. Для одних, от Фреге и Рассела, имя скрытое описание, и если описанию никто не соответствует, имя ни на кого не указывает. Для Сола Крипке имя похоже на ярлык, приклеенный при крещении и передаваемый по цепочке употребления, и оно указывает на исходного носителя, даже если всё, что мы о нём думаем, ложно. У имени барона два носителя, и для обеих теорий это восхитительный пример. По теории описаний Мюнхгаузен тот, кто летал на ядре, то есть вымысел. По Крипке ребёнок в Огайо, читающий о полёте на Луну, говорит о помещике с Везера, который никогда не отрывался от земли. Английская энциклопедия следует первой теории, немецкая второй, третья пытается совместить обе.
Отсюда первый урок книги: одни и те же свидетельства могут поддерживать несколько связных картин, и выбор между ними зависит от того, какой вопрос вы задаёте. И второй урок: когда три добросовестных описания одного предмета начинаются из разных мест, различия не шум, а сведения о тех, кто писал. Три статьи рядом меньше портрет барона, чем портрет трёх аудиторий, которые на него смотрят. Это простейшее упражнение в том, что Кригер называет добычей интеллектуального субстрата: чтение текста ради того, что он выдаёт об условиях, его породивших. Общее у энциклопедий тоже есть. Все три упоминают полуконя и болото. Что бы ни решила культура о бароне, она помнит лошадь, не способную удержать воду, и человека, не выпустившего собственных волос.
Путешественник, которому не верили
В тысяча семьсот семидесятом году шотландец Джеймс Брюс стоял у источника в горах Абиссинии и думал, что нашёл исток Нила. Нашёл он исток Голубого Нила, большей из двух ветвей. Он знал арабский, геэз и амхарский, годами жил при гондэрском дворе во время междоусобиц и командовал конницей. Вернувшись, он ждал почестей и получил насмешки. Пиры, где мясо режут у живой коровы, принцы, пожизненно заточённые на вершине горы, казались фантазией людям, не бывавшим южнее Неаполя. Сэмюэл Джонсон открыто сомневался, сатирики писали стихи, а продолжение приключений барона вышло с посвящением Джеймсу Брюсу. Корова, разделанная заживо, встала рядом с конём, разрубленным надвое. Брюс умер, упав с лестницы собственного дома, и не дожил до восстановления репутации. А восстановлена она была: позднейшие путешественники подтвердили многое из того, над чем смеялся Лондон.
Поставьте двух людей рядом, и выйдет лабораторный опыт. Барон рассказывал невозможное как развлечение, и его назвали лжецом. Брюс рассказывал правду как правду, и его назвали лжецом тоже. Лондон применил к обоим одну мерку: похоже ли это на мир, который мы знаем? Один её не выдержал потому, что шутил, другой потому, что мир оказался больше Лондона. Беда, по Кригеру, в самой мерке. Она считает расстояние между сообщением и ожиданиями уликой против сообщения. Иногда это разумно, но у правила слепое пятно ровно там, где совершаются открытия: чем новее сообщение, тем дальше оно от ожиданий. Мир, судящий свидетельства по их странности, надёжно отвергнет самые странные истины. Когда сообщение не укладывается в вашу картину, его можно счесть ошибкой, а можно спросить, какой мир сделал бы его правдой. Первый путь безопасен, дёшев и обычно верен. Второй рискован, дорог и иногда приводит к новому континенту. С Брюсом Лондон выбрал первый и ошибся. С бароном выбрал его же и в каком-то смысле был прав, но упустил главное: барон и не просил ему верить. Он просил о нём подумать.
Бароны на экране и диагноз имени рассказчика
Первым перенёс барона на экран бывший фокусник Жорж Мельес, и это было естественно: раннее кино само было историей Мюнхгаузена, брало безупречно снятый обыденный мир и ломало в нём по одному правилу. Самый роскошный фильм о бароне вышел в Берлине в тысяча девятьсот сорок третьем году из пропагандистской машины воюющего рейха. Сценарий написал Эрих Кестнер, чьи книги режим сжёг, и писать ему позволили лишь под псевдонимом, который он с совершенно серьёзным лицом выбрал сам: Бертольд Бюргер. Имя поэта, подарившего барона Германии, скрыло запрещённого автора, работавшего на министерство пропаганды. Чешский мастер Карел Земан стилизовал свой фильм под гравюры Доре и через год после полёта Гагарина отправил на Луну космонавта, который нашёл там давно обосновавшихся барона и Сирано, то есть намекнул, что старые фантазёры побывали на Луне первыми. А у Терри Гиллиама враг барона не турок и не морское чудовище, а чиновник эпохи Разума, требующий, чтобы всё было благоразумным, и финал его фильма оставляет открытыми ворота и для рассказа в театре, и для правды. Каждая эпоха, говорит Кригер, смотрелась в барона как в зеркало и видела собственное лицо с его усами.
Медицинская история барона смешной не бывает. Против названия, данного Ашером, сразу возразили: барон рассказывал невозможное людям, знавшим, что это невозможно, а пациенты рассказывали правдоподобное людям, которые им верили. Синдром был бароном, вывернутым наизнанку. Имя всё же сделало доброе дело, потому что странную картину стало можно узнать. Потом понятие растянули. Британский педиатр Рой Мидоу описал родителей, вызывающих болезни у своих детей, и это реальное и страшное явление. Но затем он стал экспертом в делах о внезапной смерти младенцев, и в тысяча девятьсот девяносто девятом году его показания помогли осудить Салли Кларк за убийство двух сыновей. Он сказал суду, что вероятность двух естественных смертей в такой семье примерно один к семидесяти трём миллионам. Число получили, возведя в квадрат вероятность одной смерти, как будто две смерти в одной семье независимы, как два броска кости, хотя у семьи общие гены, дом и обстоятельства. И сравнивать его нужно было не с пустотой, а с редкостью матери, убивающей двоих младенцев, которая тоже исключительна. Приговор отменили через четыре года. Салли Кларк провела больше трёх лет в тюрьме, обвинённая в убийстве детей, по которым горевала, так и не оправилась и вскоре умерла.
Барон тут ни при чём, кроме имени, но урок принадлежит книге. Странное событие сочли доказательством вины, потому что оно не вписывалось в ожидаемую картину, а невинное объяснение толком не построили. Это ошибка, обратная лондонской ошибке с Брюсом, и в то же время та же самая. Брюсу не поверили, потому что его рассказ казался невозможным. В деле Кларк отвергли объяснение, потому что оно казалось невероятным. В обоих случаях странность приняли за ответ, хотя она была вопросом. Самым полезным документом, появившимся когда-либо в тени имени барона, автор называет короткое письмо Королевского статистического общества, объяснившее, почему число было неверным. В нём нет ни одной истории.
Болото Альберта и сапожные ремешки
Барон увязает в болоте вместе с конём по шею, хватается за собственную косицу и тянет, пока не вытаскивает себя и коня, зажатого между коленями. Яснее образа невозможности не придумаешь: сила, с которой рука тянет вверх, ровно уравновешена силой, с которой голова тянет руку вниз. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году философ Ханс Альберт поставил эту картинку в центр знаменитого рассуждения. Попробуйте обосновать что угодно с полной достоверностью: на каждый довод вас спросят, почему верен он. Либо цепочка уходит в бесконечность и так ничего и не обосновывает. Либо замыкается в круг. Либо обрывается на положении, объявленном самоочевидным, а это уже не обоснование, а решение перестать спрашивать. Альберт назвал это трилеммой Мюнхгаузена. Вслед за Поппером он считал, что знанию нужны не абсолютные основания, а критика. Барон увяз, только если требует, чтобы его подняло снизу нечто абсолютно твёрдое. Если он признаёт, что стоит в грязи и всегда будет стоять в ней немного, он может начать плыть.
Кригер присматривается к болоту внимательнее. Барон поднимает не только себя, но и коня: мы никогда не вытаскиваем из грязи отдельное убеждение, мы вытаскиваем систему, убеждение вместе с тем, что его несёт. И он не отрицает болота, а хватается за единственное, до чего дотягивается, то есть за себя, а это круг. Альберт числит круг среди провалов, но одни круги лучше других. Штурман определяет место по звёздам с помощью модели неба, построенной другими штурманами, учёный калибрует прибор по эталону, установленному прежними приборами. Это круги, и они работают, потому что каждый оборот немного исправляет предыдущий. Болото барона круг, который не движется: две тяги гасят друг друга в точности, и ничего не меняется. Он проваливается не потому, что это круг, а потому, что каждый шаг возвращает его ровно туда, где он был.
Тут же автор рассказывает, как к барону прилипли сапожные ремешки. В тысяча восемьсот тридцать четвёртом году нью-йоркская газета высмеяла изобретателя вечного двигателя: скоро, мол, он перенесёт себя через реку за ремешки собственных сапог. Сто лет выражение означало невозможное, а потом, в основном в Америке, развернулось и стало значить «добиться всего своими силами». Насмешка над невозможным стала моральным наставлением, а иногда политическим лозунгом. Заодно на многих рисунках барон тянет себя за сапоги, а не за волосы. Это, пожалуй, единственный случай, когда ему приписали идиому, которой он не употреблял, для подвига, которого он не заявлял, в стране, где он не бывал.
А потом инженеры сделали невозможную фразу возможной. Включённому компьютеру, чтобы загрузить систему, нужна программа, умеющая загружать программы. Крошечный кусочек кода загружает программу побольше, та ещё большую, и каждое утро миллиарды машин вытягивают себя за свои ремешки, и у них получается. Статистик Брэдли Эфрон научил извлекать из единственной выборки множество новых выборок, и данные при понятных условиях здраво судят сами себя. Чем такие круги отличаются от болота? У каждого есть направление. Математик Стефан Банах доказал прекрасную теорему: если правило всякий раз сближает любые две точки хотя бы на постоянную долю, то, применяя его снова и снова, вы с любого начала придёте к одной и той же точке. Круг сходится. Болото как раз тот случай, который теорема исключает: тяга за волосы оставляет всё как было. Отсюда простая проверка для любой системы, оправдывающей саму себя, будь то довод, учреждение или машина. Меняет ли что-нибудь каждый оборот? Сверяет ли система свой выход хоть с чем-то и исправляет ли его? Если да, стыдиться круга нечего. Если каждый шаг лишь повторяет предыдущий, перед вами человек в болоте, тянущий себя за волосы. Отто Нейрат сравнивал нас с моряками, которые перестраивают корабль в открытом море, доска за доской, не имея сухого дока. Барон и моряки в одном положении, но моряки движутся, и каждая доска меняет корабль. В итоге ремешкам повезло больше: волосы барона так и остались шуткой, а его заёмные сапоги каждое утро запускают несколько миллиардов машин.
Меч Соломона и правило не спешить с приговором
Соломон восхищает не тем, что хорошо взвесил улики, ведь взвешивать было нечего, а тем, что отказался играть в предложенную игру. Ему принесли вопрос факта, кто родила ребёнка, и ответить на него он не мог. Он заменил его вопросом, на который ответить мог: кто скорее отдаст ребёнка, чем увидит его убитым? Истину не нашли, её спровоцировали. В своей работе о порядках ортогональности Кригер описывает именно такие ходы: задача, неразрешимая вдоль своей оси, решается шагом под прямым углом к ней. Меч Соломона рассекает не ребёнка, а вопрос. А у барона решётка падает и перерубает коня, и история задаёт соломонов вопрос на языке комедии: какая половина конь? У передней голова, воля и всадник, но она не удерживает выпитого. У задней нет головы, зато она спокойна и пасётся. Ни одна в отдельности не конь. Конь это то, что получается, когда их сшивают, и шов тоже живой.
У суда Соломона есть тёмная сторона: он сработал только потому, что царю поверили. Мудрость его держалась на убедительном исполнении ужасного, искусство барона на убедительном исполнении невозможного, и оба шли до конца без подмигивания. Так работает и наука, когда физики воображают закон нарушенным: что, если бы свет распространялся мгновенно, если бы не было трения? Эти мысленные эксперименты мечи, занесённые над законами природы. Никто не ждёт, что законы рассекут, но, глядя, что случилось бы, мы узнаём, какие части мира от каких зависят, как Соломон узнал мать по тому, кто дрогнул. Статья, завершающая книгу, называет такой приём абляцией, словом из хирургии и машинного обучения: удалить одну часть системы и посмотреть, что остальное может без неё. Барон удаляет законы природы по одному. И обе истории кончаются восстановлением. Меч поднимают, чтобы узнать, кто тебя остановит, а потом опускают.
Отношение к странному Кригер сводит к трём словам: не спешите осуждать. В тысяча семьсот девяносто четвёртом году физик Эрнст Хладни утверждал, что камни падают с неба, и учёный мир смеялся, а музеи выбрасывали веками хранившиеся образцы, потому что держать их было неловко. В тысяча восемьсот третьем году над нормандским городком Л'Эгль средь бела дня выпали тысячи камней, молодой физик Био опросил свидетелей и нанёс места падения на карту, и вывод стал неизбежен. Крестьяне были правы, академии ошибались. Метод книги состоит из трёх шагов. Сначала спросить, не ошибка ли это, и большинство странных сообщений на этом отпадает. Затем спросить, не порождено ли оно самим наблюдателем: телескоп с дефектом линзы покажет кольцо вокруг каждой звезды, а мозг, ожидающий лиц, увидит их в облаках, и обнаружить такое тоже открытие, хоть и открытие о нас самих. И если сообщение пережило обе проверки, его нельзя выбрасывать. Его надо принять как факт и спросить, каким должен быть мир, чтобы этот факт был его частью, построить этот мир как можно связнее, посмотреть, что ещё из него следует, и пойти искать это. Обычный скептицизм останавливается на втором шаге и считает остаток всё равно ложным. Метод считает остаток самым ценным, что у вас есть. Странный факт, переживший проверку, не помеха, а дверь.
Таких дверей в науке множество. Зоолог, впервые описавший шкурку утконоса, искал на ней швы, которыми таксидермист мог бы сшить части разных зверей, и швов не нашёл. Вегенер говорил о дрейфе континентов, и геологи десятилетиями отмахивались от совпадающих берегов и ископаемых, потому что никто не мог объяснить, какая сила двигает материки. Моряки веками рассказывали о волнах-убийцах, а океанологи считали это байками, пока в первый день тысяча девятьсот девяносто пятого года прибор на платформе Драупнер не записал волну высотой около двадцати шести метров. Сам автор много лет ищет такие аномалии в больших массивах данных и признаётся, что искушение назвать странный результат шумом огромно и почти всегда дешевле. Лишь после долгого ученичества начинаешь чувствовать маленький восторг, а не раздражение, когда данные ведут себя неприлично. Истории барона, говорит он, полезная тренировка именно потому, что они ложны. Тот, кто провёл вечер, всерьёз спрашивая, какой мир позволил бы коню жить двумя половинами, упражнял ту самую мышцу, которой потребовали метеорит, утконос и волна-убийца. Когда придёт странный факт настоящий, он будет готов.
Полконя у фонтана и рожок, который помнил
Теперь Кригер делает то, к чему вела вся книга: принимает чудеса буквально, одно за другим, как если бы суду предстояло признать, что они произошли. Принять историю как донесение, перечислить все законы, которые она нарушает, и все, которые соблюдает, и спросить, какой мир вместил бы ровно такое сочетание. В истории с фонтаном соблюдено больше, чем замечает большинство читателей. Решётка падает под действием тяжести и режет своим весом. Конь после скачки хочет пить. Вода, не встретив препятствия, выходит с другого конца, как из открытой трубы. Коновал работает обычными инструментами. Волшебства нет, кроме одного: животное, разрубленное надвое, часами живёт обеими половинами.
Такой мир ближе, чем кажется. Плоских червей планарий можно разрезать на множество кусков, и каждый вырастет в целого червя. Гидру выворачивали наизнанку и резали на ломтики ещё в восемнадцатом веке, а она жила дальше. Саламандры отращивают лапы и части сердца. И вот что старая история понимает точно. Разрезанный червь не протекает, его раны смыкаются за минуты. Если бы конь барона жил двумя половинами и не протекал, история была бы сказкой, где всё волшебно запечатано. А конь протекает. Рассказчик отменил правило, что рассечение убивает, но не отменил правило, что сквозь открытую трубу всё проходит насквозь. Он сохранил честную сантехнику. В этом вся шутка и весь урок: изменив один закон в связном мире, нужно проследить последствия через все остальные. Медицина давно владеет принципом, на котором держится фонтан: донорские органы часами живут вне тела в машинах, прокачивающих сквозь них тёплую жидкость, а некоторые сердца бьются в своих контейнерах всю дорогу до операционной. И сразу возникает третье следствие. Если животных можно разделять и соединять, вопрос, какая половина конь, становится практическим. Кому принадлежит задняя половина на лугу? Строя странный мир, приходится строить и его суды, и наш мир делал это всякий раз, когда спрашивал, кому принадлежит почка и когда умер человек, чьё сердце бьётся вне тела. История, рассказанная ради смеха, при внимательном чтении содержит набросок трансплантологии и предисловие к биоэтике. Барон шутил о лошади, но хорошая шутка о лошади требует понимать лошадей.
Зимой, рассказывает барон, почтальон трубил в рожок, но звука не было, а на постоялом дворе рожок повесили у кухонного очага, и, оттаивая, он заиграл одну за другой все мелодии, сыгранные в дороге. Мотив замёрзших слов древний, его знал ещё греческий комедиограф, шутивший о городе, где летом слышали сказанное зимой. Барон придал ему самую домашнюю форму: не слова, а музыка, не город, а один рожок. Нарушенный закон ясен: звук гаснет за секунду, и воздух его не помнит. В тысяча восемьсот семьдесят седьмом году Эдисон записал на фольгу детский стишок и проиграл его ошеломлённым помощникам. Фонограф заморозил звук в канавке и оттаял его иглой. Но история идёт дальше: звук хранится не в особой машине, а в самом рожке, в холоде, и выпускается теплом. В тысяча девятьсот девяносто девятом году Лене Вестергор Хау в Гарварде замедлила импульс света до скорости велосипедиста в облаке атомов, охлаждённых почти до абсолютного нуля, а затем её группа остановила свет совсем, удержала заключённые в нём сведения в атомах и выпустила их снова. Это рожок барона, только со светом вместо звука и при холоде, какого барон не знал ни одной зимой. И деталь, которую пересказы пропускают: мелодии выходят по порядку. Холод сохранил не только ноты, но и их последовательность, а это и есть самое трудное в записи. Рожок, оттаявший всеми нотами сразу, издал бы один шум. Рожок, помнящий порядок, играет музыку.
Болото без болота, ядро и свидетель
Каким должен быть мир, если барон всё-таки выбрался из болота? Нарушенный закон называется сохранением импульса, а Эмми Нётер доказала, что каждому закону сохранения соответствует симметрия природы: импульс сохраняется потому, что законы физики здесь те же, что в нескольких метрах левее. Значит, мир болота это мир, где само пространство кривобоко и законы у головы барона отличаются от законов у его ног. В таком мире камень весил бы на соседнем поле по-другому. Простенькая история требует вселенной без одной из глубочайших закономерностей нашей. Такова цена косицы. И здесь метод показывает себя в работе. В начале двухтысячных британский инженер объявил о двигателе ЭмДрайв, металлическом конусе с микроволнами, будто бы дающем тягу без выброса чего-либо, то есть способном вытащить себя из болота. Несколько лабораторий проверили, и небольшая группа в НАСА сообщила о крошечной тяге. Потом в Дрездене тщательными опытами показали, что тяга возникала от крепления прибора и нагрева, а при должном контроле исчезала. Барон остался в грязи. По меркам книги эпизод прошёл образцово: утверждение не высмеяли до молчания, его проверили, нашли артефакт, и вывод стал открытием об измерении.
У болота есть и второй выход. Если барон выбрался, а импульс сохранялся, значит, толкнуло что-то другое: конь лягнул дно, трясина вспучилась. Чудо оказывается не нарушенным законом, а скрытым соучастником, и статья называет это переприписыванием. Когда Уран отклонился от орбиты, астрономы не отказались от Ньютона, а предположили невидимую планету и нашли Нептун там, где указал расчёт Леверье. Тот же Леверье тем же приёмом предсказал планету Вулкан внутри орбиты Меркурия, и её не нашли: странность объяснила общая теория относительности, изменившая сами законы. Один метод нашёл Нептун и не нашёл Вулкан, и оба исхода чему-то научили. Хороший исследователь пробует оба выхода и не выбирает, пока не решат данные. А инженерия нашла третий выход. Ракете в пустоте не от чего оттолкнуться, это вылитое болото, но она летит, потому что везёт соучастника с собой и выбрасывает его назад. Ракета это барон, научившийся носить своё болото с собой. Себя нельзя поднять, тянув себя же, но можно подняться, выбросив часть себя. Путник бросает поклажу, чтобы перейти перевал, мыслитель бросает старое допущение, чтобы прийти к новой идее.
Полёт на ядре иллюстраторы рисуют одинаково и почти всегда упускают цель. Барон не катается, он летит посмотреть, сколько у неприятеля пушек. Это разведка. Через несколько лет после книги Бюргера французская армия при Флёрюсе подняла привязной аэростат, с которого офицер наблюдал австрийские позиции. Отсюда прямая линия к нынешним беспилотникам, которые солдаты запускают с поля и возвращают, чтобы запустить снова. Оператор в очках, показывающих то, что видит камера, в точном смысле едет на ядре: глаза над крепостью, тело в окопе. История предвидит и тёмный поворот, потому что аппарат-разведчик часто сам становится снарядом. Ядро, на котором ехал барон, летело убивать, а он лишь воспользовался им как транспортом, и современная война срастила всадника с ядром. Но в главном история была права: снаряд может нести наблюдателя, и наблюдатель может вернуться. А как узнать, что полёт был? Барон летел один и, по собственному признанию, не привёз ни счёта пушек, ни плана стен. Странная подробность для лжеца: хвастун пушки бы посчитал. Одни события можно повторить и проверить повторением, другие случаются однажды и видны одному свидетелю, и у Кригера на этот случай два законных ответа. Воспроизведение, то есть другие свидетели и независимые каналы, самая сильная из улик. Связность, то есть долгая надёжность свидетеля и согласие его рассказа со всем остальным, единственное, что остаётся разведчику с одним источником и историку, у которого почти всегда один очевидец. Мир, принимающий только воспроизведённые свидетельства, знал бы много о камнях и ничего о битвах. Мир, принимающий любой связный рассказ, верил бы каждому ловкому лжецу.
Верёвка с Луны, вишня на олене и бешеная шуба
Спускаясь с Луны по соломенной верёвке, барон дошёл до её конца, отрубил кусок над собой, привязал снизу и повторял это много раз. Любой ребёнок спросит, к чему привязан верхний конец. Ни к чему. А в тысяча девятьсот шестидесятом году русский инженер Юрий Арцутанов предложил космический лифт: трос от экватора выше высоты, где спутник висит неподвижно над одной точкой, с противовесом, который вращение Земли отбрасывает наружу, как камень на верёвке. Трос держится не за небо, а за собственное вращение. На Земле такой пока не построить, на Луне можно уже сегодня. Барон просто начал не с того конца. Альпинисты, спускаясь с верёвкой короче скалы, делают почти то же, только на каждом этапе закрепляют новую опору, и барон пропустил именно опоры. Всякое сооружение, которое как будто парит, на чём-то держится: мост на опорах, свод на контрфорсах, репутация на тысяче мелких поступков. Пока опора невидима, сооружение кажется чудом. Когда её находят, чудо становится конструкцией.
Олень, которому барон выстрелил в лоб вишнёвыми косточками, через год встретился ему с вишнёвым деревом между рогами, и барон получил разом жаркое и вишнёвый соус. Нарушено одно правило: дерево не может укорениться в живом животном. Биология давно его нарушает. В шерсти ленивцев живут водоросли, и ленивец становится ходячим садом. А Линн Маргулис утверждала, что митохондрии наших клеток когда-то были свободными бактериями, вселившимися в другие клетки. Её статью отвергли многие журналы, а сегодня это учебник. В каждой клетке оленя и самого барона живут потомки бактерий, пустивших корни в хозяине. Мы все олени с вишней внутри. И заметьте развязку: абсурд не оставлен висеть в воздухе, а доведён до кухни. Если животное и растение стали одним организмом, охота на него одновременно сбор урожая.
Бешеная собака набросилась на барона в Петербурге, он сбросил шубу, а наутро шуба взбесилась и изорвала в гардеробе другие вещи. Сначала надо посмеяться, история того заслуживает. Потом заметить, что она опирается на идею, понятую тогда лишь наполовину: болезнь может путешествовать через предметы. Шуба просто переносчик заразы с амбициями: она не только перенесла бешенство, но и заболела, и, верная своей логике, ведёт себя как бешеное животное, а единственное средство уничтожить её, пока зараза не дошла до остального гардероба. Любой санитарный врач узнал бы процедуру. А в тысяча девятьсот восемьдесят втором году Стэнли Прузинер предположил, что неправильно свёрнутые белки, не живые и лишённые генов, заставляют соседей сворачиваться так же, и порча расходится по ткани, как бешенство по гардеробу. Белок, заражающий без генов, звучал как шуба, подхватившая бешенство. Прузинеру не верили, а потом дали Нобелевскую премию. Рядом стоит история о борзой, которую барон так загонял, что у неё стёрлись ноги и она стала таксой. Генетики нашли, как такса на самом деле получила короткие ноги: однажды в собачий геном вставилась лишняя копия одного гена роста, и этой единственной вставки хватило всем коротконогим породам. Борзая не станет таксой за одну жизнь, но собака может потерять длинные ноги за один шаг. В обеих историях живой процесс сдвинут на шаг со своего места, заражение из ткани в сукно, наследование из генов в одну жизнь, а всё остальное сохранено. Смешна неуместность, а поучительно заметить, где процессу самое место.
Тридцать второе мая и клятва лжеца
Тридцать второе мая пришло не из книг восемнадцатого века, а из известной пьесы и фильма века двадцатого, но так естественно принадлежит барону, что стало его частью. Это чистейшая невозможность Мюнхгаузена, потому что физика тут ни при чём. Нарушено только соглашение. А календари полны дней, отменённых указом. В тысяча пятьсот восемьдесят втором году в Риме за четвёртым октября сразу последовало пятнадцатое. Швеция, переходя на новый календарь постепенно, запуталась и получила тридцатое февраля. Разница лишь в том, у кого есть власть: Папа вычёркивает десять дней, и все соглашаются, а барону, добавившему один, говорят, что он сошёл с ума. Его вина не в ошибке, а в том, что он заметил, что правило есть договорённость. Отсюда простая проверка: если я нарушу правило, остановит ли меня мир или только другие люди? Конь, разрубленный надвое, погиб бы, что бы о нём ни думали. Тридцать второе мая лишь расстроило бы соседей. Солнце в этот день восходит точно так же, как тридцать первого.
В одном из ранних изданий стоит клятвенное свидетельство, что приключения барона суть простые факты, и подписали его Гулливер, Синдбад и Аладдин. Шутка безупречна и ведёт к старейшей задаче логики: человек говорит, что то, что он сейчас говорит, ложно. Логики двадцатого века предложили три выхода. Тарский запретил предложению говорить о собственной истинности, и свидетели должны приходить извне истории. Крипке допустил, что некоторые предложения ни истинны, ни ложны, и тогда клятва барона, что он всегда лжёт, это молчание, переодетое утверждением. Прист допустил, что некоторые противоречия истинны, и построил логики, где они не обрушивают всё здание. Каждый выход от чего-то отказывается. Но ни один, замечает Кригер, не отказывается от того, что вещь есть она сама, что одно утверждение отличается от другого и что следствие следует. Парадокс трясёт стены логики, но не трогает фундамента. Это тот же узор, что во всех физических чудесах барона. Фонтан ломает смертность рассечённого тела и хранит сантехнику, болото ломает сохранение импульса и хранит тяготение, лжец ломает двузначность и хранит тождество.
Один мир или два и то, чего барон не нарушал
Могли ли все приключения барона произойти в одном мире? Присмотритесь, и появятся конфликты. Болоту нужен мир, где тело меняет своё движение, ни от чего не отталкиваясь. Ядру нужно обратное: когда барон прыгает с одного ядра на другое, покинутое должно лететь дальше, а это возможно, только если движение сохраняется. Для таких задач у математиков есть инструмент из раскраски карт. Сколько красок нужно, чтобы соседние страны были разного цвета? Для любой плоской карты не больше четырёх, и это доказали с помощью компьютера, так что ни один человек не смог проверить все случаи вручную. Сделаем странами истории барона и проведём границу между любыми двумя, которые не могут быть правдой в одном мире. Каждая краска это мир. Статья проделала это для шестнадцати самых известных эпизодов, и если законы для всех одинаковы, ответ два. Барон, если поверить ему на слово, путешествовал между двумя мирами и ни разу не сказал, какая история из какого. Два это мало: рассказчики, не сговариваясь, держали свои невозможности в основном совместимыми. Они ломали законы, но не наугад. А если допустить, что законы гнутся только вокруг барона, хватит одной краски. Похоже на жульничество, но это и есть мир вымысла: в романе законы вероятности постоянно гнутся вокруг героя, сыщик всегда находит улику, влюблённые всегда встречаются снова. Противоречие рождает не невозможное событие, а невозможное сочетание.
Теперь составим два списка. Законов, которые барон нарушает, много: сохранение импульса, смертность рассечённого тела, мимолётность звука, опора для верёвки, граница между живым и неживым, длина месяца. То, чего он не нарушает никогда, умещается в короткий список, и он важнее. Ни в одной истории вещь не перестаёт быть собой: разрубленный конь остаётся его конём, топорик на Луне тот самый, что он метнул. Ни в одной вещи не перестают отличаться друг от друга: перед коня не зад, улетающее ядро не возвращающееся. Ни в одной не перестаёт действовать следствие, и невозможность всегда сидит в посылке, никогда в выводе. И ни в одной не перестаёт работать способность взять и удержать: он хватает косицу, зажимает коня коленями, и вещь остаётся в руке, пока он её не отпустит. Различие, тождество, обусловленность и взятие Кригер называет первоэлементами описания. Это не законы природы, а условия, при которых вообще можно что-либо описать. Без различия нечего назвать, без тождества у предложения нет подлежащего, без следствия выходит список слов, а без взятия ничто не задержится настолько, чтобы стать частью последовательности. Поэтому истории барона смешны, а не непонятны. Сказка, нарушившая тождество, была бы не небылицей, а помехами в эфире.
Отсюда и первая теорема статьи, сказанная простыми словами: всё описуемое осуществимо на каком-то субстрате, если не требовать, чтобы мир совпадал с материалом, из которого сделан. Наш мир построен на атомах и полях, компьютерная модель на транзисторах, сон на нейронах, история на словах и внимании слушателя. Законы это узоры, которые на субстрате работают. Барон по чутью проводил черту верно и ни разу не рассказал историю, которую нельзя рассказать. Ближе всего к краю подходит лунный народ, который вынимает глаза и одалживает их друг другу. Чей глаз, когда его одолжили? Но и здесь глаз остаётся глазом, владелец владельцем, а заём займом. Лунные жители держат запасные глаза в карманах и при потере берут чужие напрокат. Тождество переживает даже рынок аренды.
Что знали сказки о своём веке
Всякая история везёт багаж, который не декларирует. Рожок смешон только для публики, знающей почтовый рожок, которым кондукторы возвещали прибытие на станцию, а почтовая сеть была тогда интернетом Европы. Волк, который проедает запряжённую лошадь насквозь и оказывается в упряжи, так что барон въезжает в Петербург на волке, смешон тому, кто знает, как запрягали сани и как реальна была опасность волков в дальней дороге. Но глубже всего, говорит Кригер, выдают эпоху сами невозможности. Барон ломал те законы, которые его публика считала незыблемыми, и сохранение импульса в болоте было смешно именно потому, что после Ньютона все знали: его не сломать. Невозможности барона это карта того, что его век считал несомненным. Красноречивы и пустоты. Женщин с репликами в исходных эпизодах почти нет, о деньгах и торговле почти ничего: это мир военного господина, рассказывающего истории другим мужчинам после ужина. А самая точная улика в истории о волке не волк, а то, что барон ожидал увидеть на улице людей, которые на это посмотрят.
У барона есть и предки. Во втором веке Лукиан Самосатский начал книгу с признания, что всё в ней ложь, о том, чего нет и быть не может, и назвал её «Правдивой историей». Это та же шутка, что клятва Гулливера, Синдбада и Аладдина, только наоборот, и Лукиан с удовольствием называет себя единственным честным лжецом среди писателей своего времени. У Рабле Пантагрюэль на краю ледовитого моря слышит в воздухе замёрзшие звуки прошлогодней битвы, бросает на палубу пригоршни слов, похожих на цветные леденцы, и в ладонях они тают и отдают крики и грохот пушки. Рабле писал это через столетие после изобретения книгопечатания, когда слова впервые стало можно заморозить на бумаге и оттаять любым читателем, и его замёрзшие слова, помимо прочего, шутка о книгах. Рожок барона их домашний потомок, а фонограф сделал буквальными обоих. Барон родился в очень старом семействе рассказчиков, открывших, что невозможное, если обращаться с ним правильно, инструмент мысли, и добавил к этому свою манеру: самообладание джентльмена, военную точность, вид человека, сообщающего о слегка необычном дне. Лукиан неистов, Рабле энциклопедичен, Свифт желчен. Барон спокоен, и, может быть, поэтому словом для таких историй стало его имя. А Лукиан закончил книгу обещанием рассказать о новых приключениях в следующих книгах. Следующих книг не было. Это была последняя ложь тома и единственная, о которой он не предупредил.
Сохраняется то, что связно
Всякое существо, долго выживающее в своей среде, должно уметь её предвидеть. Птица, не чувствующая приближения зимы, не улетит, олень, не отличающий шороха волка от шороха ветра, будет съеден. Развернём это. Если существо всё-таки долго живёт, в его мире есть закономерности, которыми оно пользуется, ведь совершенно случайный мир рано или поздно убил бы каждого предсказателя. Его долговечность что-то вроде свидетельства о связности мира. Статья формулирует это как теорему: если наблюдатель долго держится, делая предсказания, получая что-то за верные и платя за ошибки, то в мире должен быть узор, достаточно сильный, чтобы его счёт оставался в плюсе. Этот запас Кригер называет резервом жизнеспособности. Отсюда главное утверждение метода: сохраняется то, что связно. Странный факт, переживший проверки на ошибку и артефакт и продолжающий появляться, нельзя выбрасывать, потому что его постоянство и есть улика.
Та же логика касается и самих историй барона. Они пережили два с половиной века, десятки языков и сотни изданий, а то, что держится в культуре, тоже должно подходить своей среде. Истории живут, потому что связны: каждая ломает один закон и хранит прочие. И трагедия последних лет барона видна здесь по-новому. Человек был связен как жизнь, двойник был связен как тип, два узора столкнулись, и мир выбрал тот, который легче повторить. У теоремы есть предел, и автор называет его честно. Постоянство влечёт какую-то связность, но не говорит, какую именно. Оно открывает дверь, но не говорит, в какую комнату вы вошли.
Всё дозволено, но за плату
Пол Фейерабенд пришёл к вызывающему выводу: каждое правило научного метода кто-нибудь из оказавшихся правыми учёных когда-то нарушал, и единственное правило, которое никогда не мешает прогрессу, звучит так: всё дозволено. Под провокацией лежит наблюдение, которого никто не опроверг: ложные идеи удивительно часто приводили к верным результатам. Молодой Кеплер верил, что расстояния планет заданы правильными многогранниками, вложенными друг в друга, как коробки, и эта прекрасная ложная идея привела его к точнейшим наблюдениям Европы и к трём законам движения планет. Максвелл заполнил пространство воображаемыми вихрями, и уравнения, к которым они его привели, предсказали, что свет есть электромагнитная волна. Вихри потом отбросили, уравнения остались. Колумб поплыл на запад, потому что считал Землю гораздо меньше, чем она есть. Его противники располагали лучшими цифрами, но он нашёл землю, потому что на пути стоял континент, которого не было ни в чьей модели.
Статья делает лозунг Фейерабенда точнее. Странное сообщение можно опровергать, а можно моделировать, то есть строить мир, где оно было бы правдой, и эти занятия стоят очень по-разному. Успешное опровержение подтверждает старый мир и даёт, как показывает статья, строго ограниченно мало сведений, несколько битов, как бы трудно оно ни далось. Моделирование может научить многому даже тогда, когда сообщение ложно, потому что новые связи и следствия бывают верны в настоящем мире. Ложная модель может иметь истинные следствия, и автор называет это следствием Фейерабенда. Но моделировать дорого, и потому всё дозволено за плату. Каждый безуспешный поиск немного стоит и немного понижает шансы, а на другой чаше лежит выигрыш, если явление реально. Ищите, пока возможный выигрыш перевешивает накопленные затраты. Поиск Нептуна окупился с лихвой. Поиск Вулкана сначала тоже стоил того, а когда поиски раз за разом проваливались, астрономы перестали искать и были правы. Шанс, что конь когда-нибудь жил двумя половинами, равен нулю, но моделирование такого мира стоит часа размышлений и даёт набросок трансплантологии. Барон в этом свете вкладчик в странные модели, никогда не требовавший дохода. Он строил мир за миром и оставлял их на обеденном столе для того, кто захочет подобрать, и в одном лежал фонограф, в другом космический лифт, в третьем разведывательный беспилотник.
Честный счёт пробелов
Последние восемь глав книги необычны: автор сам перечисляет, чего не хватает его статье, и закрывает каждый пробел простым языком. Метод книги здесь применён к её собственному автору. Убеждения, напоминает он, не кирпичи, которые вынимают из стены по одному. Логику правильной перемены мнения дали трое логиков, Альчуррон, Гёрденфорс и Мейкинсон: принимая противоречащий факт, сначала убирают то, что ему мешает, потом добавляют его самого и отказываются от как можно меньшего. Это формальная версия искусства барона. А уступать надо убеждения наименее укоренённые, те, что меньше связаны с остальным знанием. Барон так и поступает: жертвует законами среднего ранга и не трогает центра, условий описания. Астрономы делали то же, когда с Ураном сперва добавили новый факт, планету, и лишь с Меркурием, когда этот ход провалился, поднялись выше и пересмотрели закон тяготения. Один постулат этой логики говорит, что убеждение, убранное и тут же возвращённое, оставляет вас там же, где вы были. Многие философы считают его слишком сильным, и конь барона тому пример: разрубленный и сшитый, он тот же конь, но над его седлом теперь растёт лавровая беседка.
Квантовая механика, по Кригеру, самая успешная история Мюнхгаузена из когда-либо рассказанных. Она отменила допущение, что вещи носят свои свойства с собой, как шубы, и результат измерения у неё зависит от того, что измеряется рядом, как если бы рост барона зависел от того, спрашивают ли заодно о его весе. Она показала, что однажды взаимодействовавшие частицы связаны на любом расстоянии, и две половины коня, пасущиеся и пьющие вдали друг от друга и всё же остающиеся одним животным, неплохая картинка такой пары. Но различие, следствие и взятие она сохраняет, а тождество гнёт, не ломая. Самая радикальная перестройка физики не нарушила условий описания. Черта барона оказалась той же чертой.
Есть у предсказания и физическая цена. Рольф Ландауэр показал, что нельзя стереть бит информации, не выделив хоть ничтожного тепла, и демон Максвелла, сортирующий молекулы у дверцы, побеждён не тем, что видит, а тем, что вынужден забывать. Мир, законы которого просто записать, но которые требуют огромной памяти, чтобы их применять, мир, где ничто не может жить. А холод именно там, где забывать дешевле всего, так что почтальонов рожок был устройством памяти с низким потреблением, и Ландауэр мягко заметил бы, что за концерт платил огонь. Сами истории барона шедевры дешёвой памяти: каждую можно рассказать за минуту и вспомнить по одному образу, и они живут ещё и потому, что их так дёшево хранить. Короткий закон ещё не означает понятного мира. Цифры числа пи проходят все проверки на случайность, хотя порождающее их правило умещается в несколько строк, и на этом стоит вся криптография. Значит, постоянство требует не просто связности, а связности, доступной ограниченному уму в отпущенное ему время. И истории барона шедевры доступности: каждое следствие видно за один шаг. Шутка это мир, законы которого успеваешь понять, пока смеёшься. Изменённый мир должен ещё и устоять. В пространстве больше трёх измерений не было бы устойчивых орбит и атомов, а теорема Колмогорова, Арнольда и Мозера говорит, что малое возмущение порядка оставляет большую его часть, а большое разрушает. Отсюда совет перестраивать мир вокруг аномалии малыми и местными переменами, и под подозрением тут снова болото, ведь кривобокое пространство тревожило бы всё, а не одного барона.
Честнее всего глава о том, когда беспилотник действительно ядро. Критики правы: без правил любую старую сказку можно подогнать к любому изобретению, как поступают толкователи Нострадамуса. Это ошибка техасского стрелка, который палит в стену сарая, а потом рисует мишень вокруг самой кучной группы дыр. Правила надо установить до того, как смотреть. Должна совпадать функция, а не внешность, отношения, а не части, подмена механизма должна быть названа и мала, совпадение не должно быть одним из многих, и лучше всего, если сказка предскажет то, что не использовалось при подгонке. Рожок и фонограф проходят все проверки, ядро и беспилотник почти все, а верёвка с Луны и космический лифт лишь с натяжкой, потому что барон спускается, а вращения в истории нет. Это скорее сходство, чем осуществление. Образцом правильного переприписывания остаётся Нептун: Галле навёл телескоп туда, куда указал расчёт, и меньше чем за час нашёл планету.
Есть и вопрос о свидетелях. Френсис Гальтон собрал на ярмарке около восьмисот догадок о весе быка, и срединная догадка толпы отличалась от истины меньше чем на один процент. Кондорсе доказал, что большинство независимых присяжных, каждый из которых лишь чуть чаще прав, чем неправ, тем вернее, чем больше суд. Ключевое слово независимых. Академии приняли крестьян, веками и в разных странах сообщавших о камнях с неба, за один слух, а критики Брюса, читавшие одни и те же книги и повторявшие Джонсона, выглядели большим судом, хотя были одним мнением, отдающимся эхом в людной комнате. Тысяча связанных голосов может стоить меньше одного свидетеля с долгой историей правоты. И последний пробел. Шестнадцать эпизодов закодировал один человек, автор статьи, и вывод о двух мирах нужно проверить: разбить законы на классы мельче и крупнее и раздать истории независимым кодировщикам. Программа приложена к статье, и, говорит Кригер, несколько любопытных друзей справятся за вечер. Он очень хотел бы увидеть результаты, особенно если они разойдутся с его собственными. Главное число статьи само странное сообщение одного свидетеля, и по методу книги оно заслуживает не слепого принятия и не поспешного отказа, а повторения. Гости барона, кстати, были идеальной коллегией независимых кодировщиков: каждый слышал ту же историю и судил сам, каждый признал каждую историю ложью, и каждому она понравилась.
Лавровая беседка
Когда коновал сшил половины коня, он взял для стежков молодые лавровые побеги, потому что ничего другого под рукой не оказалось. Конь зажил, лавр пустил корни, и вскоре над седлом раскинулась беседка, так что барон ездил в тени и был, по его скромным словам, увенчан лаврами, куда бы ни направлялся. Большинство пересказов заканчивается на воссоединении половин, а лавр и есть суть. Барон не просто чинит коня. Он возвращается из невозможного с тем, чего у него раньше не было. Странное сообщение это разрез в ткани вещей, и привычный ответ заштопать его поскорее, найти ошибку, разоблачить лжеца, вернуть мир каким он был. Иногда это совершенно правильно. Но мир, который всегда восстанавливают точно таким, каким он был, ничего не выращивает. Лавр появляется, только если шить живым и оставить ему место пустить корни.
Метод укладывается в несколько фраз. Не спешите осуждать странное. Проверьте, не ошибка ли это, затем, не порождено ли оно способом наблюдения. Если оно пережило обе проверки, спросите, какой мир его вместил бы, постройте этот мир с наименьшей достаточной переменой, проследите её во всех следствиях и ищите эти следствия в настоящем мире. За методом стоят две идеи: всё описуемое осуществимо на каком-то субстрате, если не путать мир с материалом, и сохраняется то, что связно. Между ними довод о том, что опровержение дёшево, а построение модели ценно. Поэтому не пропали ни многогранники Кеплера, ни вихри Максвелла, и поэтому не пропали истории барона.
И последнее, уже не о методе, а об отношении к миру. Соломона чтут за то, что он не стал отвечать на заданный вопрос, а шагнул в сторону и задал другой. Истории барона приглашают к тому же шагу. Тот, кто спрашивает только, правда ли это, задал самый неинтересный вопрос: ответ нет, и ничего не следует. Тот, кто спрашивает, какой мир сделал бы это правдой, шагнул в сторону, и следует очень многое. Этот шаг Кригер называет ортогональностью, и это то, что старое слово «мудрость» всегда означало на деле: не обладание ответами, а умение сменить вопрос, когда прежний перестал работать. Современники барона в основном задавали первый вопрос. Правда? Нет. Значит, лжец. Приговор был быстрым, дешёвым и верным, и он стоил барону репутации и покоя в старости. Через два с половиной века второй вопрос оказался плодотворнее и окольными путями привёл ко многому в науке. Сам барон ничего этого не говорил. Он рассказывал истории, принимал смех и возвращался к своему имению. Скажи ему кто-нибудь, что его рассказами будут объяснять квантовую механику, пересмотр убеждений и термодинамику памяти, он, вероятно, перещеголял бы и это.
В Боденвердере бронзовая половина коня пьёт у фонтана перед ратушей, и вода проходит сквозь неё и вытекает обратно. Приезжие фотографируют и смеются. Немногие замечают, что конь выглядит совершенно довольным, и на миг задумываются, в каком мире он живёт. А над седлом, на лучших иллюстрациях, раскидывает листья лавр, и барон сидит в его тени, прямой, невозмутимый, чуть насмешливый, и едет навстречу следующему невозможному дню.
Борис Кригер будет рад диалогу с читателями. Контакты автора, текстовые варианты книг и библиография находятся на сайте борискригер.ком.