Как мы губим то, что любим

Эта аудиокнига основана на англоязычной книге Бориса Кригера «How We Keep Destroying What We Love», что можно передать по-русски как «Как мы продолжаем губить то, что любим». Перед вами не перевод, а самостоятельный литературный обзор: в нём пересказаны основные идеи, доводы и выводы автора, а его собственные слова звучат лишь там, где без них не обойтись. Тем, кто захочет пройти весь путь вместе с автором, от первой страницы до последней, лучше обратиться к оригиналу.
Человек, который заплатил за такси
Книга открывается старым анекдотом. Человек останавливает такси, садится, устраивается поудобнее, достаёт бумажник и расплачивается. Потом благодарит водителя, открывает дверь и выходит обратно на тротуар. Куда он хотел ехать, он так и не сказал.
Кригер признаётся, что сначала рассмеялся, как и положено, а потом перестал смеяться подозрительно быстро, и именно эта поспешность стала поводом для книги. Ведь анекдот вовсе не про дурака. Дурак отказался бы платить. Этот человек заплатил полностью, без торга, вовремя, наличными. Он сделал всё, что поддаётся измерению, и никуда не поехал.
Дальше автор делает ход, от которого становится неуютно: он предполагает, что сегодня читатель проделал это уже трижды. Купил абонемент в спортзал. Купил книгу и поставил её на полку рядом с другой такой же купленной книгой. Переехал в город, о котором мечтал с девятнадцати лет, и вот уже два года сидит в тех же четырёх стенах перед тем же экраном, что обошлось бы куда дешевле и на старом месте. Женился на том самом человеке. Пошёл работать в любимую область. Плата внесена повсюду: деньгами, годами, усилиями, сверхурочными, семейными ссорами, визовыми анкетами. А счётчик пробега стоит на нуле.
Об этом, говорит Кригер, его книга, и почти ни о чём другом.
Название, по его собственному признанию, сбивает с толку, причём сознательно. Услышав, что мы губим то, что любим, люди представляют себе разрушение от прикосновения: луг, истоптанный поклонниками, породу собак, выведенную до того, что животное не может дышать, редкую птицу, которую добили именно потому, что она стала редкой. Всё это настоящее, хорошо задокументированное и драматичное, и автор отдаёт этому ровно три главы, ни страницей больше. Причина проста: такое случается редко. Большинство из нас никогда не вытопчет луг, не выведет породу и не застрелит последнего представителя вида.
Зато каждый из нас каждый день совершает другое. Мы не доезжаем.
Мы едим еду, которую не любим. Не ту, которую ненавидим, это было бы хоть какой-то историей, со злодеем и бюджетом, а ту, к которой не испытываем ровным счётом ничего, потому что она лежала в холодильнике, не требовала решения и готовилась быстрее. Мы пьём не ту воду, которая нам нравится. Месяцами, а то и годами не прикасаемся к человеку, с которым живём, и при этом не было ни ссоры, ни отказа, ни разговора, ни мгновения, когда что-то решилось бы. Не играем на инструменте, который стоит дома настроенный. Не звоним. Не едем. Любимое доступно, по карману и находится в двадцати минутах, а мы не едем, и самое страшное, по Кригеру, в том, что ничего не регистрируется. Никакая потеря нигде не записана. Нет ни траура, ни скандала, ни истории, которую можно рассказать другу. Счёт закрыт, пробег нулевой.
Слово «губим» звучит театрально для чего-то настолько тихого, но, настаивает Кригер, оно точно, и точно в трёх отношениях. Гибнет способность: человек, который двадцать лет пил воду, не замечая вкуса, уже не отличит хорошую воду от плохой, так что, даже если хорошая появится, принимать её будет нечем. Гибнет сам предмет: брак, к которому никто не прикасается, не стоит вежливо в ожидании, он тихо разлагается, пока оба супруга пребывают в прекрасном здоровье и в нормальных отношениях. И закрывается окно: ребёнку четыре года бывает только однажды, колени остаются этими коленями ограниченное время, родители живы срок неизвестной длины, но заведомо не бесконечный. Отложенное не сохраняется. Оно тратится по полной цене и ни на что.
И механизм он формулирует с первых страниц. Между тем, что человек ценит, и тем, что он делает, нет никакого состязания, никакой борьбы, никакой слабости и никакого поражения. Есть ортогональность. Это разные оси. Человеческое действие движется по вполне определимому набору координат: доступность, привычка, цена, усилие, стыд, расписание, то, что видят другие, то, что уже открыто на экране. У ценности нет проекции на этот набор. Она там не слаба, её там просто нет, как нет цвета камня на весах. Весы не предвзяты к синему. Синий просто не та величина, которую они умеют показывать.
Из этого следуют две вещи. Первая делает книгу возможной: если потеря не поражение, а отсутствие координат, то никакое моральное давление её не исправит, и давить можно перестать, что всем принесёт облегчение. Вторая делает книгу необходимой: почти любой совет, когда-либо данный на эту тему, прикладывается вдоль той же самой оси и потому не может сработать. «Старайся больше» — это ось со знаком плюс. «Желай меньше, жди меньше, люби легко, держись умеренности» — та же ось со знаком минус. В своих работах об ортогональном смещении Кригер называет это законом предела отрицания, и закон этот говорит о большей части литературы мудрости нечто нелестное: из рамки нельзя выйти, развернув ход внутри неё. Противоположность запертого хода — тоже запертый ход.
Остаётся один-единственный род решений, и книга посвящена тому, чтобы показать его на тридцати трёх примерах. Не больше усилий и не меньше желания, а новое измерение действия, в котором любимое становится дешевле нелюбимого. Размещение, а не воля. Время не находят, меняют порядок, потому что «потом» — это не время, а место в очереди, где у ценности нет веса и где её поэтому никогда не обслужат. Не дают себе слово пить хорошую воду, а ставят её на стол и убирают из дома другую. Проверка настоящего смещения изящно строга: после него исходный вопрос нельзя осмысленно задать. Никто в Амстердаме не спрашивает себя, как заставить себя ездить на велосипеде.
Первый род разрушения: луг, пещера, собака
Весной две тысячи девятнадцатого года холмы у калифорнийского городка Лейк-Элсинор стали оранжевыми. После дождливой зимы маки поднялись в количестве, какого не видели десятилетиями, фотографии получились восхитительными, и фотографии же стали бедой. За пару недель город с населением в восемнадцать тысяч стал принимать по пятьдесят тысяч гостей за выходные. Шоссе встало. Человека укусила гремучая змея. Кто-то посадил вертолёт прямо в цветы. Городской совет объявил ситуацию угрозой общественной безопасности и закрыл каньон, но к этому времени изрядная часть цветения превратилась в мелкую оранжевую пыль под ногами людей, которые проехали два часа, потому что любили маки.
У человека, который любит полевые цветы, в этой рамке есть ровно один ход: пойти и посмотреть. У привязанности единственный канал выражения — присутствие, а присутствие физично и оставляет след. Умножьте на пятьдесят тысяч, и канал превращается в оружие. Не потому, что кто-то нажал слишком сильно, а потому, что все нажали вдоль одной линии одновременно, а любая линия, нагруженная достаточно сильно, режет.
Самое любопытное начинается со стандартного средства. Очевидный ответ — пусть людей будет меньше: закрыть, ввести пропуска, брать плату, пристыдить блогеров. Каждая из этих мер есть тот же ход со знаком минус. Канал остаётся прежним, присутствием, его лишь нормируют, а паёк — это не новое измерение, а меньшее число на старом. Отсюда предсказуемые плоды: лотерея, чёрный рынок парковочных мест, раздражённая публика и цветение, которое выживает ценой того, что его почти никто не видит. Цветы живы. Цветов никому не достаётся.
Выход, когда его находили, всегда выглядел как жульничество. Кригер рассказывает историю Ласко. В сентябре тысяча девятьсот сорокового года четверо мальчишек с собакой нашли в Дордони расписанную пещеру. Рисунки пролежали в темноте семнадцать тысяч лет и продержались пятнадцать лет восхищения. К середине пятидесятых пещеру посещали больше тысячи человек в день, каждый выдыхал углекислый газ и водяной пар в камеру, климат которой не менялся с ледникового периода, и по быкам поползли зелёные водоросли. Поставили кондиционеры, машины изменили движение воздуха, пришёл белый грибок. Применили биоцид, позднее пришёл чёрный грибок, с которым борются до сих пор. Каждое лекарство сеяло следующую болезнь, а это, замечает автор, надёжный признак того, что все работают не на той оси.
В шестьдесят третьем году Андре Мальро пещеру закрыл. На оси «открыть или закрыть» это был конец: рисунки уцелеют, но ни один живой человек их больше не увидит, что напоминает спасение скрипки путём заваривания футляра.
А потом кто-то сделал нечто структурно новое. Построили другую пещеру. В восемьдесят третьем году в двухстах метрах открылась копия, расписанная от руки с миллиметровой точностью, а в две тысячи шестнадцатом — полная реплика всей пещеры, куда отправились и посетители, и автобусы, и сувенирная лавка, и углекислый газ, только уже в здание из бетона и смолы. Сегодня Ласко посещают сотни тысяч человек в год, а дышат на Ласко почти ноль.
Никого не просили любить пещеру меньше, ответственнее или издалека. Ничего не нормировали. Предмет разделили на два, ось смотрения отрезали от оси дыхания, и обе желанные вещи оказались доступны одновременно, хотя дилемма настаивала, что это невозможно. И изнутри старой рамки такое решение выглядит подделкой: реплика, туристическая ловушка, не настоящее. Каждое подлинное смещение, по Кригеру, первым делом встречает именно это возражение, потому что в старой рамке новый ход кажется не просто ошибочным, а несерьёзным. Это диагностический признак. Если предложение кажется вам не ложным, а каким-то недостойным величия проблемы, вы, вероятно, стоите на краю рамки. Пуристы говорят, что это не то же самое. Они правы. Это доступно, а оригинал жив, тогда как альтернативой был запечатанный склон, который никто не видит, которым ведает комиссия и который всё равно разрушается.
Маки, к слову, вернулись в двадцать третьем году. Вернулись и пробки.
Вторая история ещё нагляднее. Щенок бульдога сегодня, как правило, появляется на свет через кесарево сечение: голова слишком велика, таз слишком узок, и вид, который несколько миллионов лет справлялся с размножением сам, теперь каждый раз нуждается в хирурге, анестезиологе и порядочной сумме денег, чтобы просто продолжать существовать. Никто к этому не стремился. Не было комитета, постановившего, что английский бульдог должен храпеть во сне, перегреваться в мягкую погоду и не уметь плавать. Породу полтора века формировало восхищение, одно маленькое предпочтение за другим, люди, которые так любили животное, что хотели больше именно того, что в нём любили: плоской милой морды, глубокой груди, складок. Каждый выбор был мягким. Сумма — собака, которая не может дышать.
Здесь рамка, отмечает Кригер, одна из самых аккуратных в книге, потому что она записана на бумаге. Стандарт породы — это документ. Он задаёт предмет любви вдоль единственной оси: соответствия внешности типу. В форме нет графы о том, сколько собака может пройти, прежде чем остановиться, нет строки о том, может ли она охладиться, нет записи о том, может ли она родить. Судьи не могут оценить то, о чём стандарт молчит, заводчики разводят то, что оценивают судьи, покупатели покупают то, что побеждает. Петля замкнута, работает на искренней любви и ни от кого ни разу не потребовала жестокости. В этом вся книга в шерсти: собаке повредило не равнодушие. Равнодушные люди не тратят сорок лет на совершенствование морды. Ей повредила интенсивная, знающая, дорогая и искренняя любовь, проведённая через единственный канал, который дала рамка, — внешность, а всё прочее в животном осталось невидимым для инструмента и, значит, в полном смысле слова отсутствовало.
Смягчённый стандарт, куда вписали слова «умеренный» и «типичный», ничего не изменил: умеренность на оси остаётся той же осью, и судья по-прежнему не видит дыхательного горла. Боковой ход пришёл извне, от ветеринаров, которые сделали вещь тривиально очевидную и при этом совсем не тривиальную. Они начали измерять дыхание. В Кембридже разработали тест: собака три минуты быстро идёт, после чего оценивают шум дыхания и восстановление. Получается оценка. Тест дешёвый, занимает минуты, не требует никакой философии, и там, где его связали с допуском к разведению, он начал сдвигать популяцию, потому что впервые появилось второе число, не выводимое из первого. Судья может обожать морду и всё равно не пропустить собаку. В Нидерландах регуляторы пошли дальше и установили минимальную длину морды, и спор, кружившийся сто лет, просто прекратился, как прекращаются споры, когда кто-то меняет единицы измерения.
Третья глава этой части закрывает дверь, которую иначе оставили бы распахнутой. Друг автора, превосходный виолончелист-любитель, хранит отличный инструмент в футляре под лестницей и не играл на нём четыре года. Он с серьёзным лицом объясняет, что слишком любит виолончель, чтобы рисковать ею при такой влажности. Увидев, как поклонники вытоптали луг и задушили собаку, читатель делает очевидный вывод: нажимать меньше, трогать меньше, отойти подальше. Вывод неверен, и неверен поучительно, потому что это чистейший пример той самой ловушки, которой посвящена вся книга. Отойти — не новое измерение. Это старое измерение с обратным знаком.
Человек, любящий с безопасного расстояния, обменял риск повреждения на гарантию отсутствия, а поскольку отсутствие не оставляет следов, ещё и чувствует себя добродетельным. В этом роковое обаяние отречения: в отличие от вытоптанного луга, оно не даёт фотографии. Переход к нулю ощущается как решение иного рода, у него привкус монашеской мудрости, но структурно это просто меньшее число. Нельзя выйти из комнаты, пятясь задом. Когда смещения действительно нет, отступить — лучший ход на единственной оси, и Кригер не называет это ложью. Ложью становится преподавание отступления как общего решения, потому что оно приучает людей не искать боковую дверь на том основании, что само желание двери и есть проблема.
Виолончель друга, между прочим, стоит примерно как небольшой автомобиль, и он ежегодно её страхует. То есть исправно, год за годом, платит за проезд.
Весы, которых спрашивают о цвете
Положите камень на кухонные весы и спросите их, какого он цвета. Весы не откажутся отвечать и не выдадут ошибку. Они уверенно и правильно назовут число в граммах, и в этом числе не будет ни малейших сведений о синем. Весы не предубеждены против цвета, они не взвешивают его плохо. Цвет попросту не та величина, которую они способны представить, и купить весы получше тут не поможет.
А теперь, говорит Кригер, неудобная часть: ваш день и есть такие весы.
Посмотрите, что на самом деле решает, чем вы займётесь в следующий час. Не то, что вы назвали бы, а то, что решает. Список короткий и у всех одинаковый: что уже открыто, что ближе, что требует меньше движений, к чему привязан срок, что кто-нибудь заметит, если пропустить, что ничего не стоит сверх уже заплаченного, что вы делали вчера в это же время, за что будет стыдно, если не сделать. Таковы координаты оси, по которой реально движется человеческое действие, и они вовсе не презренны: благодаря им вообще хоть что-то делается, и существо без них умерло бы с голоду, размышляя о приоритетах. Только поищите среди них координату «это для меня важно». Её нет. Она не мала, не проиграла голосование, не отклонена. Она отсутствует, как синий отсутствует в граммах.
Если читатель вынесет из книги одну мысль, пусть это будет эта: любимое не проигрывает состязание, оно в нём не участвует. В обычном дне нет мгновения, когда хорошую воду и воду из-под крана ставят рядом и кран побеждает по существу. Хорошая вода в закрытом магазине, а кран здесь, и кран выигрывает со счётом один-ноль матч, о котором второму игроку даже не сообщили. Вот почему, по Кригеру, вся литература самоупрёков бьёт мимо цели. Она предполагает состязание и потому ищет моральную причину поражения: слабость, лень, рассеянность, экраны, современность, упадок чего-нибудь. Будь состязание, об этих объяснениях стоило бы спорить. Но у человека, который вообще не выходит из дома, не может быть плохой статистики выездных матчей.
Это отношение между ценностью и действием автор и называет ортогональностью. Ортогональные направления в математике не противоположны. Противоположность была бы отношением, она означала бы, что двое могут встретиться и один победит. Ортогональные направления взаимно невидимы: сколько ни двигайся вдоль одного, на другом ничего не меняется. В «Порядках ортогональности» Кригер развивает мысль, что большинство человеческих тупиков — не конфликты между благами, а нехватка измерений, и что характерный признак такой нехватки — задача, которая остаётся ровно того же размера, сколько бы над ней ни трудились.
Сама по себе нехватка измерений безвредна: живи в двух измерениях со скромными желаниями, и ничего не лопнет. Беда начинается, когда приходит интенсивность. Привязанность — усилитель. Она берёт всё, что у человека есть, время, деньги, внимание, годы, и гонит это по тому каналу, который оказался открыт. Если открыт один, вся нагрузка приходится на одну точку, а давление, как известно, равно силе, делённой на площадь, и площадь здесь равна единице. Отсюда фраза, которую автор поставил бы на первую страницу, если бы позволили издатели: любовь ничего не повреждает, любовь измеряет. Это прибор, который с беспощадной точностью сообщает, сколько измерений доступно в вашей жизни, и сообщает тем точнее, чем её больше.
Но тот же прибор можно прочесть и наоборот, и это как раз главный предмет книги. Когда любовь сильна, а канала нет вовсе, не узкого, а никакого, ничего не повреждается и ничего не происходит. Энергии некуда идти. Она и не копится драматически, это была бы гидравлическая метафора, а гидравлика здесь неверная картинка. Она просто не появляется в записях недели. Человек безмерно любит дочь и не увиделся с ней, потому что у свидания не было координаты во вторник, а у вторника координат было полно, и все заняты.
Остаётся вопрос: если у ценности нет проекции на действие, почему же так больно? Потому, отвечает Кригер, что у человека есть третья способность, повествование, которая движется по собственной оси и развита изумительно. Она пишет историю, в которой вы человек, любящий море. История не ложна. Она просто не транспортная система, и в три часа ночи между рассказом и счётчиком пробега открывается щель, которую в зависимости от начитанности называют сожалением, кризисом среднего возраста или уделом человеческим. Ни то, ни другое, ни третье. Это весы, которых спросили о синем.
Всякая дилемма есть признание
Женщина рассказывает автору, что у неё два пути. Можно и дальше заставлять сына заниматься на фортепиано, и тогда он навсегда возненавидит и инструмент, и, вероятно, мать. Можно отступиться, и тогда он отдалится от музыки, а в двадцать пять лет спросит её тем самым тоном, почему она позволила ему бросить. Она давно об этом думает, говорит она, и путей только два. В последней фразе, замечает Кригер, очень много сведений, и почти ни одно из них не касается фортепиано.
Дилемма ощущается как донесение от мира. Она приходит с авторитетом физического ограничения: вот варианты, их предоставила реальность, теперь надо мужественно выбрать. Но что такое дилемма на самом деле? Это утверждение, что множество доступных ходов состоит ровно из двух элементов, направленных в противоположные стороны вдоль одной линии. Это описание не ситуации, а поиска, причём поиска, проведённого в пространстве с одной осью и потому вернувшего единственные два ответа, какие такое пространство может вместить. Честный перевод фразы «у меня два варианта» звучит так: в комнате, где я стою, две двери, и обе ведут в один коридор.
Так появляется самый полезный диагностический инструмент книги, и стоит он ничего. Всякий раз, когда выбор предстаёт чистой противоположностью — надавить или отступить, удержать или отпустить, сказать или промолчать, потратить или отложить, остаться или уйти, — перед вами не трудная задача. Перед вами одномерное описание задачи, и трудность — подпись описания, а не самой задачи. Действительно трудные многомерные задачи на дилеммы не похожи. Они похожи на туман.
Вот здесь на скамью подсудимых и садится Уайльд. «Каждый убивает то, что любит» написано в Редингской тюрьме, и с тех пор все кивают, потому что строка имеет форму трагической мудрости и ритм чего-то истинного. Прочитанная как донесение, она одномерна. Любовь в ней — единая скалярная величина, выражаемая через единственный канал: обладание, хватку, удержание. Линия тянется от «недостаточно», где теряешь предмет из-за равнодушия, к «слишком много», где его раздавливаешь, и каждая точка на ней проигрывает. Отсюда и знаменитое продолжение о трусе, убивающем поцелуем, и храбреце, убивающем мечом: прекрасные строки, которые просто сообщают, что оба конца отрезка смертельны, а это мы знали и из геометрии. Уайльд, подчёркивает Кригер, не ошибался насчёт любви. Он точно описал, как выглядит любовь изнутри замыкания, причём замыкания столь полного, что удивительно, как он вообще мог писать. Ошиблись мы: приняли диагноз за закон природы, а потом нашли его утешительным, потому что закон природы извиняет всех.
Опровержение здесь не довод, а перечень случаев, когда отрезок оказался вложен в плоскость. И причина, по которой перечень не знаменит, тоже важна: удачные смещения стирают себя сами. Через поколение никто уже не видит, что когда-то была дилемма, поэтому случай не записывают, а катастрофам ставят памятники. Мы читаем летопись, отфильтрованную по неудачам, и называем её человеческой природой.
Отсюда правило всей книги: когда появляются ровно два варианта и оба неприятны, не выбирайте. Примите саму пару за свидетельство о размерах комнаты и ищите стену, из-под которой тянет сквозняком. Мать, к слову, так и не выбрала. Её сын теперь играет в группе, неважно, через три улицы от неё, она ни разу с тех пор не спросила его про занятия, а он занимается непрерывно, и никто в семье не заметил, что дилемма исторического масштаба тихо перестала существовать.
Как выглядит боковой ход
Слово «смещение» звучит технично и слегка торжественно, поэтому Кригер сразу его приземляет. Боковой ход — это второй способ сделать то же самое, которого мгновение назад не было и который делает прежний спор бессмысленным, а не разрешённым.
Это различие несёт всю тяжесть конструкции. Решение отвечает на вопрос. Смещение его дисквалифицирует. После настоящего смещения старый вопрос нельзя задать, не прозвучав слегка нелепо, и не потому, что он был глупым, а потому, что понятия, из которых он был построен, больше ни на что не указывают. Никто в Амстердаме не спрашивает, как заставить себя ездить на велосипеде. Никто не спрашивает, как семье наскрести достаточно свечей. Никто не спрашивает, как хирургу собраться с духом, чтобы оперировать кричащего пациента. Это были живые, мучительные, нравственно серьёзные вопросы, и на них не ответили. Их освободили, как освобождают помещение.
Проверка, которую автор применяет во всех следующих главах, проста. Если предложение делает трудность меньше, это ход на старой оси, и ему понадобится постоянное обслуживание. Если оно делает трудность несформулируемой, это смещение, и обслуживание ему не нужно. Стоимость обслуживания выдаёт всё. Всё, что требует от вас и дальше быть лучше, без исключения является ходом внутри рамки, и потому, острит Кригер, ваши новогодние решения — расходный материал, а посудомоечная машина — нет.
Всякое смещение, которое удалось рассмотреть автору, обладает несколькими чертами. Это не компромисс: середина между двумя концами рамки сама лежит внутри рамки, и наполовину заставлять мальчика заниматься значит применять первый и второй путь по очереди. Оно не уменьшает желания, а меняет лишь то, куда желанию приходится идти; всё, что работает через «хоти поменьше», есть отречение в фальшивых усах. Оно почти всегда физично и стоит чего-то конкретного: вещи, правила, здания, другого человека, так что боковую дверь находят, переставляя мир, а не настраивая отношение. И поначалу оно выглядит жульничеством. Реплика — не настоящая пещера, заказать продукты на дом — не настоящая готовка, платить кому-то, чтобы посидел с вашей матерью, — не настоящая семейная любовь. Каждое такое возражение сделано на языке рамки, которой угрожают, и каждое, строго говоря, верно: новый ход действительно не есть старый ход, исполненный хорошо, и именно это его квалифицирует.
Единственное по-настоящему практическое указание, на которое автор соглашается в книге, отказывающейся быть руководством. Раз новую ось нельзя изготовить изнутри, она должна прийти снаружи, и поэтому беречь стоит не силу воли, а неуправляемые входы: друга не из вашей профессии, разговор с человеком, которому нет дела до вашей проблемы, случайность, поездку без цели, глупый вопрос ребёнка, инструмент, сделанный совсем для другого. Люди, которые регулярно находят боковые двери, не умнее. Они более открыты.
Два признака замыкания видны и изнутри. Первый: уходит юмор. Человек, глубоко сидящий в рамке, не может шутить о её предмете. Обо всём остальном может, часто блестяще, но заговорите с ним о единственной теме, и температура упадёт. Это не совпадение: шутка — миниатюрное смещение, внезапный поворот в ось, о которой никто не объявлял, и где поворот невозможен, невозможна и шутка. Потеря юмора есть потеря степеней свободы, и её можно измерить за ужином. Второй признак: разговор начинает повторяться. У запертой беседы очень узнаваемая фактура, те же три довода возвращаются в том же порядке, всякий раз с новыми доказательствами и новым чувством, но без новых понятий. Заметив, что собственная мысль кружит со всё возрастающим красноречием, перестаньте принимать это за глубину. Глубина добавила бы измерение. А это хождение по камере.
Рамка за рамкой: очередь, усилие, повод
Дальше начинается главная часть книги, где одна и та же операция проводится над рамкой за рамкой, и здесь Кригер совсем перестаёт быть отвлечённым. Каждая глава открывается живым человеком и заканчивается тем, что с ним стало, нередко без всякой морали.
Спросите человека, когда он наконец вернётся к живописи, и он ответит: после переезда. После переезда окажется, что после аттестации, а после аттестации — когда младший пойдёт в школу. Он не лжёт. У него есть очередь, и живопись стоит в ней где-то на четырёхсотом месте. Очередь сортируется по срочности, по последствиям пропуска, по тому, ждёт ли кто-нибудь на другом конце. Ценности среди ключей сортировки нет. И вот арифметика, которую никто не делает: давление мир порождает непрерывно, а четырёхсотое место было назначено один раз, в минуту нежности к собственной жизни. Очередь не продвигается к хорошему, она отрастает перед ним заново. Честно было бы говорить не «сделаю потом», а «я поместил это туда, где ничего не делается». Смещение здесь до неловкости мало: перестать ставить любимое в очередь и поставить его до неё, туда, где живут вещи, о которых не договариваются, — как выгул собаки или чистка зубов, которые никогда не побеждали соперников в честном состязании. Час до того, как день наработал давление; мольберт, уже раскрытый, чтобы начало не требовало решения; другой человек, приходящий в определённый час и превращающий желание во встречу, а встречи живут на оси действия, где желаний нет. Нелегитимным это кажется потому, что писать картину раньше почты ощущается как воровство: очередь ещё и нравственный порядок, где любимое надо заработать, погасив долг. Никто не заметил, что долг устроен как бессрочная рента. Кригер опирается здесь на работу Питера Кригера о коллапсе задержки: верный, но запоздалый ответ — не ухудшенный успех, а особый род неудачи. Визит к отцу вовремя и тот же визит шесть лет спустя — разные события, и за это время человек, к которому вы ехали, тихо заменён на человека постарше, с которым придётся знакомиться заново. Художнику из этой главы шестьдесят один год, аттестация получена, а мольберт стоит в гараже за коробками от переезда.
Самой вредной фразой на свете, хуже многих войн, автор считает совет «просто сделай это приоритетом». В нём спрятана теория, по которой поведение производится усилием, усилие — желанием, а значит, тот, кто не делает, недостаточно хочет. Петля замкнута, неопровержима и превращает всякую структурную проблему в изъян характера. Рамка льстит всем: удачливые верят, что их успех добыт волей, а не доставлен обстоятельствами, неудачливые получают объяснение, оставляющее им хотя бы свободу, ведь быть слабым менее унизительно, чем быть размещённым. Выход лежит на виду десятилетиями: менять не человека, а геометрию. Двое мужчин с одинаковой любовью к шоколаду. У одного он в шкафу на уровне глаз возле чайника, у другого в коробке в подвале, а на столе фрукты. Через год они съедят ощутимо разное количество шоколада, оба объяснят разницу самоконтролем, оба ошибутся, и тот, у кого подвал, будет невыносим. В книге «Предсказывающий разум и его мифы» Кригер показывает, что мы путаем самоповествование мозга с его системой управления, как человек, который правит кораблём, исправляя судовой журнал. Усилие реально, но это маленький и дорогой механизм, повышенный до генерального директора лишь потому, что он единственный о себе объявляет. Спрашивать надо не «как себя заставить», а «что должно быть верно в этой комнате, этом часе, этом маршруте, чтобы дело сделалось без всякого решения». Тот, кто хочет писать и покупает красивый блокнот, приобрёл предмет. Тот, кто обещал по четвергам отсылать тысячу слов другу, который их действительно прочтёт, приобрёл координату, будет писать и потом расскажет, что наконец нашёл в себе дисциплину.
После смерти бабушки автора в серванте нашли чайный сервиз, попавший в семью в пятьдесят восьмом году и ни разу не видевший чая, двенадцать чашек в побуревшей бумаге, а ещё коньяк, покрывало в целлофане и туфли в коробке, фасона, вышедшего из моды где-то при Брежневе. Чай она полвека пила из щербатой кружки с котом. Рамка повода держится на одном делении: вещи бывают для обычных дней и для особых. Но особые дни определяются редкостью, так что любимая вещь гарантированно не будет использована почти никогда, а кружке достанутся пятьдесят лет. Отказаться от хорошего вообще — та же ось на нуле: с точки зрения чашки чая бабушка, не купившая сервиза, и бабушка, завернувшая его в бумагу, добились одного и того же. Смещение укладывается в два слова, над которыми смеются, а потом делают и изумляются: никакого запаса. Упразднить саму категорию особого, и вопрос, достаточно ли важен сегодняшний день для хороших чашек, станет невозможен, потому что хороших чашек нет, есть просто чашки, и щербинка превращается из повреждения в свидетельство. Коньяк открыли на поминках. Он выдохся и отдавал шкафом, и это ощущалось не уроком, а обвинением, высказанным женщиной, с которой уже нельзя поспорить.
Хор и физика хлеба
Знакомый автора пел мальчиком в хоре, бросил в пятнадцать, когда ломался голос, и с тех пор не поёт ни в машине, ни в душе, а на свадьбах только шевелит губами. Ему пятьдесят четыре, слух у него есть, и он искренне говорит, что не умеет петь. Имеет в виду он, что не умеет петь хорошо, но два утверждения срослись так прочно, что различие звучит софистикой. Рамка компетентности, по Кригеру, самый эффективный губитель любимого во всей книге, потому что действует не отказом, а дисквалификацией: никто не решает бросить, просто сейчас не в состоянии делать это как следует, и «сейчас» длится сорок лет. Приказать себе снизить требования нельзя, ведь именно забота о качестве и привела сюда. Смещение — смена аудитории, и почти всегда это перестановка в мире, а не в душе. Петь там, где ещё сорок человек поют плохо, то есть в любительском хоре, где стандарт не понижен, а просто исчез. Петь на чужом языке, отключив ту часть себя, что вслушивается в смысл. Петь за работой, для чего и существовала народная песня, пока её не отнесли в концертный зал. Суть одна: найти устройство, в котором оценивающая функция не работает. Свой принцип структурного искажения автор применяет здесь к уху: человек судит о своём пении слухом, воспитанным десятилетиями профессиональных записей, а сигнал доходит до него отчасти через кости собственного черепа, и прибор, не созданный для такого измерения, выдаёт с полной уверенностью число без всякой ценности. Уничтожен не навык, а час обыкновенного удовольствия в день на протяжении жизни в обмен на избавление от неловкости, которая длилась бы секунд девяносто. Напевает он, впрочем, когда думает, что никто не слышит. Довольно хорошо. Автор ему не сказал: меньше всего этому человеку нужна рецензия.
Ревнивец в три часа ночи — философ одной идеи. Он вертит её со всей строгостью и ни разу не спросит, какую величину защищает. Её внимание, её чувство. Каждый его ход предполагает фиксированное количество, из которого всё, потраченное на других, вычтено из его доли. Это допущение, по Кригеру, импортировано из физики хлеба. Хлеб сохраняется: съел кусок, стало меньше. Внимание и желание не сохраняются, они производятся, и женщина, проведшая чудесную неделю с друзьями, возвращается домой не с меньшим, а с большим, что настолько противоречит картине сохранения, что ревнивец сочтёт это симптомом. Держать крепче значит превратить любимую в поднадзорную, а надзор разъедает именно то, за чем надзирают. Отпустить — та же величина на нуле, и получается пара, где оба безупречно уважительны и ни один не помнит, когда в последний раз скучал по другому. Здесь, признаёт автор, Уайльд чувствует себя увереннее всего, потому что на этой оси он прав. В работе «Роль без референта» Кригер описывает термины, которые прочно занимают место в рассуждении, бывают «больше» и «меньше», но ни на что, ведущее себя подобным образом, не указывают. Её любовь грамматически работает как фонд, а физически ведёт себя как погода. И вопрос меняет породу: не «сколько её внимания моё», что неразрешимо и потому неисчерпаемо в три часа ночи, а «что его производит», что вполне разрешимо и включает такие вещи, как быть интересным, иногда отсутствовать, иметь что-то своё и не устраивать допросов в три часа ночи. Автор честно оговаривает, что часы, деньги и место в доме действительно сохраняются, и там конфликт реален, а нужны переговоры, а не просветление. Ошибка в том, чтобы перенести бухгалтерию с часов на чувство. Гибнут от этой рамки обычно не отношения, отношения ревность переживают неплохо, а три года ночей, потраченных на строгую, искреннюю, преданную арифметику несуществующей субстанции.
Бассейн, больничный коридор и холодильник
Отец в субботу в бассейне с дочерью. Она в сороковой раз выполняет манёвр, не интересный никому старше девяти лет, а он смотрит на неё, читая рабочее письмо в телефоне. Он не плохой отец: он пришёл, он заплатил за проезд. Весь разговор об этой сцене идёт на одной оси, присутствуешь ты или нет, и требует от человека ежесекундно перебарывать устройство, над которым трудятся тысячи лучше всех оплачиваемых людей на свете. Особая жестокость рамки в том, что она берёт единственного отца, пришедшего в бассейн, и говорит ему, что он всё делает не так; тех, кто не пришёл, в разговоре нет вовсе. Внимание, по Кригеру, не столько психологическая величина, сколько продукт ситуаций. Решить увлечься нельзя, а увлечься правильным устройством может почти любой. Поэтому вопрос не «как сосредоточиться на ребёнке», а «что сделает невозможным не сосредоточиться». Залезть в воду. Это весь ответ: в воде нет телефона, есть задача и девятилетний человек, раздающий указания. Отсюда и то, почему подростки разговаривают в машине, а мужчины, которые ничего не могут сказать за столом, могут сказать всё в мастерской: когда руки заняты, а глаза направлены на третий предмет, рождается разговор, которого не родило лобовое усилие. Мы же решили, что мастерская — не место для чувств, что ровно наоборот. Отец в воду залез, было ледяно, на письмо он ответил в девять вечера, и небо не упало. Дочь, которой сейчас двадцать два, почти ничего не помнит из того года, но помнит, что отец не умел стоять на руках под водой и всё пытался.
Женщина шесть лет собирается сказать матери простую вещь: что благодарна ей за один поступок, совершённый, когда ей было четырнадцать. Дважды почти сказала, и момент был не тот: один раз в комнате были люди, другой раз у матери было хорошее настроение, и признание его испортило бы. Рамка подходящего момента почти неуязвима, потому что верна на каждом шаге: в настоящем мгновении всегда что-нибудь не так, а идеальный момент определяется отсутствием всего, что бывает в природе. Ход «да она и так знает» неопровержим, пока оба живы, и становится окончательно ложным минут через десять после похорон. Смещение требует отказаться от веры, что важная фраза заслуживает важной обстановки. Надо сказать плохо, в машине, не вовремя, при включённом радио. Торжественная обстановка несёт скрытое требование откликнуться подобающе, и как раз его боятся обе стороны, а фразу в машине можно принять с хмыканьем, пропустить мимо ушей, вернуться к ней через три дня или никогда, и она всё равно сказана. Мать этой женщины умерла весной. Она всё-таки сказала ей, но не то, что берегла, а что-то обыкновенное и менее точное, в больничном коридоре, и мать, слегка озадаченная, ответила, что это было давно. Похоже на неудачу, но за фразу шесть лет платили, и наконец она куда-то доехала.
В середину книги, туда, где читатель меньше всего защищается, Кригер ставит самый чистый случай. Встаньте перед открытым холодильником в семь вечера. Вы не выбираете любимую еду и не выбираете нелюбимую, вы проводите короткий поиск при плохом освещении, и побеждает то, к чему вы почти ничего не чувствуете и что съедите за двадцать минут, не глядя. Никто вас не лишает, любимая еда не дорога и не запрещена, у неё просто нет координаты в семь вечера, когда координаты таковы: что в холодильнике, что готовится быстро и что не потребует второй сковородки. Ось этой рамки тянется от потакания к дисциплине, и оба конца — о количестве, а не о вкусе. Когда-то автор написал по-русски книгу «Рабы желудка», и открытие, на котором она строилась, таково: обжорство и диета не противоположности, а одно отношение к еде с перевёрнутой стрелкой, и узнать обоих можно по тому, что едок не способен описать, что съел. Вторая ось — подготовка и размещение, двадцать минут до голода, а не двадцать минут еды: что стоит впереди, нарезано ли что-нибудь заранее, стоит ли хорошая соль на столе. Кувшин хорошей воды в холодильнике прекращает спор о воде навсегда и настолько мелок, что говорить о нём кажется оскорблением, отчего проблема и прожила так долго: мы бережём внимание для задач, достойных нас. В холодильнике автора теперь есть полка на уровне глаз с правилом: на неё не ставится ничего, к чему он равнодушен. Это, пишет он, самое действенное, что он сделал для своего счастья за десять лет, и стоило это одного дня и никакой силы воли.
Рейтинг
Биолог четыре года работал над исследованием, которое не удалось, не из-за подлога и не из-за неумения: гипотеза была хороша, а ответ отрицателен. Опубликовать это там, где считается, нельзя, и в арифметике его карьеры это четыре пустых года. Теперь он выбирает проекты иначе и называет это стратегичностью, а на деле его любопытство начало выбирать число. Табло изобретают не циники, а администраторы с настоящей задачей: цитирования стоят за влиянием, оценки за знаниями, звёзды за качеством ужина. Затем заместитель делает то, что делают заместители: его дёшево измерять, поэтому его оптимизируют, и он перестаёт соответствовать тому, что замещал. Кригер добавляет, почему это та же болезнь: учёные хотят быть хорошими учёными так же сильно, как кто угодно хочет чего угодно, и у этой силы теперь ровно один канал. В «Неисправленном суверене» он объясняет иммунитет авторитетной меры: возражение должно быть высказано в её терминах, чтобы его услышали, а высказанное в её терминах, оно её подтверждает. Скажите, что индекс плох, и вам предложат придумать индекс получше. Поэтому выход не в лучшей метрике, а во второй, нарочно несоизмеримой с первой, и обе надо хранить, никогда не сводя в общий балл, ведь общий балл снова создаёт одну ось. Это практическое сердце его метода перекрёстного разбиения, изложенного в книге об охоте за аномалиями: самое интересное прячется в клетках, которые одна ось называет обычными, а другая исключительными, а никакой единственный рейтинг не способен показать разногласия. Неудачное исследование лежит теперь на сервере препринтов и скачано вполне прилично, в основном людьми, собиравшимися поставить тот же опыт. Это настоящее воздействие на мир, и ни в одной форме нигде нет графы, куда его можно вписать.
Плата не той валютой
Человек пятнадцать лет работает допоздна, чтобы у детей было то, чего не было у него. Это удаётся. А потом старшая дочь говорит ему тем самым тоном, что, в сущности, его не знает, и он искренне ошеломлён, потому что у него в голове таблица, где всё сделанное — для них. Он не лжёт. Он платил валютой, которая эту поездку не покупает. Рамка обмена верит, что заботу можно рассчитать и недостачу в одной графе покрыть другой. Для аренды, договоров и налогов это верно, и рамка работает так хорошо почти везде, что никто не проверяет её границу. Но некоторые блага производятся не вкладом, а со-присутствием, бытием рядом в скучные часы, которые нельзя купить, поручить другому или возместить потом. Выходные с дорогими развлечениями не окупают четырёх месяцев отсутствия, как крик не делает человека выше ростом. Автор не отмахивается от денег: бедность губит семьи надёжно и материально, а лозунг «им нужно только твоё время» обычно произносят люди с достаточными деньгами. Смещение — найти самую дешёвую единицу другой валюты и поставить её туда, где её нельзя пропустить: отвезти детей в школу три утра в неделю, еженедельная трапеза в определённый час без всякой программы, прогулка, которая случается, даже если не о чем говорить. Малоценно, повторяемо, непокупаемо, и это не совпадение, а определение валюты. В конторе тот же механизм виден без сантиментов: начальник, который всё время благодарит и ни разу не изменил решения в ответ на сказанное, платит валютой, обесцененной именно потому, что сам её печатает. Дочь, когда автор её спросил, не смогла вспомнить ни одного скучного вечера с отцом. В этом весь приговор, и деньги в нём не упомянуты ни разу.
Срок, утрата и жертва
Есть арифметика, которую каждому стоит сделать хотя бы раз. Если родителям семьдесят пять, а вы видитесь дважды в год по три дня, то у вас осталось порядка шестидесяти дней с ними. Не визитов, а дней, и немалую часть их вы проведёте на диване перед телевизором. Число встречают вздрагиванием, а потом техническим возражением насчёт таблиц смертности, и это рамка себя защищает. Окон закрывается три, и смерть лишь одно из них: окно в предмете, ведь четырёхлетнему четыре года бывает только год, окно в вас, в коленях, нервах, способности спать на полу, и окно в отношениях, которое закрывается беззвучно, когда дружба проходит точку, после которой никому не придёт в голову позвонить. Призыв «лови день» звучит две тысячи лет почти без видимого действия, потому что это та же ось наоборот, и жить по нему нельзя: человек, всерьёз живущий так, словно завтра умрёт, не продлевает страховку. Смещение — дать сроку координату. Не прочувствовать краткость жизни, чувство выдохнется к четвергу, а записать число туда, где принимается решение, рядом с календарём. Никто, увидевший число, не спорит о том, ехать ли; спорят о рейсах, и это звук задачи, меняющей измерение. На выходе подстерегает ловушка, которую Кригер называет ретроспективным дрейфом: тот, кто ездил к отцу, считает это своим выбором, а чаще у него была работа с предсказуемыми часами и прямой поезд, тот, кто не ездил, винит себя, а чаще у него был сменный график и пересадка. Мы раздаём себе похвалы и упрёки за исходы, созданные расписаниями. Так что арифметику сделайте и не используйте её для чувств. Используйте её, чтобы купить билет.
К утрате автор подходит осторожнее всего и прямо говорит почему: здесь остроумное замечание причиняет настоящий вред, а читатель может стоять посреди предмета. Через полгода после смерти мужа женщина поняла свою ошибку: настой она на втором мнении врачей в феврале, а не в апреле, он был бы жив. Сдвинуть её не мог никто. Она нашла причину, и причина держала мир в целости, ведь мир, где нечто столь огромное случилось по причине, — мир, которым можно управлять. Принятие, которое ей советуют, просит от этого отказаться и ничего не даёт взамен. В статье «Против причинности» Кригер доказывал, что причины не находят в мире, а производят наблюдатели, вынужденные сжимать: из огромной сети условий ограниченный ум выбирает ту, которую мог бы изменить. Февральская запись просто оказалась ближе всего к её руке. Это не утешает, но перемещает задачу: у вопроса «что я могла сделать» бесконечный запас одинаково хороших ответов, а значит, это не вопрос о мире, а машина для производства бессонных ночей. Вторая ось — не лучшая версия прошлого, а канал для того, чему некуда деться. Привязанность всё ещё производится в полную силу, а адресат недостижим; это и есть устройство горя, та самая геометрия книги на предельной интенсивности. Смещение — всё, что даёт этому производству адрес: дело, сделанное в его память, человек, которому о нём рассказали, его вещь, которой пользуются, а не хранят, письмо ему, которое никто не отправит. Всякая долговечная культура строила такие инструменты, а наша в основном разобрала их, заменив советом «двигаться дальше». Теперь она каждое первое воскресенье месяца ездит на огородный участок, который он держал и не успел довести до ума. Огородник она никудышный, и соседи тихо завели обычай оставлять у калитки рассаду.
За семейным столом бывает особая тишина, наступающая через несколько секунд после того, как мать легко замечает, что так и не закончила университет. Полный текст знают все: из-за детей. Она ни разу не сказала этого в упрёк, и это работает как упрёк, постоянно, без единого недоброго слова. Рамка жертвы измеряет любовь отданным, и это единственная рамка в книге, которой активно учат: высший комплимент «самоотверженный» буквально описывает человека, которого больше нет. Жертва создаёт долг без процедуры погашения. Ребёнок не может вернуть диплом и не может задним числом от него отказаться, он может лишь быть того достоин, а это пожизненное состояние, которое оценивает суд, никогда не заседающий. Неоплатные обязательства рождают не благодарность, а избегание, и потому дети самых жертвенных родителей так часто реже звонят, а мать заключает, что отдала всё и ничего не получила, что арифметически верно и диагностически перевёрнуто. Забота о себе в нынешнем её виде — та же ось на нижнем конце, только со свечкой. Вред происходит не от величины цены, а от её невидимости. Цена высказанная, ограниченная и разделённая перестаёт быть жертвой и становится решением, а решения взрослые люди могут обсуждать. Мать, которая вслух говорит, что откладывает учёбу на четыре года и рассчитывает потом на помощь, отдала не меньше, но без ипотеки в придачу. Жертва, о которой молчат, не благороднее обсуждённой, она дороже, и разницу платит тот, ради кого её принесли. Она вернулась к учёбе в пятьдесят восемь, на другую специальность, жаловалась на объём чтения, была невыносима из-за своих оценок, и дети испытали такое облегчение, что двое расплакались в машине.
Машина, которая любит вдоль одной оси
Рекомендательная система не имеет о вас мнения, не желает вам зла и готова работать всю ночь. Дайте ей одно число, которое нужно увеличивать, скажем, минуты просмотра, и она будет преследовать его с преданностью, которую ни один человек не выдерживает дольше вечера, и через несколько месяцев узнает о вашем внимании то, чего не знаете вы сами. Она не злонамеренна. Это самый целеустремлённый поклонник, который у вас когда-либо будет.
Сюда, говорит Кригер, вела вся книга. Ущерб, который мы прослеживали глава за главой, производит интенсивность, приложенная вдоль единственной доступной оси. Человек ограничен в обоих отношениях: его интенсивность выдыхается, и несколько осей у него обычно валяются под рукой хотя бы случайно. У оптимизатора нет таких ограничений: интенсивность постоянна, а осей ровно одна, по построению, потому что именно это и есть целевая функция. Опасность таких систем, по мысли автора, не в их силе, а в их узости. Система, огромная по одному измерению и слепая во всех прочих, — та самая конфигурация, что вытаптывает луга, душит бульдогов и опустошает браки, и вредит она не потому, что хочет не того, а потому, что не может представить достаточно вещей, чтобы заметить, что делает.
Это переворачивает привычную тревогу. Обычно воображают очень умную систему с дурными ценностями и спрашивают, как вложить в неё хорошие. Согласно «Порядкам ортогональности» и «Структурной теории мудрости», в этой картине перепутаны переменные. То, что мы называем злом в системах и в людях, не предпочтение вреда, а бедность измерений, замыкание, в котором единственным оставшимся ходом становится эскалация. Отсюда вывод, который читатель, по признанию автора, сочтёт либо самым обнадёживающим, либо самым наивным в книге: если подлинная общность разума есть способность выходить из рамки, когда рамка замыкается, то по-настоящему общая система не может быть тем, что перемалывает всё на пути к цели, потому что перемалывание и есть поведение системы, которая не может выйти. Злоба — не ценность, которую мог бы случайно избрать достаточно общий ум, а симптом недостаточной общности.
Кригер тут же предупреждает, что это ничего не решает: довод молчит о системах чрезвычайно способных, но не общих, а именно такие у нас и есть, и разворачивают их там, где доступна единственная дешёвая метрика, — вовлечённость, клики, оценка риска. Получается не злодей, а автоматическая версия индекса цитирования и стандарта породы, работающая без сна против миллиардов людей, и нет обеденного стола, за которым кто-нибудь спросил бы, для чего это число. Опираясь на работу Питера Кригера о скоплениях многовекторных потрясений, автор добавляет, что система, жёстко оптимизированная по одной оси, ещё и хрупка, потому что всякий запас, не работавший на метрику, признан лишним и удалён. В отдельной жизни это человек, оптимизировавший годы ради карьеры, к которому в пятьдесят пять за полтора года приходят увольнение, развод и диагноз, а звонить некому, потому что дружбы он вполне разумно подрезал как непродуктивные. Средство то же, что во всех главах: вторая, несоизмеримая мера, никогда не сводимая в общий балл. Задача это не техническая, а политическая и коммерческая, то есть, по вежливому замечанию автора, потруднее. Машины в этом смысле не противоположность нам. Они наша схема.
Обвинение против самой книги
Книга, тридцать одну главу внушающая людям, что их мышление заперто в одном измерении, должна ожидать вопроса, сколько измерений у неё самой. И Кригер сам выступает обвинителем, стараясь, по его словам, сделать обвинение сильнее защиты.
Первое обвинение: тезис объясняет всё и потому ничего. Любую неудачу можно назвать замыканием в рамке, любую удачу смещением, а теория с таким свойством не теория, а словарь. Обвинение попадает, и честный ответ один: предложить проверку, которая может провалиться. Такая проверка — стоимость обслуживания. Настоящее смещение не должно требовать постоянной силы воли, и его действие должно сохраняться, когда воодушевление прошло. Если люди, переставившие кухню, переехавшие к бассейну или заведшие постоянный воскресный звонок, срываются так же часто, как люди, дающие себе обещания, различие, на котором построена книга, декоративно, и книга неверна. Второе обвинение направлено в любимый ход автора: утверждение, что удачные смещения сами себя стирают, превращает отсутствие свидетельств в свидетельство, и цену этому знает любой историк. Кригер просит считать свои широкие исторические замечания иллюстрациями, а не доказательствами, и применяет к себе собственный ретроспективный дрейф: прошлое, где смещения были поворотными пунктами, он собрал из историй, которые уцелели, потому что их можно рассказать.
Третье обвинение он считает серьёзным и принимает без оговорок. Размещение вместо воли — превосходный совет для человека, который может переехать, выбрать холодильник, договориться о графике и купить инструмент. Для женщины на сменной работе, в съёмной комнате, с двумя детьми и расписанием автобусов он почти бесполезен, и есть что-то неприятное в благополучном авторе, объясняющем ей, что её беда — в измерениях. Бедность не нехватка измерений, а нехватка средств, и она порождает настоящие дилеммы, где оба варианта действительно плохи. Защищать довод автор готов лишь на уровне устройства общества: главы так часто заканчиваются зданиями, правилами и учреждениями именно потому, что важнейшие смещения устанавливаются для людей, а не совершаются ими, и это вопрос общественный, а не частный.
Самым сильным он считает другое обвинение. Конечная жизнь не может дотянуться до большей части того, что ценит, и это не патология, а арифметика: хороших книг больше, чем часов, достойных людей больше, чем вмещает жизнь. Книга, перебирающая непосещённые любви читателя одну за другой, производит сожаление о самой форме конечности, а это нехорошо делать с человеком в поезде. Ответ автора — сужение, на котором держится весь довод. Он не утверждает, что надо дотянуться до всего, что любишь; такая попытка стала бы очередной одноосной катастрофой под названием «список дел до смерти». Речь о том, кто выбирает. Сейчас выбор среди наших любовей почти целиком делают близость, привычка и цена, геометрия холодильника и сортировка очереди, и результат не совпадает ни с чем, что мы бы одобрили. Выберите, если угодно, прожить жизнь ради трёх вещей и оставить остальное непосещённым. Это жизнь. Книга возражает против устройства, при котором не выбирал никто, а список непосещённого составило то, что случайно оказалось под рукой во вторник.
Плата и поездка
В последней главе Кригер возвращается к такси, которым пользовался с первой страницы, и наконец разбирает его. Анекдот работает, потому что все мгновенно подставляют одно объяснение: он забыл сказать, куда ехать. Но «забыл» предполагает, что адрес был следующим пунктом в том же списке, после оплаты. Это не так. Платить и ехать — не два этапа одной операции, они принадлежат разным измерениям, поэтому одно можно исполнить безупречно, а другое так и не начнётся. Плата принадлежит миру количеств: исчислимому, сравнимому, доказуемому, тому, что попадает в выписку. Пункт назначения принадлежит миру направлений, где количеств нет вовсе. Нельзя заплатить больше и приехать лучше. Нельзя накопить направление. Никакая сумма за проезд в истории транспорта ещё не породила адреса.
Поэтому разрушение, которое прослеживает книга, и не оставляет следов. Смотреть не на что, ведь всё видимое прошло прекрасно. Годы оплачены, брак профинансирован, дом в порядке, карьера продвинулась, дети обеспечены, абонементы продлены, холодильник полон. Все приборы, измеряющие количества, докладывают о жизни в полном порядке. Недостаёт лишь величины, для которой ни один прибор в доме не создан, и в выписке её нет не потому, что она равна нулю, а потому, что для неё нет графы.
И последний поворот, который, по признанию автора, тревожит его самого. В анекдоте никто не спрашивает. Водитель не оборачивается. В настоящем такси он спрашивает сразу, ещё до того, как включит счётчик, и анекдот смешон именно потому, что вопрос выпущен. В остальной жизни вопрос тоже выпущен, и никто этого не замечает, потому что ни у кого нет обязанности его задавать. Работодатель спрашивает, что вы сдадите. Банк — что вы заплатите. Семья — что вы принесёте. Врач спрашивает о симптомах, государство о доходах, и ни одно из этих учреждений не заинтересовано в адресе. Вместе они составляют полную, действенную и гуманную систему взимания платы с человека, которого не спросили, куда он едет.
Так что если вынести из книги одну вещь, пусть это будет самая маленькая: быть тем, кто спрашивает. Спросить жену, куда она едет, не что она хочет делать в выходные, это вопрос о плате, а куда она едет в этом году и едет ли. Спросить друга и приготовиться к его раздражению. И иметь рядом кого-то, кто время от времени вслух спросит об этом вас, так, чтобы нельзя было ответить числом. Пункт назначения, в отличие от платы, не обязан быть впечатляющим. Лучшие из тех, что встречаются в книге, смешно малы: кувшин воды в холодильнике, заплыв с девятилетней дочерью, тысяча слов другу по четвергам, полка на уровне глаз, фраза, неловко сказанная в машине. Все они стоили почти ничего, и все состояли в одном: превратить то, что любишь, из факта о твоих ценностях в место в твоей неделе.
Человек всё ещё стоит на тротуаре с чеком в руке. Машина всё ещё здесь, мотор работает, и водитель, в том варианте, который нравится автору, смотрит на него в зеркало, никуда не торопится и ждёт, когда ему скажут.
Чем книга заканчивается
В заключении Кригер старается быть полезным, не превращаясь в руководство. Он сводит книгу к двум указаниям, которые готов защищать. Перестаньте работать над собой: это ось, и дорогая. Работайте над устройством: это вторая ось, и, будучи установлено, оно держится само. А когда ситуация предлагает ровно два неприятных варианта, принимайте эту пару не за факт вашей жизни, а за отчёт о числе направлений, видимых с того места, где вы стоите, и ищите третье, которое, когда найдётся, будет немного похоже на жульничество.
Чтобы книга не уплыла на собственном красноречии, автор формулирует утверждения, которые можно опровергнуть: перемены в размещении должны держаться дольше перемен в мотивации; вторая, несоизмеримая метрика должна со временем улучшать дела и по первой; люди с большим числом независимых контекстов в жизни должны чаще доходить до того, что ценят, чем люди просто добросовестные; а системы, оптимизированные по одной цели, должны оказываться хрупче при одновременных потрясениях. Последнее, признаёт он, проверяется постоянно, в цепочках поставок, здравоохранении и карьерах, и результаты пока говорят в его пользу не так ясно, как ему хотелось бы. И оговорки: это не теория любви, а теория геометрии действия; ничто здесь не оправдывает тех, кто вредит любимому сознательно; а там, где ограничение материально, боковой ход почти всегда должен построить для человека кто-то другой.
Эту мысль подкрепляют двадцать историй в конце книги, где тупик был не разрешён, а освобождён. Нидерланды начала семидесятых, где на дорогах гибли сотни детей, а кампании взывали к осторожности водителей, пока родительское движение не перестало обсуждать поведение и не потребовало другой геометрии улиц; через два поколения о голландцах говорят, что у них врождённая любовь к велосипеду. Финляндия, которая перестала спрашивать бездомного, готов ли он к жилью, и стала просто давать ему квартиру, так что вопрос о готовности исчез вместе с огромным трудом по его решению. Британия, где работников стали включать в пенсионные накопления автоматически, с правом выйти, и население, тридцать лет считавшееся неспособным копить, оказалось населением, от которого прежде требовали выполнить административную процедуру. Есть и неудачи, включённые нарочно, вроде датского налога на жиры, продержавшегося пятнадцать месяцев, пока датчане ездили за маслом в Германию: ход, оставшийся на оси цены там, где у этой оси был выход в сорока минутах езды.
Ширина комнаты, пишет Кригер, не неизменна. В известных нам случаях её расширяли реплика, секундомер, кувшин воды, постоянная встреча, второе число, иностранец, вопрос ребёнка и случайность, и ни разу — старание, единственный метод, которому учили большинство из нас.
Книга кончается тем же сервизом из бабушкиного серванта. Теперь он стоит на кухне у автора. Две чашки со щербинками, на одной волосяная трещина от посудомоечной машины, что бабушка сочла бы злодеянием, и весь сервиз служит для обычного чая обычным утром людям, которые не почётные гости и ничего не заслужили. Из двенадцати чашек осталось десять, и при нынешней скорости боя последняя уйдёт где-то в сороковых годах, успев к тому времени вместить несколько тысяч чашек чая. Это, по мнению автора, самое большое число во всей истории, и в серванте оно не было доступно никогда.
Борис Кригер будет рад диалогу с читателями. Контакты автора, текстовые варианты книг и библиография находятся на сайте борискригер.ком.