Кострикова

С третьего курса нас, студентов педиатрического факультета Харьковского медицинского института, начали вводить в клинику. Покатили первые клинические кафедры, так называемого пропедевтического цикла. Пропедевтика от греч. ;;;;;;;;;;;;; (propaideftik;) — образовательный, вводный, подготовительный курс. Это кафедры пропедевтики внутренних болезней, пропедевтики детских болезней и факультетской педиатрии, общей хирургии. Здесь нас начали учить общению с больными и мамками детей, собирать анамнезы (истории) жизни и болезни, преподносить основы деонтологии, обучать осмотру больного, описывать место болезни, определять и дифференцировать особенности пульса, научать нас перкуссии и аускультации, пальпации животов, знакомить с асептикой и антисептикой, методами мытья рук хирурга и стерилизации различных шовных материалов, способам обезболивания и выхаживания больных и много, много ещё каким врачебным премудростям.
На кафедре пропедевтики детских болезней и факультетской педиатрии нас приняла в свои объятия Людмила Фёдоровна Кострикова. Она нянчилась с нами оба семестра третьего курса — весь год. Помимо вышеперечисленного, Людмила Фёдоровна вкладывала в наши головы особенности вскармливания грудных детей. Впервые от неё мы услышали о таких заболеваниях, как пилороспазм и пилоростеноз, первое из которых лечится консервативно, а второе требует оперативного лечения, внешне между собой крайне похожи, но имеют тонкие отличия. Это она показала нам, во что превращается ребёнок, в какого «старичка», если проживёт хотя бы месяц без набора веса. Этот великолепный преподаватель и прекрасная врач объясняла нам этиологию, патогенез и клинику рахита. Вбивала в наши головушки схемы и дозы его профилактики и лечения. Именно здесь я единственный раз в своей жизни увидел и навсегда прочувствовал своими пальцами симптом «фетровой шляпы» (краниотабес) на затылке ребёнка с запущенным тяжёлым рахитом, у малыша не знавшего у своей бестолковой мамки ничего, кроме манной каши. Это когда плоские кости черепа (обычно затылочной или теменных) размягчаются и истончаются настолько, что кость прогибается под пальцами подобно фетровой шляпе или теннисному, пинг-понговому мячику и пружинит обратно.
Это Людмила Фёдоровна однажды принесла нам в группу стерилизатор полный шприцов и коробку с ампулами глюкозы, и мы друг на дружке учились искусству венепункций и внутривенных инъекций.
Это Людмила Фёдоровна однажды организовала нам экскурсию в родзал одного из роддомов города, где мы все, кроме согруппника Петьки-фельдшера, впервые увидели, как мы являемся в этот мир. Кровавое зрелище оказалось совсем не эстетичным.

С тех пор мне на четвёртом курсе и на врачебной практике после его окончания пришлось ещё не раз присутствовать на родах, вести родильниц от самого начала, обследуя двумя пальцами степень открытия их шеек маток, совершая вскрытия околоплодных пузырей, до финиша, перехода их в статус рожениц, и, в конце концов, самостоятельно принять в жизнь лялечку мужеского полу. С тех пор я решительно не приемлю коммерциализацию родов. Родзал — не театр, а роды — не спектакль, и посторонним, мужьям ли, сожителям ли, любовникам, в родзале делать нечего!
Кстати, обратите внимание, каков был уровень советского высшего медицинского образования: студент после четвёртого курса допускался до родов и самостоятельно их принимал, а уже в субординатуре на шестом курсе я выполнил свою первую аппендэктомию (удаление червеобразного придатка, аппендикса). Студентом же мне пришлось попробовать и самостоятельно выполнить пункцию и катетеризацию подключичной вены у грудного ребёнка. Много позже, уже в новейшие времена, к нам на кафедру оперативной хирургии и топографической анатомии в системе усовершенствования врачей стали приходить врачи-интерны-хирурги, которые не то что самостоятельно ещё не выполняли аппендэктомии, а даже ни разу не держали крючки при этой операции, то есть не ассистировали, или интерны-гинекологи, не имеющие понятия о самостоятельном принятии родов. Вообще удивительно, с несомненным прогрессом медицины медицинское образование регрессирует.
Людмила Фёдоровна была к нам строга и не давала спуску, каждую тему завершала обязательным итоговым занятием, по своей серьёзности напоминающим зачёт, и не позволяла никому из нас хотя бы чего-нибудь не знать. Но она была не только нашим первым преподавателем педиатрии, она была и нашим воспитателем.
Завершив третий курс, мы ушли от Людмилы Фёдоровны на следующие ступеньки нашей учёбы, а она взялась за новых, идущих за нами по пятам.
Через несколько лет мы завершили учёбу в мединституте и стали интернами. Но ещё студентом-пятикурсником я, глупенький, женился на своей одногруппнице. В интернатуре она продолжала осваивать педиатрию, а я специализировался по детской хирургии. В середине интернатуры жена родила сына. Рожала тяжело, почти четыре с половиной килограмма. Кормить начала грудью. Я каждый день убегал на работу, а супружница нянчила ребёнка в декрете. Когда малышу исполнился месяц, молодая мама-педиатр собралась в детскую поликлинику. Участковым педиатром была Геня Исааковна, детский врач с огромным стажем работы, которая ещё в моём далёком детстве была моим участковым доктором. Прибегаю я с работы, а меня, помимо горы обписанных пелёнок и подгузников, ждёт зарёванная жена. Размазывая сопли по лицу и всхлипывая, она рассказывает, что Геня Исааковна положила нашего сына на свои кабинетные детские весы, которые показали, что за первый месяц своей жизни ребёнок не только не набрал ни грамма веса, но ещё и похудел. Поэтому Геня Исааковна отменила грудное вскармливание и переводит сына на искусственное, жена показывает мне пачку рецептов, выписанных нам на молочную кухню. Признаюсь, не очень корректно и вежливо, даже на грани с хамством, интересуюсь у супруги: со мной ли в одной группе училась она все наши мединститутские годы, не у одних ли и тех же преподавателей.
— А ну посмотри на его тугие щёки, того и гляди треснут невзначай, разверни и посмотри на ребёнка, если ты не помнишь, как выглядит его тело, какой у него тургор кожи и каков подкожно-жировой слой! Ладно, Геня Исааковна деградировала на старости своих лет, но ты разве никогда не видела детей, не набравших за месяц ни грамма веса. Жена перестала всхлипывать и уставилась на меня расширенными глазами. Видать, Геня Исааковна выключила её мозги, а я неожиданно вновь включил.
Интернатуру я проходил в той же клинике, где располагалась кафедра пропедевтики детских болезней и факультетской педиатрии с нашей Людмилой Фёдоровной. На следующий день с утра я первым же делом пришёл к Костриковой, поделился с ней нашей проблемой. Людмила Фёдоровна безоговорочно согласилась после работы заехать к нам и посмотреть ребёнка. Завершив рабочий день, я взял своего милого преподавателя и на такси привёз её к нам домой. Сбросив верхнюю одежду и помыв с порога руки, Людмила Фёдоровна заходит в комнату и сразу к детской кроватке, берёт, ещё спящего, бутуза на руки и, слегка покачав на руках, объявляет его вес: 5 300. Конечно, Людмила Фёдоровна подтвердила не профессионализм участкового педиатра, откорректировала наше поведение и объяснила, как нам самим взвешивать ребёнка на безмене в пелёнке с концами, завязанными по диагоналям.
— У вас есть безмен? — уточняет Людмила Фёдоровна.
— Нетууу… — оба растеряно отвечаем мы.
— Я вам подарю, — обещает Людмила Фёдоровна и, глядя на меня, — ты же завтра работаешь?
— Конечно, работаю!
— Вот завтра и занесу.
На другой день дорогая Людмила Фёдоровна вручила мне безмен. Вечером после купания мы взвесили свою лялечку, безмен показал 5 200. Людмила Фёдоровна накануне, подержав ребёнка на руках, определила его вес в одеждах, а мы взвесили голого. Вот это я понимаю профессионализм Врача, именно с большой буквы. А разве Геня Исааковне за всю свою долгую педиатрическую жизнь не видела детей, за месяц жизни не набравших вес?
А безмен Людмилы Фёдоровны до сих пор живёт в моём доме.
(2026)