Незакатное солнце Севера

                «Незакатное солнце наполняет светом радости».
                Степан Писахов
Верю глубоко, что С.Писахов говорил  не только  о знаменитых белых северных ночах,  а о поморском Слове…
Мало кто задумывается, что популярный ныне стендап имеет глубокие народные корни.
Издавна на Руси известны были сказочники, былинники, певцы... Дольше всего сохранились они на Севере, у поморов. Был обычай брать на промысел одного такого рассказчика: его не понужали работой, но свой промысловый пай он получал за сказки, былины, которыми развлекал и радовал артель в зимовье.
Впоследствии сложился жанр, весьма поначалу непривычный, назывался он и разговорный, и эстрадная миниатюра, и монолог, сценка.
...А его называли «поморским Гомером», и не только потому, что был он сказителем, певцом, но и потому, что ослеп рано. Борис Шергин (сам он делал ударение на первом слоге фамилии) выступал на сцене, пел былины, рассказывал, импровизируя, народные предания, сказки, в том числе озорные – о Шише Московском. И эти тексты записывал сам, вспоминал, сочинял, пересказывал.
О Шергине написано едва ли не больше, чем он написал сам. И это не в упрек ему сказано. Не лучшим образом складывалась его жизнь и многое пришлось испытать.
Борис Шергин учился в Москве, в Строгановском училище, писал иконы, увлекался росписью по дереву. Пока был зрячим. Лишь в 2019 году нашли единственную известную лицевую рукопись Бориса Шергина «Сон Богородицы», содержащая 11 миниатюр, созданная предположительно в 1914—1928 годы.
Никто кроме него не смог зафиксировать, запечатлеть неуловимый, особый лад и склад исконно-русского северного слова. Так, рассказал он историю о сундуках с церковным облачением, хранившихся на Соловках с XVIII века. Современные люди написали на одном из сундуков всего два слова — «Белые одежды». Но в старой описи, приложенной к каждому одеянию, сохранились совсем другие названия белизны: «цвет сахарный», «цвет бумажный», «цвет водяной», «цвет облакитный» (облачный)… Есть о чем задуматься!
Вся история Поморья раскрыта им  через искусство, красноречие, быт.
«Смерть не всё возьмёт — только своё возьмёт». Так написал он в дневнике.
Но сейчас хочется привести отрывок не из былины, из вполне современного рассказа «Старые старухи», о его архангельских родственницах:
«Татьяне Федоровне Люрс пришла однажды фантазия помыться у нас в бане. Своя была у нас банька на огороде. А там как раз парилась помянутая дева Гризельда. И видит вдруг Гризельда: лезет из предбанника чудо, стуча клюкой, косматое, скрюченное. Умная девка сразу смекнула, что это банна обдериха, заверещала не по-хорошему да в чем мать родила – на улицу… Девку водой холодной обрызгивают, она – свое:
– О, тошнехонько! Я моюсь, а обдериха из-под полка и вышла!
Жених Гризельды, Егорша, как настоящий рыцарь, схватил топор, дует обухом в банну дверь да орет:
– Где ты, обдериха?! Зашибу!…
Татьяна Федоровна ничего не уяснила, слышит, что в двери бухают, думает: замок чинят. Как голубушка вымылась, села с Глафирой Васильевной кофей пить (первые восемнадцать чашек без сахара). Пьет и в зеркало на себя любуется:
– Я сегодня рогозинной мочалкой вымылась, дак мяконька стала. Помнишь, Глафира Васильевна, какой кавалерчик норвецкой на мне сватался?
– А?
– Помнишь, говорю, на мне толстик сватался норвежин?
– Медвежин?
– Тьфу! Молчи, глуха, – меньше греха… К счастью, дворник паспорт рассмотрел. Кавалер-от оказался женатой!
Нашей Наталье Петровне мадам Люрс заказывала и свое «умершее» платье:
– Сошьешь, Петровна, саван, как положено по уставу, только кружева, и рюш, и воланчики добавишь, и чтобы сзади прорехи ни в коем случае не было. Может, на страшном суде генерал или другая благородная личность сзади будет стоять…
И тетеньку и мадам Люрс я нередко фотографировал. Они к этому относились саркастически:
– Боря-то зря аппаратом треплет, вовсе снимать не умеет. Столько морщин наделает, вроде обезьян. Ужасти как непохоже! Помнишь, Глафира Васильевна, мы с тобой у француза снимались?… Как живые вышли. И не так давно было, в турецкую войну… Только Боре-то не надо говорить, что не умеет… обидится. Бог с ним…
А сами кричат одна другой в ухо, на улице слыхать» (...).
***
Немалый талант нужен, чтоб не только записать народный сказ, не только пересказать его, но и передать образ рассказчика, чтоб слушатель-читатель словно увидел его воочию. Таким даром обладал Б.Шергин.
 «…Другая старуха ехидно:
— Мы тоже газету выписывам, «Правду».фураган прошел, Ипонь утонула! Ипонь провалилась, и Москва провалится! Безбожники вы бесстыдны!
На Двины куманисту царица небесна явилась, а он на ей козой глядит. Она говорит: «Что ты, дурак, не молиссе, ведь я Богородица!» А он: «Богородица — дак сидите в киоты!» Вот какой невежа!.. (В деревне. ИЗ РАССКАЗОВ ОПРОКСЕНЬИ ТИМОФЕЕВНЫ, 35 ЛЕТ»).
Видишь сразу и старуху, и «куманиста», который хоть и невежливо обошелся с Богородицей, но на самом деле обычай северный соблюл: на «вы» к ней обратился, и про киоты помнит, а мог бы послать далече, что среди них, «куманистов, и водилось.
А наказания Божьи – что «Ипони», что Москве – были еще впереди…
Прочтешь и вспомнишь, поймешь, откуда пошел тот или иной обычай: у бабки с дедом, которые долго жили в Сибири и на Севере, бывало, после обеда со стола убирали только грязную посуду, оставляли хлебницу, пирожки-оладьи,  что-то из закусок до полдника-ужина. Накрывали газетами. А ведь так делали (и делают) не все!
Уже не первый раз перечитывая поморские сказы Б.Шергина, обнаружила обычай проводов на промысел, когда со стола не убирали, накрывая второй скатертью… Раньше я знала, что после отъезда кого-то из семьи или дорогого гостя до следующего дня нельзя подметать и мыть полы.
«НА МУРМАН
Ранее-то все уходили мужики, одни только бабы оставались, хозяйство вели. Всегда их провожали. Перед отходом, вечером накануне, натопят баню.
Утром встанут, бабы калачей, шанёг настряпают, рыбников напекут. Потом созовут своих родных: тестя, тёщу, брата, сестру, как не в одном доме жили — пригласят на отвально. Мореход утром еще сам ближнюю родню обойдет, попрощается и позовет. Они и придут.
Самовар согреем, что есть — на стол принесем: вина попьют, чаю напьются, иногда пообедают. Из-за стола выйдут — стола не обирали, что на столе — все оставалось, еще другой скатертью сверху накинут. Сядут все по лавкам (…).
***
Сказ Б.Шергина «Мобилизация», по-прежнему актуальнен, уже вторую сотню лет. Русско-японская война 1904-1905 г.г. – не единственная позорная война в истории России… Иногда этот сказ приписывают С.Писахову, но думается, встретились бы они – и каждый готов был бы другому уступить. Не о чем было им спорить – оба истово служили родному Слову.
Начало: «Было это в японску войну. Мобилизацию у нас объявили. Парней всех наметили на войну гнать. Тут бабы заохали, девки пушше того. У каждой, почитай, девки свой парень есть. (…) Одначе девки вскорости охать перестали, с ухмылкой запохаживали.
«Что, — думаю, — за втора така?»
А у каждой девки на подоле — то по рубахе, то по юбке — мужички понавышиваны.
Старухи не раз унимали:
— Ой, девоньки, бесперечь быть войне; эстолько мужичков навышивывали!
Девки по деревне пошли, подолами трясли, вышитых стрясли, а взабольшны парни у подолов остались.
Вышиты робята выстроились, как заправдашны рекрута. Девки в котомки шапок наклали, чтобы было чем врагов закидывать.
Тут начальство прискакало, загрохотало на всю улицу:
— И так не так и этак не так. Да давайте лошадей, новобранцев в город везти!
Была у нас старушонка-бобылка, по прозвишшу Сахариха. Вот Сахариха всех новобранцев собрала, веревкой связала, на спину закинула да и в город двинулась.В вышитых-то — сам понимаешь — тяжесть не сколь велика.
Начальство как увидало, что одна старушонка таку силу показала, да поскорей на коней, да прочь от нас.
А мы тому и рады.
Наутро за мной пришли. Моя-то баба не выторопилась вышивку сделать да заместо меня сдать в солдатчину. Явился, куда указано».
И про российское шапкозакидательство упомянуто. Но героя признали  к службе негодным, потому что… помалу есть не мог. Накладно такого солдата  держать и содержать.
Веселы эти войны были, понятно, лишь в шуточных сказах…
***
Русская баллада — жанр не самый известный. Но Север – культура особая. Некоторые, например, С.Маршак, считали, что баллады были в Шотландии и других странах, но не в России. Между тем на Севере, у поморов, сохранились стихотворные сказания-песни о трагических бытовых событиях, песни печальные. Например, о том, как священник Варламий убил из ревности свою жену
Обратимся к Б.Шергину: «Есть много вариантов: «Старина о Варламии Керетском».
В дни юности слышал я от отца поморскую балладу — мы говорили: старину — о Варламии Керетском:
— Иерею Варламие,Где твоя молодая жена?— Она ушла в гости к татеньке,
Ко родителю-маменьке.— Нет, иерею Варламие,Твоя жена за гульбой ушла:
Ночью в город Фарлаф на лодье прибежал.По твою госпожу в божью церковь послал.
Она, боса и пьяна,С корабельщики целуется,Со фарлафами валяется…
Всех стихов не помнили уже ни мать, ни отец, забытое пересказывали простой речью. О том, как поп Варламий убил свою молодую жену, занес гроб-колоду на варяжский корабль, перебил варяжскую дружину, открыл паруса, ушел на лодье в море…
И вот приехал ко мне Владимир Иванович Воронин — знаменитый северный капитан. Он знал свой вариант этой старины. Он прочитал его мне и сказал, что всю жизнь собирался записать, скомпоновать свой вариант, я-то и не стал записывать. Вот беда. Что я не записал? Капитан Воронин с острова Диксона не вернулся. Там он умер. (...)Удивительный был человек, артист, рассказчик, каких не бывало. Он любую сценку так умел изобразить в лицах. Теперь и не знаю, кто скажет полную старину о Варламии Керетском…
С Маршаком мы спорили, он говорил, что в России не было баллады, дескать, только в Шотландии. А вот ведь попу Варламию во искупление греха определено было вечно плавать во льдах:
Не устал Варламий
 У руля сидеть,
Не уснул Варламий
На жену глядеть,
Не умолк Варламий Колыбельну петь:
— Спи, жена иереева,Спи, краса несказанная!..» (со слов Б.Шергина записал его друг Ю.Коваль).
***
Б.Шергина перечитывала не раз. Но издавна оставалось у меня недоумение, откуда взялась эта фраза: «...У моей сестрицы новой выдумки нарядное фуро, у меня прозаический чепец а-ля Фигаро... » («Мимолетное виденье», Б.Шергин). Может быть, и вправду «рассказ портнихи»?
Мало того, что мужчины обычно не вникают в детали дамских туалетов, для них это – «тряпицы» (по Ф.Достоевскому)... Но Б.Шергин и не знался с женщинами. Его главной семьей, «браткой»  был до самой своей смерти Анатолий Крог.
Разгадка оказалась проста: Б.Шергин остроумно использовал сборник старинных задач, а в нем:
«33. Нововыезжей в Россию иностранной мадаме
Вздумалось оценить свое богатство в чемодане:
Новой выдумки нарядное фуро
И праздничный чепец а ля фигаро.
Оценщик был русак,
Сказал мадаме так:
«Богатства твоего первая вещь фуро
Вполчетверта дороже чепца фигаро;
Вообще же стоят не с половиною 4 алтына,
Но настоящая им цена только сего половина».
Спрашивается каждой вещи цена,
С чем иностранка к россам привезена».
Впрочем, решение затейливой задачи – уже другая тема. В 1703 г. впервые был издан учебник типографским способом (2400 экземпляров), он назывался «Арифметика, сиречь наука числительная». Автором его был Леонтий Филиппович Магницкий.
Откуда взялся у Шергина этот задачник? Мало ли мы в детстве учебников видим, потом попробуй вспомни… Но оказалось, что у них с Анатолием Крогом жил мальчик Миша Барыкин, которого сам Шергин называл «племянник». Он учился, видимо, с ним занимались дома – вот и задачник отсюда…
Об А.Кроге и М.Барыкине – читайте дальше.
***
 «НА ЛИПОВОЙ НОГЕ, с березовым костылем» – так говорил о себе Борис Викторович Шергин. Обычно пишут, что попал  он под трамвай в 1916-м. Став инвалидом, расторг помолвку, потом не женился никогда уже... Была еще версия, что правую ногу и пальцы на левой ноге Шергину отрезало вагонеткой в 1919-м, когда мобилизовали его в Белую армию. Тогда становится понятно, почему это надо было скрывать. Но вероятнее  всего, что Шергину было неловко признаваться в глупой юной лихости – спрыгнул на ходу... До 40-х годов так и ходил, потом сделали протез.
В его биографии было и многое другое.
В годы войны Шергин выезжал с концертами на фронт, нередко бывал в госпиталях, клубах и школах. Голодал сильно, отчего стал отмирать глазной нерв, впоследствии наступила полная слепота. А печатать его книги в основном стали после смерти Сталина.
Константин Сергеевич Бадигин, знаменитый полярник, капитан ледокола «Георгий Седов», был хорошим знакомым Шергина. В начале 1950-х г.г. Бадигин стал защищать кандидатскую диссертацию о ледовых плаваниях россиян в древности. Шергин передал ему в числе материалов своего архива т.н. «Морской уставец Ивана Новгородского», Шергин еще подростком-гимназистом переписывал на Соловках в 1910 г. Сохранилась часть текста, да и та написана рукой Шергина. На основании уставца Бадигин сделал вывод, что начало русского мореходства следует отнести к XII в. И защитил диссертацию. Однако вскоре этот вывод был оспорен краеведом К.П. Гемпом. НИИ Арктики обратился в Пушкинский дом с просьбой рассмотреть представленные Бадигиным материалы. И эксперты в лице будущего академика Д.С. Лихачева и других дали ответ: «Бадигин привлек к исследованию грубые подделки под старинные документы и на основании их пытался пересмотреть всю систему наших знаний о великих русских географических открытиях…».
Следом за выводами Лихачева в «Литературной газете» появилась разгромная статья, в которой утверждалось, что слепой (!) Шергин якобы совершил сознательный подлог исторических документов с целью поправить свое материальное состояние, якобы промотанное в результате беспробудного пьянства. И эта клевета московско-ленинградской интеллигентской элиты на гениального русского сказочника официально не опровергнута по сей день! Об этом рассказал Виктор Еремин.
Бадигин защитить друга не смог, хотя и пытался. В Географгизе выкинули из планов книгу Бориса Викторовича и потребовали вернуть аванс. Здесь помог писатель Леонид Леонов, когда-то живший у Шергина, и книга «Океан — море русское» вышла в 1959 г. в издательстве «Молодая гвардия» (она у меня сохранилась – в дедушкиной библиотеке, это первая книга Шергина, мной прочитаная в детстве). Всего при жизни Шергин успел издать девять книг. Пожалуй, теперь о нем самом написано не меньше... Невероятного обаяния и таланта был этот человек.
...В большой коммунальной квартире на Рождественском бульваре у Бориса Викторовича – две комнаты: темная прихожая-столовая и вторая, посветлее, – кабинет в два окна. На стене, над головой певца, висел корабль, вернее модель корабля. Ее построил отец Бориса Викторовича – архангельский помор, корабел, певец, художник. филенки шкафа, расписанные Шергиным. Расписывал-то он цельный шкаф, да когда переезжал с Мало-Успенского переулка на Рождественский бульвар, шкаф не сумели вытащить на улицу, взяли с собой только филенки.
Юрий Коваль, писатель и художник, портрет Шергина сделал выразительным: «Борис Викторович сидел на кровати в комнате за печкой. Сухонький, с прекрасной белой бородой, он был все в том же синем костюме, что и в прошлые годы. Необыкновенного, мне кажется, строя была голова Бориса Шергина. Гладкий лоб, высоко восходящий, пристальные, увлажненные слепотой глаза и уши, которые смело можно назвать немалыми. Они стояли чуть не под прямым углом к голове, и, наверное, в детстве архангельские ребятишки как-нибудь уж дразнили его за такие уши. Описывая портрет человека дорогого, неловко писать про уши. Осмеливаюсь оттого, что они сообщали Шергину особый облик — человека, чрезвычайно внимательно слушающего мир».
Взглянув на нарисованный Ковалем портрет Бориса Викторовича, сестра Шергина ответила на вопрос слепого брата, получился ли рисунок: «Ты похож здесь на Николая-угодника». А Коваль заметил: «Лариса Викторовна ошиблась. Облик Бориса Викторовича Шергина действительно напоминал о русских святых и отшельниках, но более всего он был похож на Сергия Радонежского».
Впечатление Ю.Коваля согласуется с тем образом Сергия Радонежского, где представлен он высохшим старичком. Но сам Б.Шергин писал, что Сергий был высок и крепкого сложения – к мощам его прикладывался.
Федор Абрамов увидел Шергина таким: «Комната — подвал. К вечеру было дело, темновато. <...> Но — свет. Свет от старичка на кроватке. Как свеча, как светильник. В памяти вставал почему-то Зосима Достоевского, в последний раз наставляющий Карамазовых, деревенские старики, которые уже «сожгли» всю свою плоть. Бесплотные, бестелесные... <...> Впечатление — благость, святость, неземная чистота, которая есть в картинах Вермеера Делфтского. Слепой старик. А весь светился».
(Посмотрела я сейчас на фото Л.Толстого – нет, не светится).
В большой коммунальной квартире на Рождественском бульваре у Бориса Викторовича были две комнаты: темная прихожая-столовая и вторая, посветлее, — кабинет в два окна. На стене, над головой, висела модель корабля. Ее построил отец Бориса Викторовича — архангельский помор, корабел, тоже певец и художник (см. фото).
Борис Викторович Шергин вспоминал: «Будучи учеником Архангельской гимназии, я сшивал тетради в формате книг и печатными буквами вписывал туда на память то, что казалось мне любопытно. Тщился украсить эти “книги” и собственноручными рисунками». Одна из таких его рукотворных работ – лицевая рукопись «Сон Богородицы» (см. фото, период с 1914–1928 г.г.).

***
Большая редкость для дневников – читая, слышать голос автора... Дневники Бориса Викторовича Шергина  наделены именно этим свойством. И читаешь – не оторваться, даже то, о чем раньше и читать не стал бы, пролистнул... Такой словесный дар – его богатство и праздник для читателя..
Есть его дневники в виде аудио-книгу, но – на мой взгляд – этот голос чужой, он мешает восприятию. Просто для тех, кому слушать – удобнее.
Вот что Б.Шергин пишет в 1945 году, за два дня:
«9 августа. Среда; 11 августа. Пятница.
Через нужду, через болезнь, через тревогу я гляжу в природу. Сей год безвыездно в городе живя, увижу где ле какой-нибудь «русский весенний или, там, зимний пейзаж» и уж достаточно мне этого намёка: вижу своё... И дали русские, и небо облачное. Открыточки в руках, трёхцветки немудрые, даже безымянные. «Ранняя весна», «Последний снег», «Тает»... И я уж там стою, хожу. Мне только палец подай, я за руку сам возьмусь. И вот, нестеровский пейзаж... Тут художник сам преславно, как надо — поёт. Мне там любо; я, знай, слушаю да благодарю. И есть пейзажисты тоже, изобразители тишины русской «серенькой» природы. Они не устрояют, не подчёркивают сих чудных, как видение, берёзок, рябинок, вербочек, что так любы у Нестерова. Но у сих «реалистов» ты себя, иное, свободнее чувствуешь. Такой реалист, просто отобразивший то, что было перед глазами, сам отстраняется, а тебе говорит: «Заходи да живи»... Серенькое русское небо, даль, дождик прошёл... Что мне художник...
После полдня дождь да дождь... Тёплый летний дождь в городе — сущая красота и удовольствие. (Я даве помянул, что сквозь-де нужду любуюсь природой, а се брателко босой, да и я... тут и люби дождь-от...) Как в бане, тепловата вода льётся на тебя. Любо и как бы тонешь, так и уносит сердце... Так и ливень тёплый. Переулок, старокаменные дома, отшлифованные ступени, старые плиты... И всё это моет тёплая чистая вода. Моет и ручьями, в ёлочку бежит, расплываясь по булыжнику. Я и асфальт люблю в дождь. Асфальт не врёт, показывает, что дождь идёт. Асфальт любит дождь. Ну и плитняк старых тротуаров обожает мыться. И травка рада. (Это лето ей на засуху не приходится обидеться.) Только кирпич в дождь не очень зарен — мрачнеет. И доски мокрые не красны. Бывало, с настоящей льняной олифой крашен дом-от деревянный, дак ему что дождь-то, дом виду не терял. Теперь на ссяке та же охра, дак подтёки в ненастье и по заборам, и по простенкам... Ещё стёкла у домов любят дождь. Булыжник любит. И я люблю... Богат дождь.
Это я по сироп ходил в палатку, пока брателко, еле душа в теле, придя с рынка, уснул. Сейчас он перемерял кружкой... Баба обдула меня, заместо полутора налила один литр сулемы этой красной. А я разинул рот на облака. Мне и ни к чему. А ссадила с меня 9 р.
Со второй половины лета (я и не уловил дней и чисел) ласточки не свистят по утрам и вечерам. Видно, птенцов подростили да улетели. И воробьев не слышно. Хлеб, небось, где ле клюют.
Всё серое в дождь — камень-от. А какая благородная гамма красок! Этот туск серебряный стоит... И дышать легко... Кабы пальто дождевое, да сапоги добрые — я бы всё бродил по переулкам в дождь... Мимо окна дети, ребята да женщины босиком пробегают, берегут обувь-ту.
В коммерч<еских> магазинах посбавили по сотне. И на руках хлеб — 25 р., картофель — 9 р. За окном темнеет. Фонарёшки инде проблескивают» (Б.Шергин, «Дневники 1939 – 1970 г.г.»).
Здесь и трогательные милые бытовые мелочи, и поэтическое одушевление явлений и предметов внешнего мира: рада дождю травка, стекла в окнах, и булыжник, и плитняк тоже рады – любят мыться… Что-то детское в этом восприятии, и – языческое, хотя был он православным воцерковленным человеком.
***
…Не хочется, трудно писать такое об одном из любимых писателей...
Понятно, что он – человек, как все мы, нелепо причислять его к праведникам. К тому же рассказал об этом сам, откровенно и безжалостно, не оправдываясь.
Дневник Бориса Шергина, 1942 г.:«13 сентября. Суббота.
С Успенья не протянул руки к перу. В пусте дни проходят. Обо всём разоряюсь, о внешнем и о внутреннем. На себя и на людей в досаде. На братишку* опрокинулся, сел ему на шею и когда слезу — не предвидится. Весь упал, весь ослаб. Толя... на троих он один добывает. И деньгу он добудь, и на деньгу ухитрись купить.
И приготовь обед и ужин, и одень, и зашей, и... всё он один. До ночи не присядет. А я, а моя функция в доме в том состоит, чтобы скандалить с нарушающими мое настроение, срывающими моё преуспеяние. К ночи придёт братишко-то, еле приползеёт, за косяки держится, за стенку, сумчонка болтается, бидончик гремит...
Мы за еду, он и есть не может. Глазишки его чистые, светлые, серые... Сколько в них усталости смертельной. Я у окошечка дома с книжечкою сижу, в церковь схожу да покушаю, да вечером картинки разбираю.
(...)Да я же на любое самомалейшее проявление его усталости нечеловеческой, невзирая на то, что он болен тяжко (а лечиться разве он найдет минутку времени?!), я же любую минуту с яростью, с визгом, скандалом затеваю, что он нарушает мой покой и умонастроение. Отлаю последними похабными словами, не стыдясь, не страшась, не стесняясь мальчика**, и, хвостнув дверью, вылечу на улицу, чтоб, ежели дело к ночи, успокоить расходившееся сердце, умирить непонятную <непонятую?>, неоценённую мою душу лицезрением звёздного неба. Брат, истерзанный и людьми за день (каждый день людьми истерзанный), истерзанный заботами, тревогами (ведь всё на нем, ни из чего надо ему одному всё создать), истерзанный болезнью и усталостью, да вдобавок мною обруганный, опозоренный, побитый, брат сидит, хватаясь за голову, не дыша, не шевелясь, он уж и плакать, как, бывало, из-за меня или обо мне плакал, не может, а и отдыхать нельзя, надо мне и Мише ужин готовить... А я, наполнив дома стены матерной исступленной хульной бранью, облив грязью измученного работой на меня человека, двадцать лет с беспредельной нежностью заботящегося обо мне, как ни одна мать в мире не заботится о ребенке, я, избив и оскорбив его, втоптав в грязь, я, вышед на улицу, возвожу очи на небо, взираю на звёзды, жду, «дондеже утишатся вся чувствия»... Жду, когда он пойдёт искать меня. Ходит, зовёт с тревогой. Найдёт, просит простить. Я поизмываюсь да покуражусь еще, тогда прощу, а иное и дерусь, ударю его, раз железной палкой по ноге ударил...».
Примечания.
* Анатолий Викторович Крог, по отцу норвежец (1895;1959 г.г.), дальний родственник Б.В.Шергина, называемый им «брателкой», «богоданным братом» или «названным» племянником. Они вместе жили в Москве и в Хотьково, близ Троице-Сергиевской лавры. Крог был артистом, пел в Большом театре, подрабатывал в заводских клубах. Б.Шергин отмечал его сильный голос, умение играть на гитаре...
** Михаил Андреевич Барыкин — еще один дальний родственник и названный племянник, с юношеских лет жил в семье Б.Шергина. Музыкант, он играл на контрабасе где придется, попивал, часто болел, но заработанным делился с Шергиным. Умер Михаил Андреевич следом за писателем, чуть ли не в тот же год.(Прим. Г.Р.).
Когда в 1959 году Анатолий Крог умер, Шергин тосковал по нему, и его плач – в традициях поморского Севера. Приводится по дневнику.
Б. Шергин, 1959 г. : «Единственный мой, от дней юности была у нас с тобой одна жизнь, одно сердце, одна дума. В тебе был смысл моего существования. И ты не мог жить без меня. Как же ты мог отойти в иной мир без меня. Как мог ты оставить меня одного?
Единственный мой, брат мой и друг мой, ты сказал мне на последнее прощание: «Я буду вспоминать тебя на том свете, в том мире». Пообещал вспоминать и ушел «в море далече». Покинул меня на пустынном берегу. Или ты не видишь, как валялся я у тебя в ногах, кричал и убивался, просил взять с собой»
«Брат мой. Милый, единственный мой. Что за страшное таинство пришло на нас? Всю жизнь неразлучно шли вместе. Неразлучно были в горестях и радостях. Одна у нас была душа, одно сердце, одна мысль, едина беседа. Всю жизнь еле мы с одного блюда, всегда за одним столом сидели, одним полотенцем утирались. Взгляд твой был для меня светлее небесной лазури, прикосновенье рук — нежнее вешнего солнца.
Может быть, я ждал, что издали увижу корабль смерти? Или я думал, что смерть налетит, как вал морской, и накроет нас обоих.
Нет, не уловил я и дуновения ветерка, который угасил тебя, свеча моя неугасимая. Будто крин полевой, будто цвет маков, сию минуту. Радовал взор. Я и веяния ветра не ощутил, а он лепестки благоуханные унес неведомо куда.
Всю жизнь, во все дороги дальние и ближние я бежал возле тебя. Весь век держался я за твою верную и крепкую руку. Единственный мой, как же мне понять и как рассудить, что ты мою руку выпустил, оставил меня середь дороги и ушел, не оглянулся. Как собачка, хозяина потеряв, я во все дороги и тропы совался, тебя, кормщика и вожа моего, искал. Золотым и багряным листом запали твои следа».
«Придет день воскресения яко светлое утро» — шергиновская эпитафия на могиле Крога.
Замечено, что люди, сами наделенные словесным даром, тонким чувством слова, выше всего ценят народное творчество, фольклор.
Таким он был. Борис Шергин.
Борис Викторович Шергин (правильно: Шергин, ударение на первый слог, 1893–1973 г.г.) – уроженец Архангельска, исследователь и собиратель северного фольклора, знаток истории и культуры русского Поморья, писатель, автор рассказов об исконной поморской жизни, кораблестроении, традициях и святынях Русского Севера.
На фото: картина – Б.Шергин  в его комнате; справа: «Сон Богородицы»; внизу: Москва, апрель 1956 года. Борис Викторович Шергин, Анна Константиновна Покровская, Иван Игнатьевич Халтурин, Анатолий Викторович Крог; стоит: М.Барыкин. Справа: капитан Воронин, С.Писахов, А.Покровская.

Октябрь-ноябрь 2026 г.                г.Гирне, Северный Кипр