Критика как зеркало бездарности

    Я уже много раз писал о том, что все беды на земле происходят от того, что люди занимаются не своими делами, занимают места, не соответствующие истинным  склонностям натур и порядкам душевных организаций.
    Это касается всех сфер жизнедеятельности, но я, в который раз, останавливаюсь на наиболее близкой мне теме литературы.
    Пикантность моих размышлений в том, что  говоря о местах, должностях и родах деятельности, я подразумеваю  места, обозначенные общественным укладом как необходимые; без некоторых можно и обойтись, но все они как-то твердо обозначились в государстве.
    Но в литературе люди частенько сами назначают себя  на места, ими же очерченные. Потому говорить о них как о людях не на своих  местах будет немного неправильно Лучше представить их со складными стульчиками, ставящими их там, куда взгляд упадёт
    Если в других областях некомпетентность проявляется сразу или быстро, то в среде литераторов можно годами и десятилетиями изображать значимость и профессиональную состоятельность при полном отсутствии даже малейшего дарования, да и  просто логического мышления.
    Самое интересное, что чем  в меньшей мере человек  обличен литературным талантом, тем большим самомнением он обладает  Есть исключения, и мне известны и те, и другие, но сейчас речь не о них.
    Сегодня  необходимо поговорить о так называемых критиках от литературы. Критиками они называют себя сами, мало понимая значение этого слова. Критик - специалист, оценивающий и разбирающий  в нашем случае произведения, показывающий его сильные и слабые стороны А в более широком смысле - просто внимательный читатель. Но откройте любую рецензию на произведения  прозы или поэзии - что вы увидите? Там будет в некоторых случаях пересказ сюжета или строк стихотворения с невнятными комментариями или медленные волны самодовольного любования собственной писаниной. Критик всегда, выставляя свой труд на всеобщее обозрение, агрессивно навязывает своё мнение о данном произведении, априори считая читателя дебилом, совсем не понимающим ни в литературе прозаической, ни в стихотворной.
    Эта беда могла бы нивелироваться высоким профессионализмом и настоящим погружением в тему, где разбор начинает разворачивать слои произведения, как тело новоиспеченного рулета. Тогда агрессия критика играла бы на стороне справедливости. Но все дело в том, что критик ни бельмеса не смыслит в таинствах творчества, у него нет таланта творца, писателя или поэта, он безплоден в этом смысле  -  и тогда как он может определить что есть что?  Это может определить только настоящий читатель, не пораженный проказой менторства и зудом писательства, у которого не замутнен глаз хищной тенью снобизма.
    Читателю не важно мнение критика, читатель разберётся сам,
    Иногда слово критика воздвигают на такую высоту, что в его величии теряется само произведение, как в случаях с Белинским и Писаревым, нашедших свои таланты к писательству именно в этом амплуа. Их статьи читаются  как художественная литература, а не как критические разборы, которых они, по сути, и не устраивают. Для них чужие произведения  являются фундаментом собственных философских и литературоведческих измышлений, наблюдений и умозаключений. Статьи Белинского и иже с ним - сами отдельная часть литературы, затиснутая на стыках художественной, публицистической и философской.
  Этого не смогли понять последователи, да и если бы поняли, то работать в этом жанре не смогли бы из-за отсутствия необходимых дарований.
   Не существует критики как жанра литературоведения, а его апостолы, возведенные в ранг наставников - великолепные стилисты  и проповедники общечеловеческих смыслов, а не нудные декламаторы чужих текстов с некоторыми ремарками.
   Институт критики - такая же безжизненная структура , как соты после выкачивания мёда.
   Так называемые критики -  неудачники от литературы, ищущие повода и места для доказательств обратного.
   Даже здесь, в этой статье, нет ничего критического, хотя кажется  что она имеет фундаментом критическое осмысление. Это не так. Здесь не критика, не почти покадровый разбор неумелых текстов, а одно сплошное недоумение, что такие тексты любого жанра вообще возможны  в пределах литературного поля - и никто этому не ужасается.
    Какой мне видится задача критики, ежели она вдруг заявит о своем праве на существование?  Заинтересовать читателя, побудить того на знакомство с текстом, глашатаем которого и должна быть рецензия. Когда критика исполнена других целей -  она попросту замирает в тисках ономастики.
     Не нужно хвалить или ругать произведение, читатель разберётся (об этом я уже говорил) , а только заинтересовать. Более не требуется ничего. В любом другом случае краткая аннотация принесет куда больше пользы и сэкономит уйму времени..
   Инструменты для препарирования так называемой критики - простое здравомыслие, логическое мышление и  всепоглощающая любовь к слову.
    Как таковая критика в том виде, в каком её понимают и отображают современные тугодумы - есть суррогат личных симпатий, отсутствия вкуса, тотальной глухоты, обязательно приправленный этаким покровительственным ядом, свойственным натурам самолюбивым и недалёким.
    Всякую неспособность к анализу такие критики заменяют цитатами из авторитетных источников, часто даже в противовес собственному выстраиваемому мнению, ибо это мнение иллюзорно ввиду того, что критик никак не владеет темой.
    Чтобы не быть голословным, перейду к наглядным примерам.
    Так получилось, что таким пособием оказалась наша тульская критикесса, прозаик (о чЁм разговор особый) и, как она пишет, "иногда поэт" Владислава Васильева.  В принципе, после этого "иногда поэта" можно было ставить крест на ней как на литераторе. Если она решила пококетничать, то более неудачного способа трудно представить  Это как громко испортить воздух в переполненном читальном зале.
    С другой стороны, это может быть частью её манифеста : иногда, немного, чуть-чуть, кое как. И первый, и второй вариант не добавляют ей авторитета.   
    Для начала откроем рецензию критикессы на Роман Эдуарда Веркина "Сорока на виселице"
    Очередной образец того, что в современной литературной среде принято называть "глубоким анализом", а на деле является лишь упражнением по демонстрации личного списка прочитанных книг. И то - прочитанных ли?
    Автор рецензии с завидным упорством пытается убедить нас в своей эрудиции, выстраивая вокруг романа Веркина сложную систему из внешних атрибутов. Ссылки на Брейгеля, упоминание видеолекций региональных музеев, цитирование случайных голосов из зала — всё это создает иллюзию интеллектуального поиска, но на деле служит лишь одной цели: заявить о себе как о человеке "в контексте". К сожалению, контекст здесь стал важнее самого текста.
    Особого внимания заслуживает вставка Нассима Талеба. Использование концепции "антихрупкости" в разборе футуристического романа выглядит как попытка придать частному мнению статус научной истины. Это классический прием: если вам нечего сказать о сути произведения, просто наложите на него модную экономическую теорию.
    В результате мы получаем не анализ книги, а краткий пересказ тезисов Талеба, в который Веркин вписан лишь как удобный фон.
    В итоге перед нами предстает удивительный феномен: рецензия, которая, рассуждая о болтливости как о пути к виселице, сама становится воплощением этой болтливости. Это текст-витрина, за которой скрывается стерильный вакуум и искреннее убеждение в том, что эрудиция может заменить собой живое чувство правды.
   Критикесса просто наслаждается собой, забыв и о цели самой рецензии, и о целях литературы собственно.Так откуда в ней такое неуёмное высокомерие, пропитанное абсолютным неприятием живого слова? Корни этого надобно искать в неудавшихся попытках ощутить себя  хотя бы мало-мальской писательницей
   Обратившись к рассказам Васильевой, написанных ею когда-то, можно выделить несколько ключевых моментов, главными из которых являются вымысел и отсутствие каких либо логических связей во всех произведениях, прочитанных мною.
    Например, в коротком рассказе  "Пока идёт снег"  у Васильевой столько несуразностей, что диву даешься.
    Лексический диссонанс просто режет слух, а «возрастной вакуум» с самого начала просто вопиет о фальшивке.
    Поражает то, как автор распоряжается образом главного героя. В тексте полностью отсутствует указание возраста Пети, что создает гнетущую неопределенность. При этом автор использует такие обороты, как «любовался» и «становилась красавицей». Если это ребенок, то лексика выглядит как нелепая попытка натянуть словарь сорокалетнего поэта-неудачника на голову мальчика. Ребенок не «любуется» в таком высоком смысле; он чувствует, что с кем-то «интересно» или «не противно». Если же Петя — взрослый инфантил, скрывающийся от военкома в соседском доме, то автор умудрился забыть указать это в тексте.
   В итоге мы видим не живого человека, а марионетку, которой автор шепчет в ухо свои сопливые штампы.
   Финал рассказа вызывает искреннее недоумение. Мы видим женщину в состоянии глубокого шока, которая выбегает на мороз фактически раздетой. Психология расставания здесь полностью отсутствует: автор всерьез ожидает, что читатель поверит в то, что женщину, бегущую в панике за мужчиной по снегу, вдруг торкнет мысль зайти за тортом. Это не просто нелогично, это абсурдно. Возникает каскад вопросов: в какое время суток была совершена покупка? Где  была открыта кондитерская? Где она взяла деньги, будучи раздетой и в состоянии аффекта? Поиск котенка в сугробах, совмещенный с походом за десертом — это не «счастливый конец», а бред, где автор вбрасывает в сюжет торт, чтобы создать картинку «уюта», полностью игнорируя законы психики и здравого смысла.
   Такая рождественская открытка с пометкой анти.
    Использование мобильного телефона выглядит как признак творческой импотенции.  Гаджет вводится исключительно для того, чтобы переместить героя из точки А в точку Б. При этом автор полностью игнорирует живую среду: присутствие деда, который мог бы просто отправить «парнишку» домой коротким и честным приказом, Это было бы в сто раз органичнее. Вместо этого мы получаем звонок от матери, которой «весь год было всё равно на Петечку». Эта внезапная забота выглядит натянуто и служит лишь техническим инструментом для быстрого закрытия сюжета, а не для  развития отношений.
    Абсурд громоздится на абсурд, погребая под собой все придуманные линии сюжета
    Когда будто бы мелких нелепостей и алогичности становится слишком много в любом тексте, то он рассыпается как пуховая шаль, изъеденная молью.
    Использование  термина «Достойные люди» в данном контексте вызывает лишь недоумение. В мире, где существуют герои этого рассказа, понятие «достойности» выглядит как инородный объект. Это слово здесь абсолютно пустое, оно лишь пытается придать тексту ложную глубину
     Попытка автора создать напряжение через подозрительность к деду, который по талантливому замыслу Васильевой должен ассоциироваться с Николаем-угодником,  выглядит просто нелепо. Намекать на какую-то скрытую угрозу со стороны столетнего старика в рассказе про «святого Николая» — попытка добавить «перчинки» там, где она абсолютно неуместна. Похоже на желание  загнать под кожу этакий намек на скрытые пружины повествования.
    В результате получается история, где герои — картонные манекены, логика — отсутствует как явление, а бытовые детали противоречат друг другу. Самое поразительное здесь то, что автор пытается выдать этот набор нелепостей за «трогательную историю». По сути, мы видим гимн инертности: мать и сын, которые, судя по всему, каждый день «валялись пузом кверху», празднуют уход человека, который, возможно, был единственным, кто в этом доме вообще что-то делал. Весь этот «сахарный сироп» в конце — лишь попытка замаскировать тотальную пустоту и отсутствие таланта.
    Рассказ не вызывает недоумения только лишь потому, что таких сотни тысяч,  и этот -  только капля в безконечном потоке  дешевого дерьма, выдаваемого за  литературу.
    Небольшой рассказ "Город"  Васильевой призван убедить нас в его автобиографичности. И, наверняка, автор уверовал в его правдивость, ибо мемуары - вернейший способ избавиться от неприятных воспоминаний. С годами эти записки становятся фактами биографии, и никто уже не усомнится в их подлинности, и в первую очередь - автор. Я бы посоветовал любителям этого жанра усвоить разницу между мемуарами и дневником.Очень часто мемуары отдают душком маттоидности, о чем я писал еще в далеком 2010 году. Добрых дел в памяти всплывает всё больше, а не совсем добрые или даже постыдные, потихоньку растворяются в пелене времен.
    Автор воспоминаний обязательно приукрашивает прошлое и через некоторое время уже и сам начинает удивляться  - какой он был герой, мачо и интеллектуал. Жаль , окружающие этого не разглядели тогда.
    Попытка создать образ «избранности» через детские воспоминания часто сталкивается с проблемой гиперболизации. В случае с текстами Владиславы утверждения о многокилометровых прогулках по сугробам, да и просто в библиотеку в городе Узловая шестилетней бойкой малышки выглядят абсурдно. Протяженность города и расположение библиотек делают такие «марши» шестилетнего ребенка, мягко говоря, невозможными Это свидетельствует о сознательном или неосознанном искажении реальности ради создания эпического фона.
    Миф о «самостоятельном вундеркинде» разбивается о бытовую реальность СССР. Система библиотечных формуляров и нормы безопасности того времени не исключают автономное посещение библиотек ребенком такого возраста, но вызывают несколько вопросов у читателя.
     Очевидно, что «сакральность» книг в данном случае является ретроспективной компенсацией статуса социального изгоя: реальное одиночество в детстве заменяется выдуманным образом интеллектуального превосходства. И удивляет прозрачность  матери и бабушки . Они совершенно отсутствуют в воспоминаниях, но хотя бы записать в библиотеку они могли бы несчастного ребенка, а то, судя по рассказу, маленькой Владиславе пришлось самой записываться, что по факту невозможно.
    Особого внимания заслуживает попытка подменить физиологический опыт духовным. Описание «пробуждения» через взаимодействие с двенадцатилетними подростками (упоминание о гормонах) в возрасте шести лет — это не духовный поиск, а типичный пример раннего искажения реальности. Попытка облечь эти события в форму «связи с космосом» и «высоких вибраций» является классическим механизмом психологической защиты, призванным скрыть автора за ширмой мнимой избранности.
    Трогательные строки о "секретиках", якобы чуждых космической натуре маленькой Васильевой, единственные изо всех  деталей выписанные с любовью и тщанием, говорят как раз об обратном: это был её любимый мирок.
    Перед нами не «чувствующий ребенок», а взрослый человек, создающий симулякр духовности, который рассыпается при первом же столкновении с фактами.
    Хорош ребенок, в шесть лет бегло прочитывает "Литературу" на свалке, а затем неутомимо плетется через город в библиотеку  Интересно, кто ей вообще рассказал о существовании подобных заведений, если матери с бабкой было наплевать, а все остальные ребятишки не дотягивали умственно до её исключительности?
    Текст представляет собой не мемуары, а попытку замаскировать детские травмы и социальную несостоятельность с помощью литературного грима.
    За всеми этими географическими несостыковками и литературными ошибками скрывается классический  сценарий компенсации. Когда реальное детство проходит в статусе социального изгоя, а единственным значимым опытом становится внимание более старших мальчиков (которое в шесть лет носит скорее эксплуатационный, чем духовный характер), возникает глубочайший разрыв между «я-реальным» и «я-идеальным».
    В данном случае мы видим попытку автора замаскировать свою уязвимость и раннюю травмированность образом «мистического вундеркинда». Это отчаянная попытка выкупить свою значимость. Она не может принять себя как обычного, обделенного вниманием ребенка, и поэтому создает миф о «высоких вибрациях». Это трагедия посредственности, которая настолько боится быть заурядной, что готова превратить свою биографию в дешевый фанфик. Весь этот «духовный поиск» — лишь способ избежать встречи с той маленькой, совершенно ординарной девочкой, которой она была на самом деле. И самое ироничное здесь то, что, пытаясь казаться «выше всех», она в итоге опускается до уровня самого примитивного обмана и единственная предстаёт на страницах этого произведения персонажем, без которого можно было бы обойтись без ущерба для общей картины "Города"
    Конечно, я не дипломированный психолог, и моё заключение вытекает только из фабулы этих мемуаров, и только основываясь на анализе текста.
    Возникает вопрос: как с таким уровнем собственных текстов можно посягать на разбор чужих?
    И в этом вопросе парадоксальным образом скрыт и ответ. Именно поэтому.
    Представьте писателя, не сразу, но осознавшего, что его творчество не стоит даже худого слова, но зуд писательства силен, призрак избранности тревожит разум и требует доказательств этой избранности.     Остаётся один выход -  идти в критики, благо, никто не знает толком, что это такое и как  саму критику отличать от подхалимажа или мрачной мизантропии - вот там можно попытаться не погибнуть среди таких же несчастных, а найти своё место.Это как место в толпе: становись, где пришёл. А потом уже ищи, на кого писать рецензии, даже если они об этом и не просили. Набор цитат и ссылки на письменные изыски  известных людей снивелируют любую чушь, тем более эту чушь критическую читают только такие же несчастливцы.
    Есть,  конечно, нюансы.  Автор-неудачник  пускается мстить всем подряд за свою бездарность, но это также обречено на провал, ибо не может он по причине всё той же пресловутой бездарности  даже похвалить так, что бы не было смешно, а про поругать  - тут только на уровне  "сам дурак"
   Это же очевидно, что писатель, слепой в литературном плане, не сможет заметить что-то в чужих текстах, будь то хорошее или плохое.   
    Если читать рецензию Владиславы Васильевой на «Двенадцать сторон света» Александра  Евсюкова, то здесь демонстрация стремления выйти за рамки анализа и занять позицию морального арбитра.
     Дело в том, что Васильева и не собирается  анализировать. У неё другая задача - повертеться перед зеркалом, снимая себя в разных ракурсах.
    Владислава Васильева берет на себя роль не только критика, но и "хранителя смыслов", решая, какие элементы текста являются "лишними", а какие — "кинематографичными".
    Особый интерес вызывает фрагмент, где автор рассуждает о "не повзрослевшем человеке". Здесь мы видим классический пример психологического проецирования: критик наказывает персонажа за эгоцентризм, одновременно используя этот разбор для собственного самоутверждения. Обвинение героя в инфантильности выглядит иронично на фоне общего стиля рецензии, который сам по себе напоминает попытку "правильного" взрослого наставить заблудших на путь истинный.
    Подход автора к анализу сцены с героиней Татьяной обнажает внутренний конфликт критика. Попытка совместить "радость за героиню" с недоумением по поводу её сексуального опыта выдает определенную ограниченность восприятия: автор хочет видеть мир "трогательным и душевным" (как в случае с догом), но сталкивается с грубой человеческой реальностью, которую пытается объявить "юмористической присказкой", чтобы она не нарушала общую идиллию текста.
    Финал рецензии, построенный на противопоставлении "интонации высокомерия" и "толстовской любви", является кульминацией самообмана автора. Декларируя борьбу со снобизмом, критик использует максимально снобистский инструментарий, превращая разбор книги в манифест собственной добродетели. В итоге рецензия на "Двенадцать сторон света" становится не столько характеристикой книги, сколько попыткой автора рецензии создать идеализированный образ самой себя — милосердной, глубокой и лишенной всякого высокомерия.
    Перед нами портрет человека, который перепутал рецензию с попыткой переписать чужую жизнь под свои шаблоны. Владислава Васильева в привычном амплуа - неудавшийся автор рассказов, который перенес свою привычку "сочинять" в область анализа.
    Суть её метода проста: она не анализирует текст, она пытается его "дописать". Она видит в произведениях авторов лишь заготовки для своих старых привычек, превращая чужую прозу и поэзию в свои собственные "рассказики". Всё, что не вписывается в её стерильный, кинематографичный образ мира — будь то грубая сексуальная правда или подростковая наивность — объявляется либо "лишним", либо "нуждающимся в опеке".
    Её "белое пальто" и декларация борьбы со снобизмом — это всего лишь дымовая завеса. На самом деле она наслаждается своей властью над текстом и автором, используя маску милосердия, чтобы скрыть глубокую потребность в доминировании. Она не ищет истину, она ищет способ почувствовать себя выше, умнее и "добрее" всех вокруг, превращая рецензию в акт самолюбования.
    В итоге мы видим человека, который настолько привык создавать искусственные миры в своих рассказах, что перестал отличать живую литературу от своих собственных шаблонов.    Рецензия на "Двенадцать сторон света" — это всего лишь один из  способов переписать чужую правду так, чтобы она перестала пугать её собственную ограниченность.
   Её снобизм  не меняет форму, он просто мимикрирует под контекст. В одном тексте он выглядит как "бережное умиление" перед инфантильностью, в другом — как "редакторское право" вырезать из жизни всё, что не кажется "душевным", в третьем — как "святая любовь" к маленьким людям.
    Разбор поэтических текстов - это особая песня Владиславы Васильевой, где она,как в данном случае, демонстрирует не столько "бережное принятие", сколько циничный расчет.
    Объектом её домогательств в нашем случае становится подборка стихов Ксении Правиковой.
    Если объективно, то перед нами стихи,  по своему качеству и уровню развития соответствующие подростку четырнадцати лет, хотя автору уже двадцать пять. В этой ситуации "неистовое умиление" критика превращается в форму психологического паразитизма: Владислава Васильева не пытается помочь автору повзрослеть, она наслаждается своим превосходством, принимая роль "доброй тети" при инфантильном творчестве.
    Попытки интегрировать в разбор классиков — Пушкина, Заболоцкого, Ахматову — выглядят как абсурдная попытка втянуть высокую культуру в примитивные рифмы. Притягивание этих имен к тексту, который даже на лепет не похож, служит лишь одной цели: создать иллюзию глубокого анализа там, где на самом деле нет ничего, кроме этих попыток анализа.
    Потом окажется, что это любимый прием Васильевой  при конструировании отзывов на стихи, и это вполне объяснимо, так как  вкидывая известные фамилии в свои тексты, можно подпитывать иллюзии собственной значительности, дающей моральное право разглагольствовать там, где не понимаешь ни бельмеса.
    Это самый ходовой приём критикессы при скудном арсенале средств воздействия на умы публики.   
    Автор рецензии прямо говорит, что поэтессе "пора быть взрослее", но делает это в форме покровительственного шепота, а не честного совета . Это происходит потому, что подобные "девочки" являются идеальным ресурсом для таких критиков: на фоне их наивности и отсутствия мастерства можно бесконечно раздувать собственную значимость, прикрываясь маской гуманизма. И оказывается, что мы видим не диалог об искусстве, а акт высокомерия, замаскированный под милосердие.
    Потому и отпадает закономерный вопрос : отчего критикесса берет стихотворные тексты ужасающего качества и начинает с ними возню, многозначительно намекая на что-то неординарное? Это говорит о её возможностях, достигающих только такого уровня, где она может сыграть роль знатока, ничуть не рискуя репутацией. Ничем другим это не объяснить.
    Кажется, словно какие-то лакуны заполняет Васильева в собственном осознании себя под солнцем литературы
   Если прочесть её рецензию,  к примеру, на роман Льва Данилкина "Палаццо мадамы" об  Ирине Антоновой,  российской музейной диве, то остаётся саднящее ощущение пустоты: зачем эта рецензия, о чем она вообще?  Сама Васильева утверждает , что Данилкин просто собрал в одном месте слухи , сплетни, анекдоты об Антоновой. Это разве стоит рецензии? Декларация о не выдаче ценностей Германии могла быть обличена  просто в кратком лозунге "Руки прочь от..." и этого было бы достаточно.
    На фоне невнятного отклика Васильевой  понять что-либо о книге Данилкина невозможно   даже приблизительно   Тогда какова цель рецензии?
    Нет целей в рецензиях критикессы, есть только желание прислониться к литературе, пускай и самого низкого уровня  Но это, как говорится, по Сеньке и шапка.
    Если суммировать все так называемые рецензии за длительное время, то можно легко разглядеть определённый способ исполнения. Ни в одной из рецензий автор не рецензирует, а пишет попутный текст, обязательно с парой имён, должных утяжелять написанное  в пространстве.
    Васильева выкладывает обрывки своих соображений не по поводу произведения, а соображения, должные оттенить её незаурядность. Ей очень важно, как она смотрится перед читателем, оценивает ли тот её начитанность и непринуждённое жонглирование некоторыми именами.
   Попытки втиснуться вдобавок ко всему ещё и в "духовность" приводят совсем уже к плачевному итогу.
   Читая рецензию Владиславы Васильевой на поэзию Наталии Редозубовой, испытываешь странное чувство: ты наблюдаешь не за литературным анализом, а за совместным галлюцинозом двух людей, которые решили, что отсутствие таланта — это «высшая ступень аскетики».
    Сначала хотелось бы уточнить понятие "духовности", а не то, как его представляют автор стихов и автор рецензии. Здесь мы видим религиозное камлание, отчаянно выдаваемое за  "духовную " поэзию. Васильева только увеличивает яму, куда она самодовольно валится вместе с автором книги.
    Начнем с главного. Владислава, позиционирующая себя как критик, демонстрирует пугающую слепоту.     Она видит «глубину» там, где любой живой человек увидит лишь стерильный, картонный бред. Когда поэтесса рифмует «окно» и «кино», а «уму» — «зиму», Владислава называет это «камерностью». Это не камерность, это уровень детского сада, где рифма — единственный доступный инструмент. Но самое страшное — это попытка выдать творческое бессилие за «бледность и аскетичность».
     Рифма, самая простая, работает только тогда, когда смыслы и красота стиха могут вообще не обращать на неё  внимания, и эта простота служит общей цели - не завлекать читателя в дебри поэтических изысков, а оставлять на нужном поле.
     Если они это имели ввиду, то, мало того, что  представили публике словесных уродцев в доказательство, так ещё и попытались  философствовать  на эту тему,
    Тезис о том, что чем суше стих, тем он глубже — это просто гениальный способ оправдать бездарность. Если ваш стих напоминает список покупок или инструкцию к пылесосу, назовите это «исихией» (безмолвием), и вы автоматически станете «духовным». Но поэзия по определению есть Слово. Это вибрация, метафора, обертон. Когда из стиха убирают всё живое, оставляя лишь сухие тезисы, получается не «высшая точка поэзии», а кладбищенский склеп, засыпанный известью.
    Особенно комично выглядит попытка Владиславы прикрыть свою несостоятельность авторитетом Ильина. Впрочем, этот приём для нас совсем не нов.
    Примыкая к его рассуждениям о безмолвии, критик впадает в настоящий лингвистический идиотизм .
 Цитируем:
    "Так, например, у русского философа Ивана Александровича Ильина встречаем такое суждение о духовной поэзии: «Русские писатели, даже великие гении литературы, с духовной точки зрения были обычными людьми, и переживания, которые ими владели, были душевными, а не духовными. Но религиозное чувство было развито почти у всех из них, и, не дорастая до высокого безмолвия и аскетики, выражалось в искренних словах поэзии». Здесь для нас важно «не дорастая до высокого безмолвия и аскетики». Безмолвия, аскетика в духовном развитии видится как высшая точка развития. Безмолвие на наш, современный, мультикультурный взгляд кажется близким к чему-то вроде буддистских практик, однако противоположно им по сути. Если посмотреть на русскую духовную поэзию (С. Аверинцев, З. Миркина, С. Кекова, О. Николаева, С. Круглов, К. Кравцов, Е. Лапшина и другие, и — да, Н. Редозубова), то чем более поэт идет по этому пути, тем форма и лексика стихотворения становятся строже, аскетичней и, казалось бы, проще, но — много глубже. Меньше словесных украшательств, больше смыслов. Причем, Наталия Редозубова решает тему по-разному: как собственно тишину, как тишину информационную, как молчание или как осторожное, бережное общение:

Тайны так приоткроем друг другу,
чтоб и не узнать ни про что такое,
бережно будем лелеять дружбу,
пропасть откровений обходя верстою —
в этом заключён секрет постоянства —
Счастье любит молчание золотое,
всякий человек — он сам себе царство,
потому не врывайся на чеке с рукою."

    Это и есть "духовная" поэзия по Васильевой  Такой супер банальной преснятины ещё поискать. Разбирая построчно подборку Редозубовой можно вообще проникнуться , мягко говоря, нелюбовью к такой "духовности"
    Подобные авторы и критики, похоже, мало понимают, что такое духовная поэзия, так как не могут различать, а, значит, и разделять, поэзию и стихи. Поэзия сама по себе духовна, сама по себе подвигает читателя на самосовершенствование, самоосознание и самоутверждение на вершинах гуманизма. При этом она использует весь спектр , всю палитру цветов и все мыслимые и немыслимые средства языка для достижения цели.
    Что нам предлагает Владислава Васильева, опираясь на расползающуюся кочку стихотворного безволия?
    Даже при не самом ближайшем рассмотрении можно заметить, что сплошь и рядом  пресные религиозные вирши автоматически относят к "духовной поэзии" безо всякой оглядки на качество. Они априори возводятся в ранг, которого лишены прекрасные поэтические строки. Если вы утверждаете, что есенинское "проскакал на розовом коне"  не такое "духовное", как приведённые выше речёвки, то мне вас, может быть, и жаль, но с разными вариациями.
    Ссылаться на Ильина в данном контексте — значит расписаться в собственном интеллектуальном рабстве. Владислава не имеет своего мнения, она лишь эхо, которое повторяет за философом, не осознавая, что их общая «духовная поэзия» противоречит самому основанию бытия: «В начале было Слово». Выдавать примитивизм за высшую ступень творчества пытались и до них, но читатель выбирает дерево, а не бревно.
    "Великие гении литературы не дорастали до высокого безмолвия". Это какой выверт мозга надо иметь, что бы написать такое? И какой кисель в голове должен быть, чтобы это ретранслировать? А как бы они стали гениями, ежели молчали бы? Такая мысль не приходила в голову Васильевой? И вообще, гении не дорастали  - а куда расти гению? Стать богом? За меньшую ересь в иные времена тащили на костёр, собранный дружными пионерами прошлого
    По мнению Ильина и примкнувшей к нему Васильевой, поэзии не должно быть вообще, а если и должна она быть, то только уровня "мама мыла раму" Это главный признак духовности .
    Элегантный способ  бездарность назначить вестником "духовности", опираясь на довольно сомнительного во всех ракурсах Ильина.
    Возможно, философы кое-что и понимали в жизни, но во многих вещах с ними просто трудно соглашаться, а иногда  невозможно.
    А теперь перейдем к «связи времен». Это, пожалуй, самый любимый её  момент. Для Владиславы любой избитый шаблон — это уже «диалог с классиками». Появилось слово «сума»? Срочно прилепляем это к Пушкину!
   Это не связь времен, это «свальный грех» лексического ничтожества. Когда автор не владеет языком, он начинает хвататься за любые знакомые слова, выдавая этот фарш за «преемственность». Впрочем, я писал об этом любимом её приёме выше. Вставил поэт "парус" в стихотворение - это отсылка к Лермонтову,  написал слово"облако" - ба, так это же влияние Маяковского..Слов хватит на весь пантеон не по одному разу.
     Поэтесса призывает к тишине и молчанию, при этом строча тексты как швейная машина. Это лицемерие.
     Призывать к тишине, проповедовать безмолвие и при этом забивать эфир бесконечными страницами стерильного бреда  — это не поиск Бога, это поиск внимания. Автор не молится, она пишет о том, как она молится. Она превратила интимный процесс в публичное шоу, где тишина — лишь декорация для её собственного тщеславия.
    Но мы же не забыли, что Владислава "иногда поэт", и в итоге имеем идеальный союз: поэтесса, которая не умеет писать, и критик, которая не умеет видеть. Вместе они создали "золотой ковчег", который на деле оказался обычным гробом для живого слова. Их "духовность" — это стерильный  блок, где нет ни боли, ни страсти, ни истины. Только безконечная, удушающая скука и чека от гранаты, которая так и не сработала, потому что в их мире мире нет даже грамма пороха.
    Я нарочно не разбираю стихи Редозубовой именно здесь.  Для этого я готовлю статью отдельно по тульским поэтам.
    Если подвести итоги  не самого глубокого прочтения  рассказов и рецензий Владиславы Васильевой, попавших в поле моего зрения, то можно сделать некоторые выводы.
     Вместо глубокого анализа художественной ткани произведения, мы видим подход типичного «госслужащего»: попытку подогнать живое слово под жесткий, сухой шаблон, проверить текст на соответствие каким-то примитивным внутренним стандартам и «вынести вердикт», подобно судебному приказу.
    Суть в том, что она не умеет делать того, чего действительно хотела бы. И загадка в том, хочет этого по зову внутреннего содержания или в угоду иным чувствам, меньше связанным с литературой вообще. Это её тайна, прячущаяся за назидательностью.
    Очередное эссе  по мотивам книги Татьяны Хвостенко" Московский Монмартр....." не добавляет ничего нового к вышесказанному, Единственное, что хотелось отметить  -  Васильева вибрирует, скорее, духом Монпарнаса, а не Монмартра, желая при этом подстроиться под название книги. Но это уже мои придирки.
   Её творчество выдаёт её с головой. Приверженность к глубокому провинциальному сентиментализму и использованию избитых литературных штампов. Это литература «по инструкции», где эмоции заменяются шаблонами, а правда жизни — приторным сиропом.
   Таким образом, деятельность Владиславы Вячеславовны как критика является не профессиональной экспертизой, а попыткой перенести некоторые бюрократические привычки в область искусства. Её «критика» — это не поиск смыслов, а административный надзор за текстом, что делает любые её выводы пустыми  с точки зрения реального литературного анализа.
    Поэтому, любые её замечания можно с полным правом признавать ничтожными и не тратить на них  даже толику внимания.
    Хочется добавить, что данная статья не направлена именно на Васильеву. Владислава Васильева обычный образчик, не яркий, окололитературной ярмарки тщеславия.