Роковая брусника

Роковая брусника
Этот рассказ дополняет повесть "Драма вдовы с детьми"
 http://proza.ru/ Кратко Марина, вдова с годовалым младенцем и дочерьми  Дашей, ей тринадцать и Машей, ей одиннадцать, согласилась провести лето на даче у Виктора, друга семьи.
Он держал девочек в строгости, но как мог, заботился обо всей сиротской семье. На этот раз он собрался отвезти их на болото за брусникой.


Виктор встал без четверти семь, когда во дворе ещё лежала роса, а Марина уже приготовила на всех завтрак  допивала иван-чай с сушёной земляникой и развлекала младенца. Услышав о планах Виктора свозить девочек в лес за брусникой, она только вздохнула. Материнское сердце чувствовало беду, но девочек она ему доверяла, зная, что Виктор строг, но справедлив.
— Я вас отпущу, но ты за них отвечаешь, — сказала она вместо «доброе утро».
— Отвечаю, — коротко бросил Виктор, разобравшись с утренней кашей,  и в этом слове была та самая мужская уверенность, которая не допускала сомнений.
Он вообще говорил коротко. Старая машина стояла у ворот, заднее сиденье застелено старым одеялом, в багажнике — три большие корзинки, ведро, канистра с водой, термос, аптечка, сумка с бутербродами и бутылка с морсом.
Даше тринадцать, праздник взросления позади, и она держалась так, как держатся старшие: молча, с видом человека, который всё уже понял. Маше одиннадцать, и она держалась иначе: прыгала на одной ноге, натягивая красный сапог, и рассказывала всем сразу, что у неё корзинка — плетёная, с ручкой.
Виктор поставил в салон три шеста — обычные черенки от грабель, гладкие, светлые — и сказал:
— Прежде чем поедем — слушать очень внимательно сюда, если не хотите оказаться на воспитательной скамейке.
Даша вздохнула, как вздыхают перед длинной молитвой, но она прекрасно знала, чем заканчивается невнимательность при изучении техники безопасности.
— Первое. На болото идёте за мной. Не рядом, не впереди. За мной, след в след.
— Даже если ягоды сбоку? — спросила Маша.
— Особенно если ягоды сбоку. Второе. Ступаете туда, куда я сказал. Кочка, мох плотный — можно. Не знаете, малейшее сомнение — тыкаете шестом. Шест провалился легко, как в кашу, — значит, ногой туда нельзя, даже если рядом на кочке много ягод.
— А если не легко?
— Тогда я иду и смотрю сам. Третье. Между кочками бывает тёмная вода, блестит на солнце. Это болотное окно. Туда нельзя, даже если вокруг много брусники. Четвёртое, самое главное. Провалились — не дёргайтесь. Не барахтайтесь, не хватайтесь друг за друга, вдвоём хуже. Ложись на спину, руки в стороны, как на воду в бассейне, и кричи один раз. Крикнула — и жди меня. Ждать умеете?
— Умеем, — сказала Даша.
— Пятое. — Он вынул из кармана два свистка на чёрных шнурках и надел девочкам через голову. — Потеряли меня из виду — не ходите искать. Стойте и свистите. И шестое. Я сказал «стой» — стоите. Даже если очень надо.
— А если очень-очень? — спросила Маша.
— Тем более, — сказал Виктор. — Потерпите.
Марина стояла в дверях и чувствовала, как бьётся её материнское сердце. Она знала этот голос: не терпящий возражений, перед ним даже сержант вытягивался.
— Повтори, Маша.
Даша повторила сразу. Маша всё, кроме четвёртого, — четвёртое она повторила со второго раза, и Виктор заставил её повторить еще раз.
— Молодцы, — сказал он, проверив болотную экипировку девочек. — Теперь можно ехать.

Ягодник

Ехали больше часа. Болото начиналось за сосновой гривой. Сначала был ещё лес — сухой, звонкий, в брусничнике под соснами; потом мох стал мягче, сосны — ниже и реже, а между кочками поднялись чахлые кривые берёзки, каждый куст сам себе остров. Пахло багульником — тяжело, сладко, немного аптекой, — и от этого запаха у Маши всегда чуть кружилась голова.
Туман сошёл к девяти. И тогда болото открылось.
Брусника лежала по мху не ягодками, а пятнами, россыпями, целыми красными полянами — будто кто-то шёл здесь с рассыпанным бисером и не стал поднимать. Маша села на кочки, поставила корзинку между колен и заработала двумя руками, гребком, как учил её дед: не по одной ягоде, а ладонью, снимая с куста.
— Смотри, сколько!
— Не смотри, собирай, — сказала Даша, у которой уже звенело дно.
Виктор шёл впереди, одетый по-болотному: брезентовые штаны, штормовка, вылинявшая до цвета мокрого песка, сапоги выше колена, на поясе — армейский нож в потёртых ножнах. Нож был тяжёлый, с воронёным клинком и рукоятью, отполированной ладонями до гладкости; Виктор привёз его со службы, и девочки знали: этот нож он даст подержать, но не даст поиграть.
Он шёл и тыкал шестом. Раз, раз, — и шаг. Раз, раз, — и шаг. За ним, след в след, — две пары сапог: Машины зелёные и Дашины красные.
К половине двенадцатого корзинки были полны с горкой, и ягоды пришлось ссыпать в ведро.
— Всё, — сказал Виктор. — Хороший день, и медведи нам не встретились. Обратно.
— Вон там ещё! — Маша показала шестом. — Там красное совсем!
— Там окно, — сказал Виктор. — Стой.

Окно

Он отвернулся на секунду  — обойти мокрую ложбину слева, чтобы вывести их на сухую гриву. Прозевал всего четыре шага.
А там, за болотным окном, красное действительно было — не россыпь, а ковёр, сплошной, плотный, мох под ним лежал ровный, гладкий, красивый, как стол. И Маша подумала то, что думают все одиннадцатилетние девочки на свете: что правило написано про другое окно, не про это. Она шагнула. Мох качнулся под ней мягко и весело, как батут, и она позвала:
— Даш, тут можно! Тут твёрдо!
Даша шагнула, чтобы её остановить. Это была правильная мысль, но неправильный шаг.
Сплавина — тот самый ковёр из мха и корней, что лежит на воде и на жиже, — держала их ровно две секунды. Потом под Дашей что-то сказало «чвяк», и она ушла вниз по пояс. Маша, дёрнувшись к ней, провалилась по грудь.
Дальше было то, чего Виктор боялся всю жизнь, даже когда не знал, что боится: две тонкие руки, схватившие друг друга, и два тела, начавшие барахтаться, — а трясина только этого и ждёт, она любит, когда её мешают.
— НЕ ДВИГАТЬСЯ!
Он потом не мог вспомнить, как оказался на кочке у края. Голос пришёл сам, откуда-то из далёкой срочной службы, из чужого морозного плаца: такой голос не обсуждают.
Девочки замерли. Маша уже всхлипывала, но не двигалась. Даша держала сестру за руку и, вспомнив четвёртое правило, разжала пальцы.
— Ложитесь на спину. Руки в стороны. Обе. Молодец. Маша, назад голову, назад, смотри на небо. Вот так. Дышите спокойно. Я иду.

Берёзки

Он не пошёл к ним прямо — он знал, что прямо нельзя, что под ним будет то же самое, только глубже, и тогда их станет три.
Виктор сходил назад на гриву и заработал ножом.
Берёзки были в рост человека, кривые, тонкие, в палец-два в комле. Тяжёлый армейский нож входил в них, как в морковь: два-три удара снизу наискось, отжать, доломать. Он срубил четыре, не торопясь и не останавливаясь, и в это время говорил — ровно, скучно, как говорят про погоду, потому что скучный голос держит лучше, чем ласковый:
— Так, красавицы! Всё нормально. Всё по плану. Сейчас будет дорожка. Маша, ты у меня первая, ты ближе. Даша, ты вторая, и ты умница, ты всё правильно сделала, что не отпустила её руку. Только не двигайтесь. Голову на мох. Считайте вслух до ста, я люблю счёт.
Он положил первый ствол через окно — комлем на свою кочку, вершиной к ним, — и второй рядом, внахлёст. Потом третий поперёк, четвёртый вдоль. Получилась кривая, кособокая лежнёвка — так когда-то, на учениях, они делали гать через мокрый луг, и лейтенант орал, что торцы надо внахлёст, иначе разъедется.
На стволы он кинул свой армейский брезентовый плащ. По стволам он лёг животом и пополз. Распластаться, распределить себя по болоту как можно тоньше — вот и вся наука.
—  Маша. ты ближе, ты первая! Даша, от тебе ствол поперек окна, держись руками! уку, он протянул Маше березовый ствол.  Теперь не помогай, теперь держись за ствол висни. Висни, я сказал!
Болото добычу не отдавало. Оно держало Машу за ноги, как за якорь, и Виктор тянул за ствол не рывками, а долго, ровно, разговаривая с ней через зуб: «сейчас, сейчас, сейчас» — и вдруг чвякнуло, отпустило, и Маша выбралась, чёрная по пояс, без сапог: болото чмокнуло и оставило оба себе.
Пока маша приходило в чувство, на сравнительно махом и безопасном месте, Даша шла второй, и её он тащил дольше, и один раз ствол под ним ушёл вниз, и он замер, и болото замерло вместе с ним, и оба выдохнули.
Когда они лежали на сухой гриве, на брезенте, обе босые, обе в торфе до самых ушей, Виктор сел на мох в стороне.
И вот тут его накрыло.
Руки трясло так, что он не смог сразу вложить нож в ножны — с первого раза клинок пошёл мимо, стукнул по бедру. Он посмотрел на свои руки с интересом, как на чужие. Он вытаскивал людей и раньше, из воды, из-под «Урала», из горящего гаража, и никогда вот этого не было: чтобы после.
— Дядя Витя, — сказала Маша. — Ты дрожишь.
— Дрожу, — согласился он. — Это нормально. Это уже потом.

Корзинки

Даша ревела не про сапоги.
— Там корзинки! И ведро! Мы же весь день!
Корзинки стояли на сплавине, у самого края того красного ковра, и ведро с ягодами уже накренилось и медленно, страшно уходило вниз — по чуть-чуть, как будто его кто-то вежливо забирал.
— Сидеть, — сказал Виктор. — Обе сидеть и никуда не отходить. Даша, держи вот это.
Он сбегал к машине, вынул из багажника моток троса, обвязался по груди, второй конец привязал к берёзе.
— Если я скажу «тяните» — тяните. Если я не скажу ничего и уйду в болото — бегите по нашей тропе к машине, там мой мобильный телефон и свисток, и свисти, пока не приедут люди. Поняла?
— Поняла, — сказала Даша и побелела.
Он лёг на стволы и сполз по ним в трясину — животом, локтями, по кособокой своей гати, вниз и вбок, туда, где стояли корзинки. Мох под ним дышал. Он подцепил тонким  березовым стволом  за ручку первую корзинку, подтянул, отдал девочкам назад. Со второй они поступил — так же. С ведром было сложнее: он подцепил за дужку в самый последний момент, когда оно уже хлебнуло жижи внутрь.
Обратно он полз с ведром в зубах, за дужку, и девочки тянули верёвку изо всех своих сил, и потом всю жизнь помнили, какая тяжёлая бывает мокрая верёвка.
Из ведра он вылил полтора литра болота. Ягоды остались.
— Всё, — сказал он. — Болото взяло ваши сапоги и дало нам ягоды. Мы с ним в полном расчёте.

Сандалии и бутерброды

У машины он посадил обеих на задний борт, полил им ноги из канистры — вода была холодная, Маша ойкнула, — и стал смотреть. По очереди, каждую ногу, каждый межпальцевый промежуток, пятку, свод, подушечку. Он нашёл у Маши на левой пятке царапину от сучка — неглубокую, промыл перекисью, заклеил; у Даши натёртость между большим и вторым пальцем от сапог, ничего страшного; заноз не нашёл ни у одной, за лето и хождение босиком кожа у обеих огрубела. Он сказал об этом вслух, потому что девочки ждали именно этого слова.
— Заноз нет. Порезов нет, кроме этой ерунды. Ноги целые. Всё остальное — ерунда. Он вытер им ноги своим большим  головным платком.
Ягоды он положил в багажник, а старые сапоги достались болоту. Ущерб, в общем, небольшой. «Главное, что  девочки живы!  — Виктор вынул из-под сиденья пакет с их же сандалиями — Марина ещё утром сунула, — переобуться на обратном пути», — и посмотрел на них, как на решение задачи.
— Можно обуваться, — сказал он. — Сандалии можно. Ногам ничего не будет.
Потом достал бутерброды — по два каждому участнику экспедиции. Налил из термоса иван-чай, и девочки пили, обхватив кружку двумя руками.
Он ел медленно и молчал. Он ждал, пока перестанут дрожать руки. Это заняло минут сорок.
«Не ругает, не кричит, — поняла Даша. — Значит, будет пороть». Она представила себе, что будет дома, и покраснела. Девичье тело протестовало против такой перспективы, но Даша понимала: сейчас что-то говорить, искать оправдания  — себе дороже.
— Мы поедем домой? — спросила Маша. Её детское сердце подсказало, что на этот раз заезда в магазин за смородиной не будет.
— Поедем, когда я успокоюсь, — честно сказал Виктор. — За рулём я такой не нужен.
Они сидели на траве, болото блестело, где-то кричали журавли, собираясь в дорогу, и было   очень светло.  Лес шептал свои лесные истории, но девочки их не понимали.  Даша съела третий бутерброд — Викторов.
В машине она спросила:
— Ты маме скажешь?
— Скажу обязательно и все расскажу.
— Ты скажи, что мы сами не послушались, — попросила Даша. — Что ты ни при чём, а то она больше никуда нас не отпустит.
— Скажу честно, как было, — сказал Виктор. — Как было — это и есть то, что вы сами. И что я не доглядел, отвернулся.
Девочки переглянулись: обе знали, что их ждёт дома. За такую выходку и за нарушение правил техники безопасности — ремень! В их доме это было не тайной и не угрозой, а просто законом, как то, что за невымытую посуду, плохо сделанные уроки. Маша смотрела в боковое стекло и думала не о ремне, а о том, как мама стояла в дверях утром и говорила: «Ты за них отвечаешь».

Мама

Марина вышла на крыльцо раньше, чем «Нива» затихла.
Она звонила в двенадцать, в час, в два — «абонент недоступен», — и в четверть третьего уже дошла до конца улицы и вернулась только потому, что малыша надолго не оставить.
Она обняла обеих — мокрых, чёрных, — и держала так долго, что Маша сказала: «Мам, ну мам». А потом отпустила и увидела грязные ноги в сандалиях.
— Где сапоги?
Виктор рассказал всё. По военному  порядку: что было, что сделал, что не сделал. Он не сказал «девочки молодцы, не растерялись», хотя они и растерялись. Он сказал: «Правила они знали, но правила нарушили. Я отвернулся и недоглядел».
Марина слушала, стоя, и один раз села на ступеньку, и один раз встала.
— Чай будешь?
— Будем все, и ужинать. Но сначала девочек в душ. Потом я в душ, а одежду — в стиральную машину. А мне надо окончательно успокоиться, чтобы при наказании не нарушить уговорённых границ.
Душевая
Душевая кабина была большая — такая, что в ней могли поместиться двое, и горячая вода лилась сразу с двух сторон, смывая с их кожи чёрный торф, болотную жижу, запах багульника и тот липкий страх, который держал их последние часы. Маша стояла под струёй, закрыв глаза, и чувствовала, как тепло проникает в кости, вытесняя холод, который она не замечала, пока не оказалась в тёплом помещении.
— Даш, — тихо сказала она, не открывая глаз. — Нам сейчас попадёт. Сильно.
— Попадёт, — согласилась Даша, намыливая мочалку и осторожно проводя ею по сестриной спине, где торф въелся особенно глубоко. — И пряников точно не будет. Ни мороженого, ни зефира, ни варенья с оладьями.
— А лёд? — Маша открыла глаза, и в них мелькнул тот самый детский страх, который она так старательно прятала весь день. — Помнишь, после драки он лёд прикладывал? А вдруг и сейчас?
Даша на мгновение замерла, чувствуя, как по спине пробегает холод — не от воды, а от самой мысли. Лёд — это было серьёзно. Лёд означало, что наказание будет не просто строгим, а максимально суровым, что Виктор считает их проступок настолько тяжёлым, что нужно не только бить, но и лечить холодом, чтобы синяков не осталось.
— Не знаю, — честно сказала она, продолжая мыть сестру. — Но я думаю, что нет. В прошлый раз лёд был, потому что мы дрались и порвали одежду, и это было специально — чтобы никто в школе не увидел. А сейчас… сейчас мы просто промокли и испачкались. И сапоги болото забрало. Это не хулиганство, это… глупость.
— Но мы нарушили правила, — Маша шмыгнула носом, и вода смыла слезу, которая предательски покатилась по щеке. — Четвёртое правило. Провалилась — не дёргайся. А я дёрнулась. И тебя потащила.
— И я шагнула, чтобы тебя остановить, — Даша отключила воду на своей стороне и повернулась к сестре, глядя ей прямо в глаза. — Мы обе виноваты. И он тоже — отвернулся на четыре шага. Но это не оправдание. Мы правила знали. И нарушили.
Они помолчали, слушая, как вода барабанит о поддон, и как за дверью слышны приглушённые голоса — это Виктор разговаривал с Мариной на кухне, и в его тоне не было злости, только та самая методичная сосредоточенность, которая всегда означала: сейчас будет решение, и оно будет окончательным.
— А если он скажет, что больше не возьмёт нас на болото? — тихо спросила Маша. — Ни в этом году, ни в следующем?
— Тогда мы будем собирать ягоды в саду, — Даша пожала плечами, и в этом жесте было что-то почти взрослое — принятие того, что нельзя изменить. — А если возьмёт — будем стараться не нарушать. Это же логично.
— Логично, — согласилась Маша и вдруг улыбнулась — слабо, неуверенно, но всё же улыбнулась. — Знаешь, я всё равно рада, что мы туда поехали. Даже если сейчас попадёт. Я никогда не видела, как брусника растёт. И как Виктор ножом берёзки рубил. И как он полз по болоту, чтобы нас вытащить.
— И я рада, — Даша улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было всё: и страх перед наказанием, и благодарность за спасение, и то самое странное чувство, когда боль и забота идут рука об руку, не отменяя друг друга. — Только в следующий раз буду смотреть под ноги. И не шагала бы туда, где красное.
— И я, — Маша кивнула, и вода смыла с её лица последние следы торфа. — Обещаю.
Они закончили мыться молча, и в этом молчании было что-то новое — не обида, не страх, а почти взрослое понимание того, что они живы, целы, и что самое страшное уже позади. А то, что впереди — ремень, скамейка, крем — это не наказание ради боли, а урок, который они сами выбрали, когда согласились на договор.
Виктор оставил им на полке два больших полотенца и сухую одежду — лёгкие хлопковые платья, которые Марина сшила из старых вещей, и чистые трусы. Девочки вытерлись, оделись молча, и Даша, глядя на сестру — чистую, с мокрыми волосами, в простом платье — подумала: «Мы выжили. И в следующий раз будем умнее. А пока — потерпим».

Кухня
На кухне Марина сидела за столом, обхватив чашку с чаем обеими руками, и чувствовала, как внутри неё медленно, по миллиметру, распускается тот тугой узел, который сжался ещё утром, когда Виктор уехал с девочками на болото. Она звонила ему весь день — «абонент недоступен», — и за эти часы она успела передумать всё: от того, что он попал в аварию, до того, что девочки провалились в трясину и он не смог их вытащить. И когда она увидела их — мокрых, чёрных, босых, но живых, — она обняла их так крепко, что Маша сказала: «Мам, ну мам», и только потом отпустила.

Теперь, когда девочки были в душе, а Виктор сидел напротив неё, она чувствовала, как страх уходит, уступая место чему-то другому — не облегчению, а почти взрослой, выстраданной ясности. Она знала: сейчас будет разговор, и она должна сказать то, что должна, не из страха, не из вины, а из правды.
— Виктор, — начала она, и голос её не дрожал, хотя сердце колотилось так, что казалось — он слышит. — Они виноваты, я это знаю. И ты виноват — отвернулся... Но они уже поняли. Они уже и так очень испугались. И я прошу тебя — не надо льда. Пожалуйста!
Он посмотрел на неё долго, внимательно, будто взвешивая каждое слово, которое она сказала, и в его глазах не было ни злости, ни торжества, только та самая методичная сосредоточенность, которая означала: он думает, он решает.
— Марина, — сказал он наконец, и голос его твердым, почти хриплым. — Ты понимаешь, что они нарушили правила, которое я повторял три раза. Те, которые они должны были знать наизусть.
— Понимаю, — кивнула она. — И они знают. И я не прошу отменить наказание. Я прошу толику милосердия — без льда. Они уже итак промокли, замёрзли, испугались. Лёд — это слишком. Думаю, что они и так всё поняли.

Он молчал, глядя в свою чашку, где чай уже остыл, и на поверхности его образовалась тонкая плёнка, как на луже, которую вот-вот скуёт льдом. Потом он поднял глаза, и в них было что-то новое — не строгость, не усталость, а почти нежность, как у человека, который понимает, что женщина, сидящая напротив него, права.
— Хорошо, — сказал он. — Накажу строго, но без льда. Только крем, чтобы запомнили.

Марина выдохнула, и в этом выдохе было всё: и благодарность, и облегчение, и та самая тихая, выстраданная нежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что человек, который сидит напротив тебя, — не садист, не палач, а тот, кто умеет слушать, умеет прощать, умеет быть справедливым даже тогда, когда ему самому это трудно.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что услышал.
— Не за что, — он погладил ее по волосам. — Я всегда слушаю и делаю выводы.

Они помолчали, и в этом молчании было что-то новое — не холод, не напряжение, а почти тепло, как у двух людей, которые прошли через что-то вместе и поняли, что они не враги, не союзники по договору, а что-то большее — семья, которая держится не на правилах, а на полном доверии.
— А они? — тихо спросила Марина. — Они поймут?
— Поймут, — он вздохнул и встал. — Они уже поняли. Просто нужно, чтобы тело запомнило уроком то, что уже поняла голова. 
— Я знаю, — она вздохнула — слабо, неуверенно, но всё же улыбнулась. — Я просто… я очень боюсь за них. Всегда.
— Это нормально, — он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то почти отеческое. — Это значит, что ты настоящая мать. А мать всегда боится. Даже когда дети уже подросли.
Они снова помолчали, и за дверью послышался шум воды — это девочки заканчивали мыться, и Марина почувствовала, как внутри неё поднимается та самая волна, которую она знала с юности, — волна материнской любви, которая сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее любого ремня.
— Пойду к ним, — сказала она, вставая из-за стола. — Они, наверное, уже прогрелись.
— Иди, — он кивнул. — А я пока подготовлю всё. И… Марина?
— Да?
— Спасибо, что попросила. Не за себя. За них.
Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — не от горя, а от той самой тихой, выстраданной нежности, которая приходит, когда ты понимаешь, что человек, который сидит напротив тебя, — не враг, не палач, а тот, кто умеет быть справедливым, умеет слушать, умеет прощать.
— Не за что, — прошептала она. — Ты же тоже их любишь. По-своему.
— Да, — он кивнул, и в этом кивке было всё: и боль, и вина, и та самая странная, выстраданная забота, которая проявлялась через боль и правила. — По-своему.


Разговор Марины с девочками был на кухне, с закрытой дверью, и Виктор в нём не участвовал: он сидел на веранде и смотрел, как в темнеющем саду качается яблоня. Ремень и ментоловый крем от ушибов он достал из шкафчика, и воспитательную скамью отодвинул от стены. Кот Пепел, увидев знакомые приготовления, решил уйти по своим кошачьим делам.
Девочки вышли из кухни понурые, но спорить не стали. Маша принесла воспитательную подушку, положила её на скамью, легла первой со словами: «Дядя Витя, простите нас, пожалуйста! Мы помним уговор!» Даша, ожидая свою очередь, тихо плакала, но протестовать не стала. Как всегда, во время наказания Марина вышла с ребёнком в сад. Её женское сердце протестовало, но на этот раз она вмешиваться не стала. Ребёнок видел мамины слёзы и сам заплакал.
А после наказания Марина включила на кухне весь свет и высыпала ягоды на стол.
— А теперь, девочки, работать, — сказала она зарёванным девочкам. — Обе. Ягоды сами себя не переберут.
Виктор присоединился к ним, когда навёл порядок на веранде. И они перебирали вчетвером: листики, хвоинки, зелёные, мятые — в одну сторону, крепкие, тугие, тёмно-красные — в другую.
Варенья она сварила немного — три маленькие баночки «пятиминутки», к блинам, съесть до Нового года, большую часть замочила.
— Варенье — это сахар с ягодой, — сказала она Маше, которая держала крышку. — А мочёная — это ягода. Витамины целые, и терпкость остаётся, и вкус живой, кислый, зимний. Простой способ, самый простой. Никакого кипения.
Они уложили ягоду в ошпаренные трёхлитровые банки, бросили по палочке корицы, по паре гвоздичек, по три горошины душистого перца, а в одну — четыре дольки антоновки, кислой, зелёной, из-под своей яблони. Залили холодным рассолом, придавили гнётом и унесли в погреб, на нижнюю полку, где всегда пахло мокрым деревом.
— Через три недели, — сказала Марина, — будет готова.
Маша стояла на крыльце, пока мать возилась с банками. Ноги в сандалиях были чистые, пятка Даши заклеена, корзинки сохли вверх дном на перилах. Сапог не было.
— Мам, — сказала она. — А в следующем году ты нас на болото отпустишь?
Марина выпрямилась, держа банку двумя руками, как держат что-то живое.
— Отпущу, — сказала она. — С шестом. Но правила вы мне расскажете сами.