Дом напротив. Глава 7

Матвей плохо помнил, как преодолел путь через пустырь. Помнил только, что ноги несли его сами, что трава хлестала по джинсам, как он спотыкался о какие-то камни и железки и шёл вперёд. Помнил, как сердце колотилось всё сильнее, всё яростнее, будто пыталось пробить грудную клетку и вырваться наружу. Он часто дышал, хватался за стены, когда заходил в подъезд, цеплялся за ржавые перила. Пальцы соскальзывали. Ступени скрипели.

Плохо помнил, как в полной темноте поднялся на последний этаж, совсем забыв о существовании телефона и фонарика.

И переступил порог той квартиры, где, по его расчётам, была Лика. Пятый этаж, крайняя дверь.

В голове звучали её слова. Безостановочно. На повторе. Как заезженная пластинка. Помоги нам. Матвей, пожалуйста. Я жду тебя.

Он толкнул дверь и замер, не веря глазам.

Свет — тёплый, мягкий, желтоватый — лился из комнаты. И квартира была... уютной, обставленной, жилой. Поклеены новые обои — светлые, с мелким цветочным узором. В прихожей стоял белый шкаф с зеркальными дверцами, висели картины — натюрморты, пейзажи; стояла обувница с туфлями — женскими, аккуратными; лежал новенький ковёр — мягкий, бежевый, с длинным ворсом. Пахло чем-то тёплым: ванилью и кофе.

Матвей сглотнул. Его обдало холодом — не снаружи, изнутри, из самого желудка. Потому что это было невозможно: несколько дней назад здесь были гнилые стены, провалившийся пол, птичий помёт и трещины в потолке. Словно кто-то взял ножницы и вырезал кусок чужой жизни, вклеил сюда, в мёртвое тело заброшенного дома.

Он медленно прошёл вперёд. Ковёр мягко пружинил под подошвами. Трясущейся рукой повернул ручку двери, ведущей в комнату. Открыл и сразу увидел её.

Лика сидела на подоконнике, поджав ноги, в синем платье — том самом, длинном, шёлковом; вьющиеся светлые волосы рассыпаны по плечам. Бледное лицо, серые глаза. Смотрела на него спокойно, ждуще.

Комната была так же уютно и современно обставлена: мягкий диван с пледом, книжный шкаф, торшер с тёплым абажуром, столик с чашкой.

Он замер в дверях, не в силах вымолвить ни слова: горло сжалось, язык прилип к нёбу.

— Я знала, что ты придёшь, — улыбнулась ему девушка и спрыгнула с подоконника — легко, бесшумно — и подошла ближе.

Матвей попятился; спина упёрлась в дверной косяк.

— Не бойся меня, — сказала она с печалью, остановилась в двух шагах от него. Её серые глаза смотрели на него пристально, внимательно, словно видя насквозь.

— Что происходит? — хрипло произнёс он. — Как ты здесь оказалась? Кто ты такая?

— Я не выбирала быть здесь. Как и остальные, — тихо сказала она. — Просто, в отличие от других, я всё помню. Абсолютно всё.

Матвей судорожно дышал, чувствовал, как по лбу стекает пот — холодный, липкий. Он стоял у стены, совершенно не в силах вникнуть в смысл её слов, сложить их воедино.

— Кто... остальные? — прошептал он.

Девушка мгновение смотрела на него, словно что-то решая.

Затем взяла его за руку — мягко, осторожно. Её ладонь была тёплой. Матвей ощутил, что совсем не может противиться ей. Или не хочет: не может вырвать руку, не может развернуться, не может уйти.

— Пойдём. Я покажу, — сказала она, чуть улыбнувшись.

---

Она вывела его из квартиры обратно в подъезд, и подъезд теперь был совсем иной: не тот, в который он заходил, не тот, по которому они поднимались с Кириллом.

Там горел светильник — обычный, круглый, с тёплой лампочкой. Стены были аккуратно покрашены бледно-зелёной краской — свежей, без трещин. Пол был чистый, перила целые, двери — все новые, деревянные, крепкие, с номерами. Из-за одной доносился звук телевизора, из другой — детский смех, из третьей — запах жареного лука.

Живой подъезд, живой дом — в мёртвой оболочке.

Лика подвела его к одной из квартир и позвонила в звонок. Раздался мелодичный, тихий звук, послышались шаги. Через несколько секунд дверь открылась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти, в цветастом домашнем халате, в тапочках, с полотенцем через плечо. Она приветливо им улыбалась — тёплой, немного усталой улыбкой.

— Ой, Лика! Здравствуй, дорогая! А это кто с тобой?

— Здравствуйте, Антонина Ивановна. Это... мой друг, Матвей. Вот, зашла вас познакомить.

— Ой, как приятно! Всегда рада гостям. Вы проходите, проходите. Я сейчас чайник поставлю. У меня печенье есть и варенье. Проходите, чего вы в дверях стоите.

— К сожалению, мы на секунду, Антонина Ивановна. Прошу прощения, совсем нет времени, — улыбнулась Лика, мягко, виновато.

Женщина чуть грустно вздохнула и опустила плечи.

— Эх, ну что поделать. Ну заходи, дорогая, когда сможешь, позже. И ты, Матвей, тоже, обязательно. Я пирогов напеку, с яблоками.

— Спасибо, — выдавил из себя Матвей, вцепившись в дверной косяк и ощущая себя в страшном сне, из которого невозможно проснуться.

— Обязательно, Антонина Ивановна. Как только — так сразу, — улыбнулась Лика.

Дверь закрылась, замок щёлкнул.

Лика повела его дальше, всё ещё не отпуская его руку. Матвей шёл словно в оцепенении, плохо соображая, не веря в то, что видит, не веря в то, что чувствует: в тёплый воздух, в мягкий свет, в запах выпечки и стирального порошка, в детский смех за стеной.

Они спустились на этаж ниже, там также были жилые квартиры. В одной — целая семья с двумя детьми: мальчик лет семи рисовал за столом, девочка помладше играла на ковре с кубиками, мать помешивала что-то на кухне, отец сидел в кресле с газетой. В двух других — пожилые пары: дедушка с бабушкой смотрели телевизор, другая пара играла в карты. Все они приветливо улыбались Лике, приглашали её и Матвея в гости, к столу, словно истосковавшись по общению, словно ждали их.

На третьем этаже жил какой-то парень, слегка неопрятного вида, в растянутом свитере, с тёмными кругами под глазами. Он улыбался Лике чуть застенчиво, мямлил, приглашал на чай. Лика мягко отказалась, парень кивнул и закрыл дверь.

На втором этаже Матвей обнаружил в одной из квартир свою соседку — Валентину Сергеевну, ту самую пожилую женщину, которая не ответила на его приветствие у подъезда.

— Валентина Сергеевна? — в шоке застыл Матвей, открыв рот. — Это вы? Но как?..

— Простите, мы разве знакомы? — Женщина приветливо улыбнулась ему, без всякого узнавания во взгляде, как будто видела впервые. Она стояла в прихожей, вытирая руки, покрытые мукой, о передник. Из кухни доносился шум радио: диктор рассказывал новости — странные, давно минувшие — о масштабной автокатастрофе с автобусом, которая случилась три месяца назад. Говорил так, будто она произошла вчера, словно это запись, словно время здесь остановилось, застряло, зациклилось.

Матвей резко развернулся, вырвал руку из ладони Лики и выбежал в подъезд.

Он хотел броситься к выходу, выбраться на улицу, в холод, в темноту, в реальный мир, где нет тёплых квартир в мёртвых стенах. Матвей ощущал дрожь во всём теле и начинающееся головокружение.

Но Лика преградила ему путь, встала перед ним на ступенях.

— Подожди, Матвей. Я понимаю, что ты напуган и сбит с толку.

— Не то слово! — выдохнул он, хватаясь за перила. — Не то слово, Лика!

— Просто я должна тебе всё рассказать. Выслушай меня, пожалуйста, прежде чем уйти. Прошу тебя. — Её голос дрогнул, в серых глазах блеснули слёзы.

Матвей глубоко вздохнул, на секунду зажмурился, потёр переносицу, открыл глаза.

— Хорошо. Говори.

— Давай вернёмся ко мне домой. Так будет проще.

Матвей молча кивнул, и они поднялись вновь на пятый этаж, к её квартире.

Зашли внутрь. Матвей прошёл в комнату и опустился в кресло — глубокое, мягкое, с пледом на спинке, пытаясь отдышаться, пытаясь унять дрожь. Мир вокруг слегка плыл перед глазами, края предметов расплывались, как будто он смотрел сквозь мутное стекло, сквозь воду.

Лика, посмотрев на него, метнулась на кухню и через минуту принесла ему чашку кофе — горячую, с паром — и протянула ему. Он взял чашку дрожащими руками, чуть не расплескав.

— Держи. Это поможет. А то от увиденного и впрямь можно в обморок упасть, — сказала она сочувственно и села напротив, на диван.

Матвей сделал глоток горячей, горьковатой жидкости, обжёг язык и поставил чашку на тумбочку. Руки всё ещё тряслись.

— Что здесь за жесть творится? — резко спросил он, глядя на девушку в упор, глядя в серые глаза, ища в них ложь, безумие, что угодно — любой якорь реальности.

— Сейчас расскажу, — вздохнула она. Глаза её стали предельно грустными, глубокими, как колодцы. — Этот дом — он не просто заброшка. Он...

— Это я уже понял, — перебил он. — Что именно здесь происходит?

— Здесь обитает кое-что очень нехорошее. — Она перевела дыхание и испуганно оглянулась на дверь.

— В смысле? — Матвей бросил взгляд на окно, за которым была темнота, затем вновь посмотрел на Лику, в её серые глаза, на её бледное лицо.

Взгляд её был серьёзен и мрачен.

— Я не знаю, кто он. Не могу это узнать, не могу понять. И не могу выйти из дома, как и остальные. Понимаешь? Никто из нас не может: ни на шаг, ни на метр. За порог — и всё, стена, невидимая, непробиваемая. — Она замолчала, сглотнула. — Я жила раньше в доме напротив, в том, в котором живёшь ты. Мы переехали в него сразу, как его построили, с родителями. Мне тогда было одиннадцать. И меня всегда очень пугал этот заброшенный дом, который я видела из окна своей комнаты каждый день, каждый вечер, перед сном. Он просто стоял и словно смотрел на меня.

Матвей судорожно сжал подлокотники кресла.

— Один раз мне показалось, что я увидела в этом доме что-то: словно свет мелькнул, потом какая-то тень, движение. А потом... потом я увидела на карнизе пятого этажа котёнка — совсем маленького, рыжего. Он так жалобно кричал, цеплялся лапками, чудом не сорвавшись. Ветер был сильный. Я испугалась за него, побежала ему на помощь, перешла пустырь, зашла в подъезд, поднялась на пятый этаж. Но не нашла его там, не нашла котёнка. А потом... просто не смогла выйти отсюда, из этого дома. Не смогла.

— Как это? Почему не смогла? — Голос Матвея всё ещё звучал хрипло и сдавленно, он еле выдавливал слова, дыхание сбивалось.

Лика горько вздохнула, в глазах вновь мелькнули слёзы.

— Он не отпустил, — тихо сказала она, почти шёпотом, словно боялась произнести это громче.

— Да кто? Кто, чёрт возьми?! — воскликнул Матвей, вглядываясь в лицо девушки. Голос сорвался, эхо метнулось по комнате.

— Я не знаю. Но я чувствую его присутствие всегда: в каждой стене, в каждом углу, в каждой тени. Он как паук, Матвей. А мы здесь — в его паутине: приклеенные, обездвиженные. И скоро нас не станет, совсем не останется, ни одного.

Лицо девушки чуть расплывалось в его глазах, словно он смотрел сквозь мутное стекло. Матвей понимал, что происходящее невозможно, что оно выходит за рамки всего разумного, всего адекватного, всего, во что он верил все девятнадцать лет своей жизни. Но он чувствовал, что это происходит здесь и сейчас, что он не спит, что всё это — реальность. Страшная, нелепая, невозможная реальность.

— Ладно. Так если ты не вернулась домой... Тебя же должны были искать родители? — пробормотал он чуть сбивчиво, пытаясь уцепиться за логику, за хоть что-то понятное.

Лика вытерла слезу, скатившуюся по её щеке, тыльной стороной ладони.

— Они бы искали меня. Но для них я не пропадала, Матвей. Я смотрела в окно и видела саму себя — в своём доме, сидящую с родителями на кухне, смеющуюся, едящую суп. Видела себя, точнее кого-то, кто выглядит как я, говорит как я, двигается как я. Видела, как она ходит по дому, как стоит у окна и смотрит на меня. И я ничего не могла сделать. Ничего. Несколько лет, пока моя семья не переехала оттуда.

Она замолчала, вытирая слёзы.

Матвей совсем не понимал, что сказать. В голове были сотни вопросов, тысячи. Всё казалось диким, абсурдным, невероятным.

— Значит, кто-то живёт в этом доме и заменяет людей на каких-то... клонов? — почти шёпотом спросил он.

Она с болью посмотрела на него — с такой болью, что Матвею захотелось отвести глаза.

— Именно заменяет. И никто не понимает, что произошло с родным человеком, потому что в такое поверить невозможно. Никто не верит. Даже ты сейчас. Я чувствую, вижу по твоим глазам: ты думаешь, что я сумасшедшая, или что это сон, или что я лгу.

Она горько заплакала. Слёзы катились по щекам, по подбородку, на синее платье. Матвею стало физически больно от её слёз: в груди, за рёбрами, всё сжималось и ныло.

Он встал с кресла, подошёл к девушке, сел рядом на диван и мягко сжал её ладонь — тонкую, тёплую.

— Послушай, Лика... Я бы очень хотел помочь тебе выйти отсюда, вернуться домой. Давай просто... Может, позвоним куда-нибудь? В полицию или МЧС. — Он бросил взгляд на телефон, висящий в коридоре. Затем достал свой телефон из кармана, значка сети не было, словно он находился в глухом лесу.

Лика перестала плакать, сжала его руку и чуть улыбнулась — грустно, устало.

— Отсюда некуда звонить, Матвей. Ты думаешь, я не пыталась? Думаешь, я не вызывала полицию миллионы раз, не звонила родным, не кричала в трубку? Меня никто не слышит. Никто. В ответ — тишина в трубке. И меня никто не видит, кроме тебя. Поэтому я и обратилась к тебе. И ты услышал. Ты единственный, кто услышал.

— Но... Так значит, ты призрак? — тихо спросил он. — А я... что-то вроде медиума? Так?

— Я не мёртвая. Я живая, — она взяла его руку и приложила к своей груди, к левой стороне. Матвей ощутил тепло сквозь ткань платья и биение сердца — частое, ритмичное.

— Я живая, Матвей, — повторила она. — Как и все тут. Просто их память стёрта. А я помню. Это моё проклятие или спасение — я пока не знаю.

— Как я могу тебе помочь? — спросил он, чувствуя горечь, смятение, беспомощность.

Она резко встала и вновь потянула его за руку.

— Идём.

Он покорно пошёл за ней. Она отвела его к квартире под номером восемь. По памяти Матвея, именно там они с Кириллом обнаружили то жуткое зеркало и символы на стенах.

Сейчас дверь по-прежнему отсутствовала: в проёме висела грязная тёмная ткань, как занавес, как саван. Внутри помещение было такое же заброшенное и запылённое, как и тогда. В комнате всё было так же: стояло зеркало в резной раме, около него лежали верёвки, на стенах — надписи, символы. Пахло пылью и воском.

— Это единственная нежилая квартира в этом доме, — тихо сказала Лика, со страхом глядя на зеркало. Её руки дрожали. Матвей обвёл взглядом комнату, стараясь не смотреть на своё отражение, и полез в карман. Достал телефон и зажёг фонарик. Луч упал на стену, подсвечивая символы.

Лика вдруг полезла в карман платья, достала свечу — тонкую, белую — и спички, быстро зажгла, подошла к стене с символами. Пламя заплясало в её зрачках, тени метнулись по стенам, ожили, задвигались.

— Как видишь, это место ритуала. Здесь призывали кого-то. Давно, очень давно. Я хочу попросить тебя, Матвей, о помощи: чтобы ты выяснил, как изгнать его назад — того, кто живёт в этом доме, причину всего, того, кто держит нас. — Она почти шептала, но Матвей чётко слышал каждое слово.

— Изгнать... — повторил он, оглядывая стену, совсем растерявшись. — Как я выясню это? Я не... Я не знаю ничего о таком.

— Поищи, пожалуйста, Матвей. Как-нибудь. В интернете, в книгах, везде. Должен быть способ. Должен. Пожалуйста. — Она смотрела с мольбой и надеждой.

Матвей, чуть подумав, нажал на телефоне значок камеры. Сделал несколько снимков символов, затем зеркала и валявшихся вокруг верёвок с узлами.

— Я не знаю. Я попробую, Лика. Поищу, — пробормотал он, пытаясь унять дрожь в руках, пытаясь верить, что это поможет.

Лика благодарно улыбнулась — тихо, устало.

— Я знаю, что ты найдёшь.

— Я не могу обещать, — развёл он руками.

— Я буду благодарна тебе в любом случае, Матвей.

Она мягко улыбнулась. Он не мог отвести взгляд от её серых глаз. Они стояли так какое-то время молча, в тишине и свете свечи, которая отбрасывала на стены мелькающие тени.

— Пойдём. Здесь лучше не оставаться надолго, — сказала она наконец, оглядываясь на зеркало с опаской.

Они вышли в подъезд. Ткань качнулась за их спинами — бесшумно, как вздох.

Матвей бросил взгляд на свой телефон, на сделанные снимки, и пришло решение — внезапное, простое, необходимое.

— Лика, я... Давай ещё пройдём по твоим соседям. Я должен снять это, зафиксировать. Чтобы... чтобы это было не только в моей голове. Чтобы были доказательства, что я не сошёл с ума, что всё это... реально.

Лика, чуть подумав, кивнула.

— Хорошо. Как скажешь.

Они вновь прошлись по этажам, заходя в двери, заглядывая к жильцам. Матвей делал снимки, видеозаписи. Люди всё так же были дружелюбны и приветливы: улыбались, предлагали чай, печенье, разговор. Отпускали его и Лику очень неохотно, словно каждый гость был глотком воздуха в замкнутой комнате.

Уже на выходе, у самой двери подъезда, Матвей весь похолодел, и его посетил дикий, ледяной ужас — от внезапной догадки, от простого вопроса, который он почему-то не задал раньше. А что, если он не сможет выйти? Что, если дверь не откроется? Что, если за порогом — не улица, не пустырь, не ночь, а снова подъезд, снова лестница, снова тёплый свет и запах жареного лука?

Он замер. Сердце пропустило удар, рука, тянущаяся к ручке, остановилась в воздухе.

Лика, заметив его состояние, словно поняла всё без слов.

— Ты выйдешь, Матвей. Я чувствую. Иначе я бы не позвала тебя, это не имело бы смысла. Поверь. Вот дверь. Просто поверни ручку.

Он протянул руку. Пальцы дрожали, металл ручки был холодным.

— Может, пойдёшь со мной, Лика? — прошептал он. — Попробуй выйти. Перешагни порог.

— Я не смогу, — помотала девушка головой, смотря грустно, с улыбкой, в которой было столько боли, что Матвею захотелось заплакать. — Ты сам видел. Я не могу.

— Давай я помогу тебе. Возьми меня за руку. Вот так. — Он мягко сжал её ладонь — тонкую, хрупкую — и сделал шаг. Дверь распахнулась. Ещё шаг. Он чувствовал её руку в своей. Мгновение — и он переступил порог.

Её рука исчезла, как и она сама. Растворилась, испарилась, словно её не было, словно не было ничего.

Он судорожно оглянулся. Позади была темнота, подъезд — мёртвый, тихий, без света, без запаха, без людей. Тёмный провал и тишина.

— Лика! — крикнул он в темноту.

И ощутил, словно падает куда-то вниз, в пропасть, в чёрную непроглядную тьму — без дна, без стен, без воздуха.

Он подскочил на постели — весь мокрый, в диком ужасе, хватая ртом воздух, озираясь по сторонам. Сердце колотилось как бешеное, рёбра болели от каждого удара.

Он лежал в своей кровати. В комнате было темно. Слышалось гудение холодильника, тиканье часов и тихий храп Барсика. Матвей нашарил выключатель и зажёг настольную лампу. Жёлтый свет залил комнату.

Барсик спал на кресле, свернувшись клубком; уши слегка подрагивали во сне.

Матвей встал, оглядел себя и увидел, что был полностью одет: в куртке, в кроссовках — зашнурованных, грязных, с налипшей на подошвы травой и землёй. Словно пришёл и рухнул не раздеваясь.

Он медленно повернул голову, посмотрел на окно. Шторы были раздвинуты. За стеклом — темнота и мрачный силуэт пятиэтажки в блёклом свете фонарей, без признаков жизни, без единого огонька в окнах. Ничего, лишь тёмные провалы.

Матвей смотрел на дом долго, не моргая, не дыша. А потом перевёл взгляд на телефон, лежащий на тумбочке. Экран светился.

Он потянулся к телефону дрожащими пальцами, открыл галерею.

Снимки. Десятки снимков: символы, верёвки, зеркало, стены, узлы, буква «М». Много размытых и тёмных кадров. Те, что он делал в квартирах, отсутствовали либо получились засвеченными.

Он судорожно листал, снимок за снимком, и вдруг нашёл один, достаточно чёткий. Валентина Сергеевна. Это соседка, стоявшая в дверях в переднике и улыбающаяся ему.

Матвей медленно закрыл глаза и открыл. Снимок не исчез.

Это был не сон.