Дело Давыдова 1

18+

Как у тебя дела?

Она проходит мимо и даже не смотрит на меня.

Хорошо.

Нормально.

Пойдёт.

Так себе.

Я столько ответов додумываю за неё, но она лишь молча пожимает плечами и скидывает с себя куртку. Я ценю в ней это с первого дня. Василиса умеет терпеть. Даже когда её трясёт от своих же мыслей, она уверенно держит в руках пистолет.

И я смотрю на её руки. Наши мужики только и могут, что сидеть по кабинетам и жаловаться, как бабы. А она сама охотно лезет туда, куда не каждый-то из них осмелится залезть. Никого мужественнее неё я уже никогда не встречу. Нет таких.

Вот она, моя Вася Оганесян.

Совсем не моя.

У меня есть Вера Давыдова, моя любимая Верочка Давыдова. Она даже фамилию мою после развода не поменяла.

Я скучаю по Вере, скучаю по нашим Сашеньке и Кате, и я чувствую себя полнейшим уродом, когда Вася Оганесян сидит у меня на кухне и я заглядываюсь на сигарету в её губах. Я засматриваюсь на её губы.

И я позволяю ей гораздо больше, чем позволял себе. Поэтому она курит прямо в моей квартире и стряхивает пепел в мою же кружку.

Теперь это её кружка. Я не против.

Васю Оганесян снова трясёт. Она позволяет себе быть слабой только в двух местах: у себя дома и рядом со мной. Пока никто не видит, разумеется.

Я сажусь с ней рядом и кладу руку ей на плечо. Она не вздрагивает. Она вообще никак не реагирует, и это очень плохо. Я говорю, что всё хорошо.

Я устала.

Мне плохо.

Я хочу умереть.

Конечно же, она снова не ела и не спала. Я уже не знаю, как заставить её жить дальше, как ей объяснить-то, что она сама себе делает хуже. Это какой-то замкнутый круг, из которого я обязан её вытащить. Но тащу хреново.

Я люблю, когда она сидит здесь и плачется мне. О кошмарах. О том, как она режет себя. О том, как же она устала от своего одиночества.

Я её обезболивающее. Обезболивающие негативно влияют на поджелудочную. Она это знает. Ей нужна терапия, но она всё равно выберет закинуться таблетками и запить алкоголем.

Я не против.

Это как отпускать своего ребёнка учиться в другой город. Надо. Ты желаешь ему только лучшего. Но каждая мать ревёт, когда он скрывается из её поля зрения.

Здесь так же.

Но этот момент можно и продлить. Немного. Совсем чуточку...

Она уже ничего не говорит, просто хнычет. Выбившиеся волосы торчат во все стороны. Я наклоняюсь к ней.

К её шее.

Её всю трясёт. Я чувствую тепло сквозь её футболку. Она сжимается, и я уже не в силах что-то сделать.

И я чувствую запах её волос, запах её кожи. В них смешались табак, шампунь, пот и запах ещё чего-то. Запах чужих духов. Это от одежды. Вася так не могла пахнуть — так пахла другая женщина.

Ещё чуть-чуть.

Совсем немного.

Человеку нужен рядом человек. Иногда — немного тактильности, когда уже ничего не помогает.

Я говорил с ней тысячи раз, и каждый раз мои слова проходят мимо. Уязвимое состояние и явные признаки нескольких расстройств, на которые на комиссии закрыли глаза. Или которые вообще не заметили. Которые только проявились.

Она решила, что справится со всем в одиночку. И считает, что справляется.

Я наконец-то отстраняюсь. Всего несколько секунд.

Она убирает руки с лица, и я за подбородок поворачиваю её к себе. Синяки под глазами, карие заплаканные глаза. Губы, вытянутые в тонкую полосочку. Бледная кожа, влажная от слёз.

Я большим пальцем стираю с неё слёзы и вытираю об себя. Затем встаю и наливаю ей из графина воды.

Извини.

Она извиняется за эмоции. Я — за внезапные объятия.

Она говорит, что уже поздно и ей пора идти.

Василиса стоит на пороге, и я уже не могу никак замедлить время. Я сегодня потратил все свои попытки.

Я ей говорю, чтобы она обязательно позвонила мне, когда дойдёт до дома. Говорю, чтобы она вовремя сегодня легла спать. Чтобы позавтракала утром.

И она уходит.

А на моей футболке ещё не высохли её слёзы, и в кружке на кухне лежит её бычок...