Трудности перевода...

Немецкий в его школе вела Эльза Оттовна — женщина основательная, с прической под Барбару Брыльску и голосом командира зенитной батареи. Под ее чутким руководством Димка к девятому классу твердо усвоил три вещи: что Карл Маркс родился в Трире, что Эрнст Тельман был вождем немецкого пролетариата и что глагол fahren спрягается не по правилам.
Но по вечерам, когда над промзоной садилось багровое солнце, Димка включал свой бобинник, ложился на топчан и переносился в свой мир фантазий пока Джимми Пейдж филигранно рвал струны, а Роберт Плант и Иэн Гиллан выли в микрофоны голосами раненых архангелов.
Димка ничего не понимал, но зато он чувствовал. Когда Гиллан в Speed King срывался на ультразвук, парню чудились баррикады Парижской коммуны, свист пуль и крик человека, который прямо сейчас умирает за свободу всего человечества. Когда вступал тяжелый, как поступь римских легионов, рифф Smoke on the Water, мысли советского школьника наполнялись торжеством: так, по его разумению, должна была звучать музыка Страшного суда над буржуазией. А тягучий, мрачный Black Dog Планта вызывал у него почти религиозный трепет — это же явно про непростую судьбу музыканта, про черного пса одиночества, который грызет душу поэта в каменных джунглях.
— Слов не знаю, но душой-то понимаю! — горячо доказывал Димка своему другу Вовке, который увлекался исключительно паяльником и Высоцким. — Ты послушай, как он душу рвёт! Смысла там явно побольше, чем у Песняров! Мне бы только язык выучить…
И Димка решил освоить английский самостоятельно с нуля. 
Учебник Бонк в книжных магазинах отсутствовал как класс — очередь на него занималась еще на этапе типографского набора. Димка выменял потрёпанный том у знакомого спекулянта на миньон с песнями Битлов и почти новый перочинный ножик. Словарь Мюллера весом в полтора кило он украдкой вынес из библиотеки — в тот день Димка шел по улице с гордой осанкой беременного бегемота, но счастливый до беспамятства.
Не зная транскрипции, он поначалу читал английские слова по-немецки. Фразу «I love you» он произносил с тевтонской твердостью: «И лове ю». Димка часами стоял перед зеркалом, засовывая язык между зубов, чтобы поймать проклятый звук «th», и шипел, как пробитая велосипедная камера. Мать всерьез подумывала сводить сына к логопеду или психиатру.
Вся комната обросла бумажками с неправильными глаголами. Go — went — gone висело над кроватью, drink — drank — drunk — на холодильнике. Димка перестал гулять, бросил секцию бокса и довел до белого каления Эльзу Оттовну. На уроке немецкого, отвечая у доски про героическую борьбу рабочих Рура, Димка вдруг вдохновенно загнул:
— Ди арбайтер хабен... зе... фридом! — и выдал чистое, раскатистое оксфордское «r».
Самоучка похудел, обзавелся синяками под глазами, но сгрыз гранит английской грамматики до основания. Он уже свободно читал передовицы газеты Moscow News, которую раз в неделю привозили в киоск на вокзале, и мог перевести инструкцию к польскому магнитофону.
Но святое он берег напоследок. Песни Led Zeppelin и Deep Purple лежали в заветной тетрадке, переписанные на слух с десятого раза, как свитки Мертвого моря.
И вот настал Великий Вечер, когда родители уехали на дачу. Димка заварил полпачки индийского чая со слоном, положил перед собой словарь и открыл тетрадку.
Первым номером шла Smoke on the Water. Димка затаил дыхание и принялся переводить первую строчку: «We all came out to Montreux, on the Lake Geneva shoreline...»
«Мы все приехали в Монтрё, на берег Женевского озера...». Сердце забилось чаще. Женева, центр мировой политики! Наверное, что-то про заговор банкиров и слезы угнетенных.
Он перевел куплет полностью. Перечитал, полез в словарь, перечитал снова.
— Какой-то дегенерат с ракетницей... сжёг всё дотла?! — прошептал Димка. — «Some stupid with a flare gun burned the place to the ground»? И это под великий рифф?
Димка нервно сглотнул чай. Ладно, решил он, это притча, иносказание: Буржуазный мир сгорает в огне собственной беспечности.
Он перелистнул страницу. Дальше шел Space Truckin'. Космическая одиссея. Гигантский философский трактат о месте человека во Вселенной. Димка впился глазами в текст и с каждым словом его энтузиазм таял.
«Давай, погнали дальнобоить в космос. Давай, давай, давай!» — гласил припев, который Гиллан орал так, словно хотел донести до каждого нечто непознанное. Но никакого Соляриса и миров Стругацких там не было в помине.
У Димки вспотели ладони. Рука сама потянулась к главной святыне — к Black Dog Роберта Планта. Уж там-то, в этом мрачном, тягучем шедевре, точно скрыто что-то глубокое.
Он переводил медленно, сверяя каждое слово со словарем, боясь ошибиться.
«Эй, красотка, я заставлю тебя взмокнуть ...» — прошептал Димка. Может, «красотка» — это Муза? Но строчки последнего куплета добили его контрольным в голову: «Потратила все деньги и забрала ключи. Не знаю, но мне говорили, что у длинноногих нет души...»
Полтора года жизни, потерянный бокс и тысячи неправильных глаголов. И все это — ради длинноногой бабы, космического водилы и дебила с сигнальной ракетой?!
Он вдруг вспомнил скучные, казенные тексты из школьного учебника литературы. Там не было ни гитарных риффов, ни басовых партий. Но на фоне рок-текстов лохматых бунтарей классический Лермонтов казался настоящим поэтическим гуру.
В понедельник переводчик пришёл в школу притихший и просветленный. На уроке он поднял руку первым и с неподдельным, трагическим пафосом прочёл наизусть отрывок из «Фауста» Гёте, чем растрогал учительницу и заслуженно получил пять.
После школы Димка без труда поступил в педагогический на факультет иностранных языков.  А свой катушечный магнитофон и записи Зеппов он подарил младшему брату Петьке. Мелкий как раз перешел в пятый класс и с осени начинал изучать английский.
— Тут вся правда жизни, — сказал Димка, отечески похлопав Петьку по плечу. —  И смешно и грустно.