Исторический роман кавалергардъ

                Часть I
ПЁТР ВЕЛИКИЙ И ЕКАТЕРИНА I. РОЖДЕНИЕ КАВАЛЕРГАРДИИ   

Глава первая
    Доблесть и милость победителей    
               
 «Когда ты выйдешь на войну против врага твоего и
                увидишь коней и колесницы, и народа более, нежели у
                тебя, то не бойся их, ибо с тобою Господь, Бог твой».
Второзаконие. 20: 1-2
***
Слава всем добрым Силам Небесным! Наконец-то, преодолев пешим ходом сотни вёрст, рассветным декабрьским утром тысяча семьсот девятого года из-под Полтавы в Первопрестольную возвратилось многотысячное Петрово Войско! В каждом населённом пункте, где проходили либо останавливались на постой регулярные полки, доблестных участников Полтавской баталии  встречали с большими почестями, торжественными молебнами и громогласными возгласами: «Слава Русской Армии!», «Виват Царю, Петру!», «Слава!» и по старинному народному обычаю подносили героям хлеб-соль и другие дары.
Несколько месяцев с лета до наступления зимы гордо и неторопливо шествовала по русской земле Великая Полтавская Виктория над высокомерными шведами, собравшимися в очередном сухопутном походе Северной войны захватить русскую столицу и, полонив Русь, поделить её на мелкие вассальные государства …
Москва не сидела, сложа руки, а дни и ночи напролёт готовилась к обороне. Под руководством военного коменданта князя Матвея Петровича Гагарина народные добровольцы и ополченцы дружно навалились на работы по укреплению Кремля и Китай-города на случай нападения Шведской армии. Полтавская Победа, сняв у всего населения тяжелейшее напряжение длительного ожидания врага у святых кремлёвских стен, вылилась в небывалый триумф…
Разбив вероломного и сильного неприятеля, усталые, в запылённых мундирах, озарённые первыми солнечными лучами, словно чудо-богатыри, получившие благословение от самого Отца Небесного, солдаты входили в родную Москву под звуки полковых литавр и барабанов. Регулярную Армию Петра встречал громкий перезвон колоколов православных церквей. Дружное ликование московского люда, высыпавшего на улицы вместе с малыми детьми, дабы запомнили потомки и в будущем чтили своих спасителей, сопровождалось приветствиями, то здесь, то там стихийно доносившимися из толпы, где вперемешку стояли бояре и дворяне, крестьяне и ремесленники, священники и чиновники всех рангов. Такого всеобщего народного единения столица доселе не видала!
Для торжественной встречи героев-победителей и проведения грандиозного военного парада древнюю Москву украсили восемью деревянными триумфальными арками, возведёнными в честь Великой Победы Русской Армии над шведом. Выделив из казны небывало щедрую сумму, царь Пётр I повелел городскому военному коменданту князю Гагарину повсюду накрыть длинные богатые столы с закусками и выпивкой, чтобы каждый житель и гость Белокаменной мог поднять заздравный кубок в честь государя и во славу Русского оружия.
…Многотысячные ряды русской пехоты, бомбардиры, гренадёры и кавалерия, а следом и колонны шведских военнопленных растянулись по столице, начиная от Серпуховских ворот Земляного города. Одни полки шли строем недалеко от Каменного моста, другие уже маршировали по Красной площади, а последующие ещё были в пределах Никольской улицы рядом с храмом Казанской иконы Божией Матери. Парад проходил и на Чистых прудах близ Мясницкой (недалеко от двора Светлейшего князя Меншикова), и на площади рядом с Тверской, и в других центральных местах столицы.
Честь возглавить триумфальное шествие выпала кавалерийскому батальону Лейб-гвардии Семёновского полка. Впереди верховых всадников с развёрнутыми знамёнами и обнажёнными палашами, на ретивом коне гордо восседал гений военного дела – тридцатичетырёхлетний генерал-поручик, кавалер ордена Святого апостола Андрея Первозванного  князь Михаил Михайлович Голицын.
Начав службу ещё в «потешном» Семёновском полку одиннадцати лет от роду и с доблестью пройдя свой воинский путь от полкового барабанщика до генерала регулярной армии, князь совершил немало подвигов. В битве под Полтавой, командуя гвардией, атаковавшей левый фланг шведов, превзошёл самого себя, не только известной отчаянной храбростью, но и полководческим талантом.
Когда через три дня после Полтавской победы наши драгуны, включая передовой конный отряд Меншикова, продолжили преследовать бежавшего врага и догнали его у местечка Переволочна, то именно генерал Голицын показал, на что он способен и в искусстве дипломатии. Во время переговоров князь навёл жуткий страх на военачальника Левенгаупта, а затем предложил ему безоговорочную капитуляцию …
Завидев в подзорную трубу на юге от Полтавы наши дальнобойные орудия вблизи деревни Переволочна, шведский генерал Адам Людвиг Левенгаупт никак не мог ожидать, что главный артиллерист русских, граф Яков Брюс столь быстро сумеет переправить пушки через брод по реке Ворскла. А орудийные стволы, как известно, грознее и красноречивее всяких слов, даже когда молчат! В результате шестнадцатитысячное Шведское войско без боя сложило оружие. Сколько жизней было спасено! Опять же само Святое Писание учит уму-разуму полководцев: прежде, чем сразиться с грозным неприятелем, пусть даже превосходящим тебя по силе, предложи ему сдаться на милость победителей. Любой мир, как известно, всегда лучше …
Узнав столь радостную весть, главнокомандующий Русской Армией Пётр I Алексеевич вместе со свитой тотчас прибыл верхом в ставку генерала Голицына, расположенную в авангарде всех войск, чтобы лично принять капитуляцию шведов.
– Се пришёл час, что помог решить судьбу Отечества! Дозволь обнять и по православному обычаю трижды расцеловать тебя, Михайло Михалыч! Ай, да уважил, князь, ай, да порадовал своего государя! Такая неслыханная Виктория дорогого стоит! – в только что разбитом большом походном шатре монарх приветствовал своих соратников, отличившихся в этой неожиданной капитуляции противника. Здесь в ожидании остальных полководцев спешно накрывали праздничный стол.
Вскоре в Переволочну прибыл небольшой отряд во главе с кавалером ордена Святого апостола Андрея Первозванного графом Борисом Петровичем Шереметевым, руководившим всей русской пехотой. На тот момент генерал-фельдмаршалу Шереметеву было пятьдесят семь лет. Но его уважали не только за солидный возраст, высокий военный чин и дипломатический дар. Именно граф разработал весь стратегический план Полтавской битвы, поэтому за глаза многие образованные люди того времени с почтением называли его «кунктаром» .
Приветствуя своих главных соратников, Пётр был энергичен, весел и возбуждён. Привычно подшучивал над любимчиком, князем Меншиковым, который уже успел каким-то чудом принять походную ванну, надушиться и переодеться, и расхаживал «гоголем» , выпятив грудь, из всех выделяясь своим начёсанным париком и новеньким фельдмаршальским мундиром.
Несмотря на палящее июньское солнце, царь, казалось, не замечал ярких лучей, потому как сам светился, будто Божия молния, и громогласно смеялся и шутил, радуясь успешному окончанию сложной военной операции. Он успел уже трижды расцеловать и наградить орденом Святого Апостола Андрея Первозванного графа Якова Вилимовича Брюса, своего друга детства отметить смекалку и силу русского духа офицеров и солдат его полка ...
Будучи одним из участников Преображенского Петрова потешного войска, а после и членом заграничного Великого посольства молодого русского царя, одним из самых верных сподвижников государя в его прогрессивных реформах и соратником в главных военных походах, этот доблестный представитель старинного обрусевшего шотландского рода командовал всей артиллерией в Полтавской битве.
А сегодня вместе с Петром I Алексеевичем и сотоварищи, главный артиллерист русских сухопутных войск принимал капитуляцию Шведской армии. Хлопот с пленными было много …
Вручая высокую награду своему боевому другу Брюсу, Пётр хлопнул его по плечу и радостно воскликнул:
       

– «Потешный»  – завсегда человек государя! А ведь именно он –генерал-фельдцейхмейстер  Брюс изобрёл порох собственного состава! В Полтавской баталии умело руководил всеми ста двадцати шестью артиллерийскими стволами, кои в щепки покрошили шведские передовые редуты. Не зря мы и нынче сделали на его талант главную ставку. Герой!
– Любишь ты, Пётр Ликсеич армейские должности на немецкий манер называть! Ну, как их только твой язык выговаривает?! Я вот так, как ты, не то, что после пятого кубка вина, а и после первого произнести не сумею … – пошутил князь Меншиков, пытаясь повторить: – Филь…цихер… Как мудрено, однако … – и осёкся, потому что все снова громко рассмеялись.
Пока под всеобщее оживление вносили блюда да расставляли длинные лавки, в шатер неожиданно для многих присутствующих незаметно и скромно вошёл невысокий, худощавый обер-офицер в драгунской форме. Был он ранен пулей навылет в правую руку, потому теперь туго примотанную бинтами к телу. Окровавленный рукав мундира, аккуратно заправленный вовнутрь, придавал его и так нешироким плечам юношеский вид. Однако многие были свидетелями, как сразу же после перевязки кавалерист вернулся в строй и до самого конца участвовал в бою, легко и умело владея шпагой левой здоровой рукой. Он прибыл в Переволочну из полевого госпиталя по личному приглашению государя, который, увидев его, тотчас радостно обнял и усадил рядом с собой в походное кресло …
– Здесь, под Полтавой, Вася, можно сказать, случился твой второй день рождения. Выходит, не зря я к тебе приставил для охраны ординарца из самых крепких своих преображенцев? Напомни, как бишь зовут того бравого молодца?
– Вахмистр  Скалкин, Кондрат Егорыч …
– Во-во … Скалкин, точно! И я, брат, вспомнил. Спаситель твой не раз показал доблесть, отвагу и честь во многих делах, где отличились гвардейцы. И с лошадьми управляться умеет, и саблей орудовать … – заметив, как вдруг побледнел собеседник, государь тут же спросил о причине его печали. – Все вокруг радуются, лишь ты один, Татищев , мрачнее тучи. А ну, признавайся своему государю, как другу и боевому сотоварищу, что тебя гнетёт? Видал я, Вася, как во время боя ты с коня слетел, когда тебя из пистоля швед подстрелил, а потом копьём добить решил. Я уж было подумал, что ты убит … Но глядь, твой Скалкин на полном скаку того шведа атаковал, сам с коня слетел, но успел и вражину на землю с собой утянуть. Дальше как было, не видал, давай, брат, рассказывай…
– Жизнь он мне спас, ваше величество, собой, всем телом своим, закрыл, ни секунды не раздумывая, когда швед меня добить спешил. Вот, думаю, скорее всего, погиб мой Кондратий Скалкин … Меня ребята едва успели забрать оттуда перед новой атакой шведов. Полуживого положили поперёк коня Скалкина и вывезли к санитарному обозу … Когда к тебе ехал, велел санитарам ещё разок поискать моего Кондрата Егорыча на поле боя. Место, где он остался после атаки шведов, сам им указал. Я и сам там по браному полю ходил, но так и не нашёл своего ординарца. Всюду, куда ни глянь, трава на ветру колышется, да туман от земли поднимается, словно спустилось Святое воинство Архангела Михаила, чтобы забрать на Небеса доблестные души погибших …
– Только наш русский солдат – герой, за друга – горой! – по-молодецки громко воскликнул Пётр Алексеевич. – А ты, друг Вася, не убивайся наперёд. Сей же минут я тебе опять подсоблю. Согласен, нужно твоего спасителя отыскать живым или мёртвым да к награде представить, – после этих слов Петр I отправил вестового гонца в санитарный обоз, чтобы тот во всех подробностях выяснил и доложил государю о судьбе бывшего преображенского великана-гренадёра, зачисленного по его царской воле в драгунский Азовский полк ординарцем Татищева.
Переведя взор на генерала Голицына, Пётр I подал всем знак, что пора усаживаться за стол, но пока не начинать праздничный пир. Оказалось, что, оглядывая присутствующих, царь не заметил поблизости двоих очень значимых для себя и дорогих людей. Во-первых, собственного денщика, камердинера и личного секретаря, чернокожего Абрамку Петрова , отличившегося сегодня при атаке роты гренадёров Преображенского полка. Но в этот самый момент смышлёный тринадцатилетний арапчонок буквально влетел в шатёр и предстал перед государем во всей своей красе.
Слегка смущенно, с невинной улыбкой он сказал, как можно громче, чтобы услышали все гости:
– Прошу прощения, крёстный, чуть замешкался, пока воду грел и смывал с себя грязь да сажу после баталии …
– Ах-ха! Абрам Петрович, – притворно сдвинув брови, воскликнул довольный царь и расхохотался ещё громче, – сколько не мой твоё тёмное лицо, так оно у тебя и останется черней сажи … Но позволь тебя допросить, почему среди нас сегодня нет Саввы Лукича … Где, чёрт возьми, этот легендарный серб?! Я же велел ему явиться! Ты мой приказ передал?
– Точно так, ваше величество! Сразу же, как было велено. Я по дороге сюда его встретил …  Кажется, скромничает находиться среди знатных воинов …
Пётр Алексеевич стремительной походкой подошёл к выходу и резко отвернул полог шатра. Невдалеке отыскал взглядом нужного человека и, махнув рукой, громко крикнул:
– Савва! Дуй к столу! … – Оглянувшись, пояснил присутствующим: – Как известно, «семеро одного не ждут»! Однако благодаря ценным секретным сведениям нашего дипломата и разведчика Саввы Рагузинского-Владиславича , добытым им с риском для собственной жизни ради нашей Виктории, мы, други, приняли верное решение о времени и месте Полтавской баталии. А вот и он, главный виновник и герой … Теперь, будто, все в сборе, начнём праздновать!
Говоря тост за тостом, Пётр I Алексеевич, вспомнил нечто очень важное и опять взглянул на генерала Голицына. Подойдя к нему с полным кубком, стал негромко расспрашивать князя.
Со стороны было понятно, что пришла в голову Государя новая интересная идея.
– Как думаешь, Михайло Михайлович, согласятся ли пленные шведы встать под наши знамена? Вот возьмём, да и предложим всем захваченным иноземным солдатам и офицерам добровольно перейти в Петрово Войско и присягнуть России. А кто вдруг из католиков захочет жениться на православных славянках, милости просим, я препятствовать не стану … В Европе-то будущих армейских наёмников обучают военному искусству с раннего детства. Ну, и мужья из них, не хуже наших, я думаю, будут …
Его слова услыхал и неожиданно прервал Меншиков, который, уже садясь за стол рядом с Петром, решил добавить юмора в серьёзный разговор Государя и дурашливым тоном с напускной обидой вдруг громко вставил реплику, рассмешившую всех присутствующих:
– И кто б это говорил, «мин херц» , не уж то забыл, как в Преображенском сам в «потешные солдатики» с четырёх лет играть начал? А вот я до сих пор помню, как вы тогда с Францем Лефортом ради забавы прицельно из пушки мне по башке кочаном капусты саданули! – Театрально демонстрируя на публику свои, якобы «невыносимые затяжные страдания», Меншиков сам громко расхохотался, преданно ловя возмущенный, но озорной взгляд Петра.
Царь с ответом не задержался, тотчас весело приложил Александра Даниловича по плечу кулаком и воскликнул:
– Помнится, тот кочан тогда надвое раскололся, ударившись о твой каменный лоб. Я и другое припоминаю, как ты, Алексашка, с пятью «потешными» преображенцами мой отряд «бомбочками» из репы атаковал и как опосля у большинства из нашего с Лефортом войска огромные шишки да синяки были …
Пошутив и посмеявшись от души, царь Пётр, однако не утратил нити начатого разговора. И продолжил тему, взглянув на князя Голицына, смеявшегося вместе со всеми.
– Генерал, я считаю, что заполучить в свои ряды отлично обученных шведских солдат с их же оружием – благое дело для Отечества! Многим ведь инородцам из Европы главное – вовремя жалованье да сытные харчи получать. По-ихнему, кто больше платит, тот и хозяин, известное дело …
Переглянувшись с задумавшимся над непростой задачей фельдмаршалом Шереметевым, князь Голицын убедительно кивнул головой в знак одобрения предложения Петра I, любившего, будучи в хорошем настроении, публично обсуждать свои государственные проекты.
– Поначалу весь военный полон предлагаю сосредоточить в селе Коломенском. Места много, казармы пустые имеются, и пленных раненых есть, где выхаживать, и гвардейцы за ними приглядят. А там и начнём их сортировать, кого куда. Хоть в Ярославль потом, хоть в Ригу. Можно и в Новгород, Тулу, Владимир. Даже в Сибирь отправим … А ведь и выкуп с некоторых офицеров в казну не грех так-то получить, – резонно ответил Михаил Михайлович Голицын.
Столь важный разговор решился поддержать и Татищев, по-прежнему сидевший на почётном месте, по правую руку Петра I.
– Ваше Величество, среди захваченных шведов есть немало толковых инженеров, к примеру, специалистов в горнодобывающей промышленности, вот бы кто помог нам на Урале освоить добычу железной и медной руды. Найдутся и металлурги, и умелые ремесленники. Думаю, мы сможем использовать военнопленных и как строителей, причём, не только наших новых российских городов вдали от столицы, но и при возведении будущих крепостей и фортификационных укреплений – поделился он мыслями с Петром I Алексеевичем … 
– Спасибо за добрую идею …– обрадовался Пётр I и представил всем присутствующим приглашённого им обер-офицера, – запомните, други, это имя – Василий Никитич Татищев, славный потомок древних Рюриковичей, умная голова! Мой товарищ детства Вася далеко пойдёт, ибо всей душой радеет за Отечество и в точных науках особливо силён!
После этих слов государь встал, во весь свой трехаршинный рост , резко схватил кубок и со слезами на глазах в наступившей мгновенно тишине проникновенно произнёс:
– Скорее дружно наполним и поднимем кубки! И давайте-ка, братцы, выпьем за небывалый успех, а заодно и благодарно помянем всех наших героев. Тысячи их остались лежать на ратном Полтавском поле. Завтра проведём, честь по чести, большой поминальный молебен об упокоении воинов, погибших за веру и Отечество. Чтоб с неба они, теперь навеки Ангелы-Хранители Земли Русской, возрадовались нашей всеобщей Виктории! А затем грянем троекратный салют из всех пушек! – голос Петра задрожал от нахлынувших чувств и свежих ещё воспоминаний от недавно завершившейся баталии.
К сожалению императора, на празднике не было ещё одного его любимца – генерала Родиона Христиановича Бауэра, оказавшегося в полевом лазарете. Храбрый голштинец, будучи ротмистром шведской службы, перешёл добровольно под знамёна Русской армии ещё под Нарвой. После подробной беседы с Петром I был произведён в майоры и зачислен в кавалерию под начало генерала Бориса Шереметева, с которым на протяжении девяти лет прошёл многие тяжелейшие сражения, став одним из героев Северной войны.   
Особенно Бауэр отличился в легендарной битве при Лесной, где оказал во главе своего кавалерийского корпуса весомую поддержку корволанту русского царя. Тогда Родион Бауэр был тяжело ранен в рот, шальная пуля вышла через шею со стороны затылка. Из-за тяжелого сквозного ранения у голштинца отнялись правая нога и рука, и он пролежал два дня в бреду и в беспамятстве. Но на удивление многих быстро восстановился и принял участие в Полтавской баталии, где умело и профессионально командовал несколькими полками драгун. А затем полностью заменил раненого в бою генерал-поручика Карла фон Рённе, командира кавалерии правого фланга Русской армии. И вместе с Меншиковым преследовал дрогнувших и побежавших шведов до самой Переволочны, вынудив их армию капитулировать под натиском русских кавалеристов.
За храбрость и мужество Родион Христофорович Бауэр, вновь попавший на госпитальную койку по ранению, был особо обласкан царём Петром, который от полноты чувств подарил свой портрет с бриллиантами для ношения на шее и пожаловал несколько поместий в окрестностях Москвы своему верному боевому другу, назвав его «богом русской кавалерии» …
Знатный молебен в честь героев Полтавской битвы состоялся и в древнем соборе Святой Софии, когда доблестное Русское войско решило на пути в Москву остановиться на отдых в Киеве. При огромном скоплении народа к Царю-освободителю родной земли обратился один из самых просвещённых умов того времени, всеми уважаемый префект Киево-Могилёвской академии, священнослужитель Феофан Прокопович , собственноручно написавший и лично зачитавший свою проповедь, озаглавленную им как «Панегирикос, или Слово похвальное о преславной победе Полтавской над Свейскими войсками». Сей труд был отпечатан в типографии Киево-Печерской лавры и после прочтения вручён Петру I.
Этим выдающимся литературным произведением и высочайшим уровнем образования киевского профессора-богослова, интересовавшегося помимо всего и изучением естественных наук, Василий Татищев был восхищён и впечатлён. Да и сам Пётр по достоинству оценил художественные метафоры и силу слова Феофана Прокоповича, который предоставил своим слушателям не стандартный набор комплиментов государю, а провёл подробный анализ причин и закономерностей победы над шведом.
Сравнивая монарха и его полководцев с древнегреческими персонажами и героями библейских сюжетов, Феофан Прокопович умело использовал искусство риторики. А уж теперь продемонстрировал собственные глубокие познания в исторической и философской науках. Проникновенная речь отца Феофана напомнила Татищеву «Слово о полку Игореве» и другие известные древнерусские летописи.
На глазах у тысяч людей ещё свежая в воспоминаниях битва превратилась в легендарное событие в истории Российского государства. А подвиг Царя Петра был приравнен к геройскому подвигу Самсона, разорвавшего пасть льву. При этом каждый из присутствующих понимал, что «лев» в данном случае являлся геральдическим символом Швеции.
Обращаясь всенародно к Петру I, отец Феофан сказал:
– Ты не только посылал полки на брань, но сам стал супротив супостата, сам на первые мечи и копья устремился. – Затем священник произнёс слова, которые увековечили даже простреленную шляпу Царя. – О, шляпа драгоценная! Не дорогая веществом, но вредом сим своих всех венцов, всех утварей царских дражайшая! Видать, такова была воля Бога, защитившего твою венчанную голову от смертоносного огненного «жёлудя» и всю Русскую землю от полчищ Свейских!
– Ай да вития Киевский! Ай да уважил! Велю тебе, Феофан, перевести свой труд на латинский язык, чтобы вся Европа смогла прочесть и восхититься храбростью русских богатырей! – воскликнул самодержец, принимая в подарок сочинение священника. – Быть тебе вскоре игуменом Братского монастыря и ректором Киевской академии, а уж после полного разгрома шведов, дай мне только срок, повелю тебе прибыть в моё личное распоряжение …   
***
Чтобы показать народу, какой тяжелой ценой далась долгожданная Победа, Царь и Великий Князь Всея Руси Петр I Алексеевич распорядился двадцать первого декабря провести по улицам Москвы более двадцати тысяч пленных (шведов, курляндцев, семигальцев , поляков, финнов и других иноземных солдат и офицеров). Это не считая шести тысяч шведов, добровольно перешедших в Русскую Армию после поражения под Полтавой и капитуляции войск Карла XII  в известном местечке Переволочна! Толпам собравшихся мирных жителей были продемонстрированы захваченные трофеи, включая шведские пушки и музыкальные полковые инструменты противника, едва уместившиеся на пятидесяти четырёх открытых повозках.
По затоптанному грязному снегу русские гвардейцы с единодушным презрением волокли опущенные вниз древками около трёхсот шведских знамён и полковых штандартов побеждённой неприятельской армии.
Как умный и тонкий политик Пётр I ясно понимал, что за Московским парадом в честь Полтавской победы будут с предвзятым вниманием следить присутствующие в столице наблюдатели из многих европейских держав. Потому государь лично прописал сценарий праздника в историческом документе «Изъявление торжественного входа нынешнего 1709 года, декабря 21 дня» , ставшим в дальнейшем основой будущей традиции и настольной книгой при организации проведения грандиозных народных гуляний.
Все восемь триумфальных ворот, возведённых за короткий срок лучшими столичными архитекторами и мастерами по плану царя Петра Алексеевича, отличались друг от друга. Деревянные арки были украшены аллегориями и латинскими надписями с особым смыслом, дабы подчеркнуть поражение шведов.
Решив добавить пафоса в многотысячное уличное действо, Пётр велел пригласить православные церковные хоры и устроить массовые праздничные молебны под открытым небом. А для «пущей комедии» и издёвки над поверженным противником рассмешил народ театрализованным представлением, разместив после нескольких колонн военнопленных потешную процессию на девятнадцати оленьих упряжках во главе с полусумасшедшим московским шутом, французом Вымени, наряженным в костюм «самоедского короля» , в окружении комической свиты из ненцев в оленьих шкурах.
Затем пленённые шведы сами тащили брошенные пустые носилки своего короля Карла XII, бежавшего с позором всего с шестью сотнями солдат из России в Османскую империю. За ними в пешем строю под конвоем вели шведских генералов Левенгаупта и Реншёльда вместе с канцлером Пипером.
И только тогда в парадное шествие под торжественные звуки фанфар гордо вступила конная образцовая гренадёрская рота во главе с самим царём и великим князем Всея Руси Петром I Алексеевичем, полковником  Лейб-гвардии Преображенского полка …      
Накануне парада русский царь несколько дней и ночей провёл в тревогах и волнениях в Коломенском, где душенька его – Катя благополучно разрешилась от очередного бремени.
К радости обоих родителей 18 декабря на Божий свет явилась их августейшая дочурка Елизавета, усилив счастье Петра от Победы над шведами.   
– Господь даровал мне счастье ознаменовать славную победу в Полтавской битве рождением «маленькой Венеры». А посему перенесём торжества, поспешим вкупе с появлением на свет моей дочери отпраздновать счастливое наступление сего столь чаемого мира, – такую речь произнес государь накануне Московского парада.
Усадив рядом с собой за стол вместе с героями Полтавского сражения и побеждённых шведских командующих, Пётр наслаждался редкими минутами семейного отдыха. Но, помня об усталых своих солдатушках, входивших в пригороды Москвы, в нужный час надел свою простреленную шальной вражьей пулей треуголку, стоптанные ботфорты и именно тот, пропахший порохом, разорванный осколками снарядов мундир, в котором был в победный час вместе с товарищами по оружию.
Велев подвести Лизетту, любимого боевого коня, Царь легко вскочил в седло, пробитое пулей шведского офицера, стрелявшего почти в упор в Помазанника Божьего. Таким скромным героем, как все, кто были рядом с ним, с обнажённой шпагой, он и предстал на параде! В этом был весь русский царь Пётр, на равных деливший радости и испытания с верными ему воинами.
В парадном шествии следом за всероссийским самодержцем верхом, в новом чине генерал-фельдмаршала, ехал Светлейший князь Александр Данилович Меншиков, недавно награждённый государем орденом Святого апостола Андрея Первозванного. Командующий всей российской кавалерией, гордо гарцуя, возглавлял свой Раненбургский Лейб-шквадрон , прославившийся в боях  Великой Северной войны. Рядом с ним, вновь досрочно вступив в строй на радость царю Петру Алексеевичу, в Московском параде принял участие генерал Родион Христианович Бауэр, который за долгие годы своей службы не стал ни царедворцем, ни дипломатом, а продолжал отличаться только военным талантом на поле боя…
…Около двух недель, до первого января Нового, десятого года, длился сей небывалый по размаху праздник. Да и после него русский царь награждал и осыпал почестями выздоравливающих раненых и особенно отличившихся героев Полтавской битвы, не забывая оказывать всяческую помощь семьям убитых защитников Отечества российского.

***
…Вот и завершилась в трудах и заботах холодная, скрипучая лютыми морозами зима с небывало высокими сугробами. Ранняя, нетерпеливая весна, упорно ломая лёд на многочисленных подмосковных водоёмах, безудержно ворвалась в эти края и на все голоса заявила о своих правах.
Ласковое солнце, согревая землю, разбудило от зимней спячки всё живое. И голые деревья, размахивающие на весеннем ветру длинными ветками, и вечнозелёные могучие ели, задумчиво покачиваясь под голубым небом, с шумом сбрасывали с себя тяжёлые снежные покровы.
Всюду щебетали лесные птахи, а громче всех весело звенящей капели радовались пересмешники-скворцы. По проталинам полей и огородов с рассвета и до заката расхаживали горделивые грачи в поисках веток для постройки уютного жилища. День и ночь над бескрайними российскими просторами к местам гнездования спешили перелётные птицы, галдя в пути о том, как встретит их отчий край, теплом или стужей?
… Половодье! Стихия! Сотни ручьёв и малых речушек, переполненных талыми водами, выйдя из привычных берегов, нетерпеливо устремились к крупным рекам Волге и Клязьме.
Разливаясь по лугам, лесам и болотам, скрываясь в оврагах и лощинах под сугробами, натыкаясь на бобровые плотины и лесной валежник, вешняя вода с гулким шумом вырывалась на свободу, увлекая за собой всё, что встречала на пути …
Напрасно старались старожилы припомнить такое же раннее половодье и столь широкий разлив. Одних – это буйство природы обнадёживало, суля особенно урожайный и плодородный год, а других – настораживало, наводя на мысли о предстоящих страшных событиях.
Как не испугаться набожному русскому человеку, когда на глазах лесное царство, исконное Берендеево хозяйство, вдруг за считанные дни потревожил разгневанный чем-то сам Водяной и давай с неистовой силой затапливать едва просыпающиеся от зимней спячки леса на многие версты вокруг!
По ночам при ярком свете звёзд и полнотелой луны над всем этим лесным и болотистым краем, благодаря эху, далёко разносится всякий шум – то гулкое уханье филина, то надсадный хохот лисиц … А бывает, раздастся вдруг трубный рёв гордого сохатого, исполненного счастьем продолжения рода и удачным завершением гона. Что уж говорить про пугающие всхлипывания и бульканье болотных кикимор, да манящие шального путника либо одинокого охотника песни озёрных русалок, погубивших не одну человеческую душу …
– Оно ведь как раньше-то было? – после некоторого молчания обратился известный во всём Лутосненском стане  Дмитровского уезда старый кузнец Лука Силыч Лебедев к своему собеседнику, на вид суровому старику, сидевшему рядом на тёплой завалинке. – Пригреет, бывало, солнышко, гляди-ко, и ветер сугробы погрызёт. А там уж посля тихохонько да легохонько почки на деревьях набухать зачнут, и ручейки побегут ... А, вот чтобы так-то споро да шибко большая вода к Залесью столь близко подошла, не могу припомнить …
– А как же, в семь тыщ двести пятом-то, кады посередь села под барский Плещеевский дом делянку чистили, ай не помнишь? Тоже тяпло пришло раньше обычного, а вместе с ним и наводнение … – выдержав небольшую паузу, отозвался другой старик, Никифор Никанорович Сурнов, так и не принявший за эти десять лет нового летоисчисления, от Рождества Христова, введённого царём - батюшкой Петром Алексеевичем .
– Ой, правда твоя, Никиша! Я уж и позабыл! Было дело, таперь вспомнил. Нынче-то у барина хоромы ажно в два уровня. Не дом, а крепость, да с коваными воротами. Внучок мой Тимошка, слышь-ко, самолично орнамент на ворота придумал. Да! Способная голова у мальчонки! Так иной раз угольком на дощечке намалюет, смотрю и диву даюсь! Так что ворота по его рисунку сынок мой Филя под моим присмотром ковал. Ну, да … О чём это я? А! Вот я и говорю, слава богу, наше сельцо на пригорке обосновалось, потому разлив все поля и огороды не затапливает. А в низовье-то, на месте Крутого оврага, вон… – целое озеро таперь. Поглянь-ка, … никак служивый идёт? Вовсе мои глаза не видят, как следоват! Слеза замучила, ажно песок в них …
– Сколь тебя знаю, Лука Силыч, завсегда твои глаза слезилися. От работы, видать, твоей.
– А то, как же, столько лет у огня да с раскалённым металлом! Оно факт – глаза повредятся …
– Барин-то наш, сам Василий сын Степанов Плещеев, лется  из свово псковского поместья к нам суды в окулярах прибыть изволили. Да и барыня Катерина Ивановна, бывает, иной раз на нос, как уж его, называют-то, забыл, вроде, как ларь зерновой, которого нету? О! Вспомнил! Ларьнет  приставют к глазам, кады узоры, какие, на рушниках разглядывать возьмутся, или стряпню кады проверяют. Я ещё в тот раз заприметил, кады они в наше Залесье-то прибыли, новые земли свои осматривать … Почитай дюжину лет я у них кучером отслужил. Много всяких вещиц повидать пришлось …
– Ну, дык, то – баре! Им привычно к глазам и к носу стекляшки приставлять, а простому человеку – не с руки оно. Так что, «бог дал, бог и взял!»
– И то, правда! Глаза они такие! Глядят, глядят, а в одночасье – раз… да и туман, а то и вовсе всё потухло ... 
– Да ты, Никифор, зачем мне голову забиваешь! Скажи лучше, кто это вдоль Крутого оврага по краю шагает, служивый, али я обмишулился ? – недовольно переспросил Лука.
– Никак, хромой вояка… Откель это его? – удивленный Никифор даже приподнялся во весь рост с теплого, насиженного места …
Для удобства, по привычке опершись на свою клюку, с которой не расставался много лет, он приставил костлявую, трясущуюся ладонь ко лбу и внимательно посмотрел вдаль, прищуриваясь против ярких лучей раскрасневшегося закатного солнца. Старый барский кучер теперь отчётливо увидел, как от ближайшего берега уже отчалил небольшой чёлн, которым правил, стоя во весь рост, парнишка – подросток. Видать, он - то и доставил из соседней деревни служивого. Весь Дмитровский уезд был затоплен вешними водами. Привычное дело, что с весны до самого ледостава у каждого доброго крестьянина в этих местах в хозяйстве главным помощником служит не только лошадка, но и лодка. «Рыбак без лодки, что пахарь без коня …» – любили повторять лутосненские обитатели. Прибывший служивый явно хорошо знал окрестности, раз так уверенно шагал вдоль обрыва, обходя старые вымоины по тропинке, известной лишь жителям Залесья.
Когда прихрамывающий военный в укороченной кавалерийской епанче  на меховой подбойке, накинутой на однобортный форменный тёмно-синий кафтан с красной оторочкой, подошёл совсем близко, старики радостно признали в нём своего земляка, одиннадцать лет назад ушедшего из родного села на армейскую службу.
– Здравия желаю, деды`! – уважительно сняв чёрную шерстяную шапку-треуголку, отороченную по краю белым кантом, бодро поприветствовал их отставной вояка. 
– Ой, ли! Никак, сам Кондрат Скалкин до дома вернулси? – воскликнул старый кузнец дед Лука.
– А то, кто же ещё? Так точно! Отставной вахмистр драгунского Азовского полка Кондратий Егорыч Скалкин! – по-армейски весело и громко гаркнул служивый, задорно приветствуя односельчан. – Здорово, Лука Силыч! Здравия желаю и тебе, дядька Никифор! Вы, замечу, и лицом, и статью вовсе не переменились, разве что бороды побелей стали. Всегда были и до сих пор, как есть, – орлы! Иду, вижу, сидят двое … Ну, думаю, не Лука ли Силыч со своим товарищем Никифором Никанорычем возле старой кузни на солнышке греются?   
От слов Кондрата старый кузнец громко и весело рассмеялся, слегка приподнял с головы свою видавшую виды меховую ушанку, обнажив плешивую голову, и весело произнес в ответ:
– Скажешь тоже, орлы! С тремя пёрьями на сивой маковке … Ты ещё моего друга Никифора рысаком назови! Он без своей клюки теперь и шагу не ступит.
Подхватив весёлый тон разговора с деревенским кузнецом, Кондрат постучал по правому сапогу. И тоже отшутился:
– Дык я и сам три недели назад, как молодой коник, скакал «на четырех ногах», из них – на двух деревянных. Долго шагу не мог шагнуть без костылей…
– А откель же ты явился? Неужто таперь царь-батюшка солдатиков своих вот так-то, запросто, со службы вечной отпущает? Или мы чего не знаем, слух до нас, можа, не дошёл? – спросил Никифор, одобрительно пожимая крепкую, загорелую руку отставника.
Кондрат разговорился, особенно смакуя подробности, связанные с именем Петра I.
– Тысячи повозок опосля Полтавской битвы с такими ж, как и я, тяжёлыми ранеными, царь-батюшка в Москву для нашего спасения отправил. А только потом войско пешим ходом домой двинулось. Вот и посчитай сам, дядька Никифор … С самого прошлого лета до зимы, то бишь боле полугода пробыл я в главной Петровской военной Гошпитали для болящих людей , что на Яузе-реке. Слава, те, господи, живой, хоть и малость, повреждённый! – присаживаясь к старикам на тёплую завалинку, сказал служивый.
Кондрат замолчал и внимательно посмотрел на стариков-односельчан, словно решал: говорить теперь или оставить на потом самую главную свою новость, что, уходя на армейскую службу, он был, как и они, таким же крепостным, а теперь в его судьбе наступили долгожданные перемены. Решив, что «шила в мешке всё равно не утаить», продолжил правдивый рассказ.
– После, как вышел я из гошпитали, списали подчистую, как более непригодного к армейской службе, и Вольную грамоту   от господ Плещеевых на руки выдали. Тогда-то я и узнал от моего командира, что барин этот документ по самоличному обращению государя Петра Ликсеича в Москве подписал . Стало быть, я теперь человек вольный! Слава богу! Вот теперь надо будет эту бумагу важную мне барину показать, так Татищев наказывал, чтобы никакого сомнения не было, что Вольная у меня на руках. – присаживаясь к старикам ненадолго передохнуть на тёплую завалинку, сказал служивый.
– О, как, ну и дела! – задумчиво произнёс дед Лука Силыч Лебедев. Но, подумав, всё же задал непростой вопрос: – Выходит, что ты теперь вольный, а твой брат Мефодий остался в крепостных, хоть и служит у барина Плещеева в управляющих? Вот, я и говорю, … дела!.. 
Чуть задумавшись, словно вспоминая что-то важное, Кондрат продолжил:
– Царь-то Пётр, может, и рад бы своих солдатушек до дома иной раз отпускать, да, вишь, война то окаянная людями питается! Войско царское пополнять надо, а не распускать. А таких, стало быть, как я, которые больше не вояки, но после ранений выжить сподобились, таких не держат. Могут, хотя и в услужение оставить, коли польза войску будет, а коли нет пользы, другой разговор … 
– Ох, мил друг, стал быть, ты опосля тяжёлого ранения? – сочувствующе спросил дед Лука, невольно взглянув на хромую ногу Кондрата.
– Так и есть! Проколол ушастый швед под Полтавой мне грудь и ногу всю разворотил копьём. Ну и я ему не уступил, стянул с коня за сапог и задушил гада голыми руками. Только и помню, как он глаза вылупил да синий язык высунул, вот такой! – показал он на свою большую ладонь ... Сгоряча-то я сам не сразу почуял, что так крепко меня этот гад ранил! А посля – раз, в глазах-то всё и потемнело. Успел только мысль свою услыхать, что не увижу больше света белого и родной земли …
Кондрат вдруг резко замолчал, привычно вытащил из кармана кожаный кисет и предложил старикам ароматного табачку «от того самого поверженного лопоухого шведа». А сам на мгновение отвернулся в сторону, чтобы ни дай бог, кто не заметил, как на его щетинистой щеке блеснула горькая слеза …
– Отчаянно, видать, драться пришлось? – поинтересовался дед Лука, понимающе заполнив своим вопросом возникшую паузу. – Вон, Кондратушка, и усы, и волосы у тебя с проседью. Даром, что не стар ещё, всего-ничего тока четвертый десяток разменял и, стало быть, вся жисть твоя впереди. 
– Ещё как! Донельзя шибко бились, дедушки! Аккурат, на преподобного Сампсона Странноприимца сеча та лютая пришлась. Что про меня вспоминать, если под Светлейшим князем Меншиковым, командиром над всей Русской кавалерией, трёх коней убило, хорошо, что у него самого – ни царапины! Задали мы в тот раз жару шведам с их «Карлой»! А то, что такое?! Считай девять годов подряд с начала Северной войны нам счастье не улыбалась, били нас вороги!.. А уж под Полтавою-то мы и расквитались, – при этих словах Кондрат Скалкин, наконец, довольно и многозначительно улыбнулся, смачно причмокивая дымок из своей костяной трубки, весело блеснувшей серо-красными искорками тлеющего табака …
Затянувшись, отставной вахмистр продолжил разговор, который теперь был ему самому заметно приятен:
– Первоначально разбили супостата в деле при Лесной . Эта маленькая такая деревушка, небось, и по сей день вражинам снится. А особливо губернатору Лифляндскому, шведскому генералу Левенгаупту. Не сумел он, вишь, приказ своего короля по доставке армейского обоза исполнить. А всё потому, что отличилась наша доблестная конница!..
Драгун в красках поведал старикам о своем участии в боевой вылазке, когда два корволанта  под началом Меншикова и самого Петра сходу с обоих флангов атаковали шведов. Те даже приготовиться к бою не успели. А по центру врага уже громила гвардейская бригада князя Голицына.
– Помню, как Пётр Ликсеич собрал войско перед решающим сражением и, вспоминая ту самую битву у деревни Лесной, назвал её «Матерью Полтавской Победы», потому, как случилась она ровно на девять месяцев раньше боя под Полтавой, – улыбнувшись захватившим его воспоминаниям, Кондрат снова замолчал …
– Дык пошто нашему царю-батюшке мирно-то не живётся? Всё воевать норовит … То с турком, то со шведом? – спросил отставника барский кучер Никифор, за компанию ловко пуская в небо кольца ароматного голубоватого дымка.
– Да, что ты, дядя! Как же по-другому? Заграбастают иначе часть России хваткие соседушки! Слава Богу, царь Пётр силён, умён и захвату не допустит! Нашему государю сам Господь в голову напрямки нужную мысль подаёт, ибо он в ответе за каждого простого человека, а особливо за солдат, да и за весь наш Русский военный флот, что хранить и стеречь родные морские границы обязан. Нынче новый град строится на Невских берегах. Говорят, из сплошных дворцов. Вот бы повидать, когда довелось! Перед отъездом домой от моего командира узнал я, что царь собрался туда сам перебраться со всей семьей и гвардией, чтобы сделать тот Санкт-Петербург  стольным городом вместо Москвы! Быть тому граду не токмо столицей великой, а и главным морским портом российским, так кумекают умные люди.
– Вот так новость! – в один голос воскликнули старики, удивленно и с недоверием посмотрев на Кондрата.
Но спорить не стали, ибо и в эту подмосковную глубинку, затерявшуюся среди дремучих лесов и топких болот Дмитровского уезда, разные известия о славных делах великого всемилостивого государя царя Всея Руси Петра I доходили, хоть и с опозданием, но регулярно. Сам барин Плещеев, приезжая в поместье, делился новостями и слухами из Белокаменной, откуда только что прибыл отставной гвардеец …
Взяв себя в руки после волнующих воспоминаний, Кондрат продолжил тяжёлый рассказ о своём чудесном спасении после двойного опасного ранения. Лёжа в бинтах на госпитальной койке, он думал об очень многом. Ведь мог бы тогда не только убитым быть, что, конечно, печально и грустно, хотя за свою родную землю погибнуть в бою – честь и слава героям! Тут другое хуже всего! Будучи без сознания, истекающий от кровавых ран воин едва не оказался в плену у злого врага. Уж такого позора никому пережить не пожелал бы ни один русский человек, а тем более, петровский гвардеец!
– После битвы под Полтавой очухался я, Спаси, Христос, уже в дороге, под цоканье лошадиных копыт. Сам не помню, кто обмыл и переодел меня, кто перевязку сделал? Потому как долго находился в беспамятстве. Открываю глаза, вижу надо мной – небо, облака бегут ... Сначала услыхал, как рядом в повозке раненые стонут, а потом и солдатскую брань … Понял, что живой и, стало быть, среди своих, раз матерятся по-русски! За это всякий раз мыслями и молитвами благодарю барина и командира нашего эскадрона. Их благородие, хоть и сам серьёзные раны получил, а спохватился, куда ж это его спаситель-то подевался? Я, вишь, к поручику Василию Никитичу Татищеву, ближайшему государеву другу и сотоварищу, для охраны самим Петром Ликсеичем приставлен был. Спас, стало быть, меня за то, что я его от шведа собой закрыл. А так бы пришла моему барину смерть! Вот он и распорядился меня средь убитых и раненых на ратном поле разыскать. Нашли, слава Богу, ну, и погрузили в гошпитальный обоз. Вот так-то, бог спас… А вы, деды, уважьте, приходите вечерком к нам домой, покалякаем про войну и мирную жизнь подольше ... Пойду я, пора. Вон, уж и солнце на закат … Враз похолодало. Сапоги, вишь, малость промокли. Пока на плоту да в лодке плыл, ещё так-сяк, а уж, как-пёхом-то от овражка до вас подымался по мокрой скользкой глине, они и поддались. Слава богу, дом близко! А то, кто знает, дошёл бы, ай утоп где? Вон какой разлив … Ну, передохнул … – Поправив и отряхнув от табачка епанчу, сказал Кондратий. Затем надвинул плотнее на лоб треуголку и, перекинув через плечо дорожный мешок, направился напрямки к отчему дому.
– С богом, Кондраша! Брат-то твой поди-ка ещё на стройке. Допоздна, вишь, работают артелью. Дворы вокруг нового барского дома из камня- голыша да бута кладут. Добротные дворы получаются, загляденье! – сказал вослед Кондрату Скалкину дед Никифор, проявляя свою осведомлённость делами в имении барина Плещеева.
– Ну, бывайте! – служивый, оглянувшись, привычно приложил к треуголке два пальца правой руки, и, прихрамывая, пошагал дальше. 
Знакомая деревенская тропинка напрямки повела его по подтаявшей за день и вновь начавшей леденеть снежной жиже в сторону добротной родительской избы, обновлённой за последние годы старшим братом Мефодием Егорычем, потомственным дмитровским печником и каменщиком – холопом барина Плещеева . Вот уж и собаки друг за дружкой принялись лаять наперебой, сообщая о приближении чужака. Из подворотни первого дома вдруг выскочила кудлатая и голендявая  псина, растопырив передние лапы и оскалив жёлтые зубы, она голосила с надрывным хрипом, пытаясь напасть на нежданного прохожего, пахнувшего сырой кожей, едким потом и табаком и чем-то ещё. Припадая узкой мордой к земле, то наскакивая, то ретируясь, она, наконец, проводила смелого нарушителя покоя за соседский дом. Победно задрав морду, самодовольно откинула пару-тройку раз задними лапами снег в сторону удаляющегося прочь Кондрата, а затем, обнюхивая его следы, всё ещё с вздыбившимся загривком, легкой и победной рысцой побежала к хозяйскому сараю.
Вечером в дом Скалкиных собрались соседи, мужики и бодрые старики, отпраздновать благополучное возвращение служивого.
А за своими отцами и дедами увязались и два шустрых пацанёнка, лет пяти-шести. То были закадычные дружки Степки – единственного сынка Мефодия Скалкина, – Тимошка Лебедев да Афонька Сурнов. Всю троицу строгий хозяин тут же загнал греться на печку. И они оттуда с интересом наблюдали за взрослой компанией, стараясь понять и запомнить сказанное, чтобы потом рассказать своим дружкам и увлечь их игрой в войнушку …
Мужики, как заведено по деревенской традиции, принесли с собой нехитрое угощение к общему столу. Вот уж и пареная репа появилась на столе и каравай ржаного хлеба, квашеная капуста, щедро посыпанная мелко нарезанным репчатым лучком, хозяйка – моложавая жена Мефодия, невысокая и справная баба, бережно обтирая зелёного цвета бутыль с медовухой, поставила её на середину стола и принесла кружки по числу гостей …
После радостных и бодрых приветствий да крепких объятий завязался задушевный разговор. Любопытно было знать односельчанам, как обстояли дела на полях сражений, как воевало Русское войско с ненавистным Карлой, как ухитрялись братушки – «дети Петровы», одолеть «свейские полчища» ...
Собрав на стол своё и, расставив принесённое мужиками угощение, как-то незаметно хозяюшка ушла в сторонку к печке и тихонько уселась за свою липовую прялку, украшенную замысловато вырезанным орнаментом с лучистым солнцем и бегущими по лесу оленями. Весело крутилось в её ловких руках веретено с пряслицем , напевая свою привычную жужжащую песню, споро накручивалась ровная шерстяная нить, быстро делая веретено пузатым и забавным. Мальчишки, отогревшись на печке, раскраснелись в тепле, то и дело шепча что-то забавное на ухо друг-дружке и тихонько фыркая в ладошки от смеха они явно придумывали какие-то детские шалости …
– Оно ведь как, братцы, вон сколько лет у нас не было сил старинные земли новгородские возвернуть! Выхода к Балтийскому морю не было. Всё в своих руках швед держал. Вот и пробил час, поднял царь-батюшка войско против супостатов ... Да токмо шведы на то время шибко могучими оказались. Флот ихний, вишь, по всем северным морям хозяйничал, – разъяснял Кондрат собравшимся в тесной родительской избе. 
– Слыхали, слыхали мы тута и про первую Нарвскую битву , и про вторую. Сколь народу полегло! Вон, сам барин Плещеев сокрушался про своего сродника, погибшего при второй осаде крепости. А сам, глядь, после всего земельный надел его себе по наследству прибавил и живёт, барствует, – пояснил старый барский кучер Никифор Никонорыч, подмигнув своему сыну Антипу, сменившему его на службе у барина пару лет назад.
– И как же так вышло, что в первый-то случай во много раз большее наше войско не осилило того самого шведа? – недоумённо спросил Лука Силыч Лебедев, по примеру друга, тоже посмотрев на единственного сына, широкоплечего и самого высокого в округе мужика – кузнеца Филиппа, словно ожидая от него поддержки …
Филиппу Лукичу Лебедеву, судя по одобрительному кивку, столь каверзный вопрос понравился. И мужики все дружно уставились на Кондратия Скалкина, ожидая ответа.
– Правда твоя, дед Лука! На первый раз взять «крепкий орешек» Нарву мы не сподобились. Не было, вишь, у нас в тот раз к тому потребных умений, а у наших господ-офицеров опыта подходящего … Да и пороха не хватало, и ядер для пушек. Бестолковая была самая первая осада Нарвы, хоть и сам Царь, в ту пору капитан Пётр Михайлов , с поручиком Александром Меншиковым бомбардирской ротой командовали! – вспоминал Кондратий, раскуривая трубку. – А тут ещё шведский Карла самолично на Россию попёр. Когда его войско в десять тысяч штыков, как стая коршунов, на наши позиции налетела, дворяне-ополченцы в панику ударились, да и отступили. Большинство иноземных офицеров, которые у нашего Царя-батюшки на службе были, с командующим заодно, враз в плен сдались. Одни мы – ребята из Преображенского, Семеновского да Лефортовского полков не дрогнули и стояли до последнего, хоть и по колено в крови. Жалко, что наших гвардейцев маловато было. Не сумели мы, как следовало, решить исход первого сражения, – склонив голову, Кондратий утёр слезу … – Ну, да что теперь о том речи весть? Зато в другой раз целых три крепости вместе с Нарвой  во славу России отвоевали!
– Сколь служивых погибло! Каждого так-то жалко! Солдат, он же подневольный! Велит Воевода стоять – солдат стоит! По нему стреляют, а он, знай, стоит … Эх, коли б наперёд ведать, куда пуля-злодейка летит, отвернуться бы, ай пригнуться, да не можно! Приказ – строй держать! – со знанием дела подтвердил старик Сурнов – бывший солдат из крепостных барина Плещеева.
Как известно, сам дед маленького Афоньки, ловившего каждое его слово, лежа на печке рядышком с Тимохой и Степкой, Никифор Никанорыч Сурнов по молодости воевал в стрелецком полку. О войне вслух вспоминал редко. Много лет тому назад вернулся с царской службы в родные края, как и Кондрат, по списанию, из-под далёкой Астрахани … 
– За то потом наш государь Пётр Ликсеич свои потешные полки – Семёновский да Преображенский костяком всей армии сделал, то бишь, Царской гвардией. А после к ним добавил ещё два полка, которые себя ещё в Азовских походах героями проявили – Лефортовский и Бутырский. Как только Карла обратился против польского короля, тут-то мы по шведам и вдарили изо всех сил! Разбили в клочья и, считай, большую часть Ингерманландии  захватили. А уж какие дела нынче творятся, что Боже мой! Вот, видал, какой на мне мундир? Так теперь единая форма для всех войск, единое вооружение и снаряжение. Видал я их свейскую форму, так знайте, наша во сто крат лучше! Теперь в Русской Армии кафтаны только по цвету разнятся: у кавалерии – синего сукна, а у пехоты – темно-зелёного, а так все мундиры с красными обшлагами и медными пуговицами. Как положено, у каждого шпага с портупеей и фузейное ружьё. А у некоторых есть и пистоли или «мортирцы» ручные, а у роты гренадёров –бомбочки для метания. Пушек нынче тоже вдоволь. Налажено бомбардирское дело. И солдат целыми днями муштруют, не токмо, как строем ходить, а паче, как в бою ловчее и смекалистее быть, да геройски жизнь свою сохранить. Теперь вот рекрутская повинность по всей России-матушке установлена. А монарх с утроенной энергией всё, знай себе, обустройством Российского государства продолжает заниматься и проводить свои военные реформы в армии и на флоте, – с гордостью сообщил Кондрат односельчанам.
В этот момент с печки, где сидели и грелись хозяйский сынок Стёпка да два его дружка, упал валенок и, попав на вылизывающегося серого кота, отскочил в сторону. Кот, вскрикнув от неожиданности, подскочил на месте, а затем, прижавшись к полу, опрометью рванул под печь … Озорники мальчишки громко прыснули от смеха, за что Степашка тут же получил от стоявшего рядом батьки тем же валенком по затылку, хоть и не больно, но в назидание ...
– Ну, про рекрутскую повинность нам тоже известно. Каждое податное сословие от общины в Царское войско новобранцев направляет, – сказал дед Никифор. – Оно и неплохо так-то. Вишь, можно и откупиться, коли есть чем. Не то, что раньше …
– Дык ты, Кондрат, сказываешь, у самого барина Татищева в обережных состоял? Знать, не с пустыми руками он тебя домой-то отправил. Небось за своё спасение наградил? Он, вроде как со старшим братом Иваном-то в чести у царя-батюшки. Хоть и обеднели, а всё ж таки Рюриковичи, царская кровь, знатный род! – полюбопытствовал Лука Силыч.
– А как же! Зверь лесной и тот за своё спасение благодарным бывает, а тут благородный человек! Перед Богом и людями честь свою такой важный дворянин не порушит, – сдержанно ответил Кондрат. – Как герою Полтавской баталии выхлопотал Василь Никитич, спаси его Христос, мне Вольную грамотку, да по самоличному ходатайству самого Петра Ликсеича к барину нашему Плещееву. Плещеев-то как раз в нужное время в Москве был. Вот на днях, как вернётся барин, пойду с этой бумагой к нему. Надо, вишь, показать ему при свидетелях, что на руках она у меня и со всеми отметками нужными. Надеюсь, не взбрыкнёт, примет с почётом и уважением. Так-то думаю выкупить у барина небольшой надел под мельницу у малого притока Лутосни, и чуток ещё бортной землицы. Пасеку там бы заложить. Мучица и медок завсегда требуются. Оно, хоть и невелики наделы, да и в дальнем углу, а всё ж-таки свои, бог даст, будут. Сам Татищев меня малость деньгами ссудил, сколько смог, на дальнейшее обустройство в деревенской жизни. В добром исходе, к зиме, вот, с братом лес на пристройку прикупим. За зиму бревно вылежится, просохнет, а по весне за новый сруб возьмёмся. Покуда силы есть, надо дом построить себе, – рассудительно поделился планами Кондратий.
– Оно так! Разумные твои речи, Кондрат! – похвалил дед Лука. – В таком деле и мы в стороне не постоим, поможем, как встарь повелось в нашем Залесье. В свободные от барщины дни кто лес валить, а кто шкурить будем. Не бойся, раз мельницу надумал поставить, всей округе польза большая. Мельница нам тут шибко нужна. До мельницы, что на Кимерше, путь не близок! Вот каков Василий-то Никитин Татищев, вот она, благородная душа! При самом Государе, говоришь, он ныня?
– А, то! Середь самых близких к царю Петру товарищей! – гордясь своим добрым знакомством, ответил Кондрат. – Крепкый да лепкый, и не по годам – учёный да мудрый. И к гражданским, и к военным наукам годный, особливо к бомбардирскому делу. Сам царь-батюшка им вельми довольный, – добавил он.
– А сродник-то, Никифор-то Никитин сын , тут вот, неподалёку, всё, как отшельник, живёт. Жалко его – хворый, еле теплится ... Барин наш Плещеев иной раз мне велит завернуть к нему по-соседски, а как же! Добрый человек, грамотный, школу, вишь, для крестьянских ребятишек посоветовал нашей барыне Катерине Ивановне построить. Одним словом, благородный человек! – сказал Никифор.
– А ещё бы и лечебницу надоть … – вставил дед Лука.
– Порода такая у них, у Татищевых. Они все разумом богаты и сердцем добры. Видать, за свою жизнь испытать всякого сподобились – и глада, и хлада ... Сам-то отец Василь Никитича поначалу в государевой службе московским «жильцом» числился и земельных владений вовсе не имел. Это посля ему счастье улыбнулось – поместье от дальней родни получил в Псковском уезде. А так, что же, хоть и великокняжеской крови, а без богатства жили. Потому и сыновья, и сродники знают, почём фунт лиха, – пояснил служивый.
– Ну, а как же, каждый жизнь сам постигает … – согласился дед Никифор.
Долго ещё разговаривали обо всём мужики. Ребятишки на печке давно угомонились под этот спокойный разговор и засопели на все лады. Кот и тот, устав высматривать мышей в прохладном подполье, крадучись, забрался к угомонившимся ребятишкам на печь и, свернувшись клубком, завёл свою мурлычную песню … 
Спокойно и радостно было на душе у хозяина этого крепкого дома Мефодия Егоровича Скалкина. Большая радость в крестьянской семье случилась – и брат с войны живым вернулся, и нежданная, негаданная прибыль с выгодной перспективой в хозяйстве появилась. На том – и, слава богу!
***
Широки и привольны подмосковные просторы! Куда ни глянь, всюду – леса дремучие, луга бескрайние, болота топкие, с гатями и тайными тропами, протоптанными странниками да молитвенниками, стремившимися попасть в чудный белокаменный город Москву и самолично поклониться православным святыням да послушать благоговейный колокольный перезвон древнерусских церквей.
А сколько озёр и рек в этом благодатном краю! Величественные и судоходные, малые и извилистые, голубыми лентами уходящие в предзакатные дали – они и источник питьевой воды, и водный путь до соседних и дальних мест.
В одном только Дмитровском уезде по притокам матушки Волги и сестрицы её Клязьмы до тёплых и холодных морей ходили тяжелые купеческие и государевы грузовые ладьи. Знай себе – плыви, хоть на юг до Каспия, хоть на север до Балтики, коли нужда такая имеется.
Потому в этих местах и не мостили в старину широких дорог по суше до тех пор, пока не появился прямой торговый путь от Москвы через Ярославль и Вологду в Архангельск, куда прибывали чужестранные морские суда с дорогим товаром.
Грунтовыми дорогами и тропами, будто паутиной, опутаны здешние края с давних пор. А на важных развилках исстари установлены камни-валуны с указанием места. Так что, коли путник налегке, то без труда и напрямик дошагает в Первопрестольную, зная, что от Дмитровского Посада до неё, родимой, всего ничего – чуть более полста вёрст. С Божией помощью и не такое одолеть можно …
Когда-то эти дремучие места на северо-западном рубеже Царства Московского в долине реки Яхромы принадлежали угро-финскому племени меря.
Пришло время, и появились тут могучие воины русичи во главе с князем Юрием Долгоруким, сыном самого Великого Князя Киевского – Владимира Всеволодовича Мономаха. Пришли вместе с детьми да жёнами, чтобы всей дружной общиной построить для себя Посад и сторожевую заставу с крепостью для защиты водного торгового пути к Верхней Волге.  Место для новой русской твердыни выбрано было знатное, с хорошим круговым обзором. На крутых северных скалистых холмах Клинской гряды соорудили неприступные укрепления с земляным рвом вдоль высоких крепостных стен.
Основанный рядом с крепостью новый Посад князь Юрий Долгорукий на радостях великих назвал в честь своего новорожденного сына Всеволода , при крещении получившего имя Димитрий, потому как младенец родился в день поминовения святого великомученика Дмитрия Солунского.
Шли годы, сам древний город Дмитров и старинный Дмитровский кремль множество раз выдерживали осаду и разорение в междоусобных княжеских разборках и при нашествии войск чужестранцев, особенно, в период половецких и татаро-монгольских набегов. 
Крепость в течение нескольких столетий более пяти раз разрушалась противником, но вновь возрождалась.
Однажды спасли древний город Дмитров … лягушки-квакушки, что водятся в здешних болотистых местах в огромном количестве.
По старинной легенде, как-то решили враги тайно напасть на крепость. Штурм договорились провести под утро, когда самый сладкий сон на стрельцов навалится. Да вдруг раздался такой громкий лягушиный хор, от которого стражники враз проснулись и на стены забрались, посмотреть, почему с болота такой квакучий шум идёт?
И тут-то они и обнаружили ворогов. А те, испугавшись, что их внезапное нападение не удалось, прочь удрали от Дмитровского кремля, не солоно хлебавши.
С той поры и по сей день символ лягушки в Дмитрове считается главным оберегом, защищающим его жителей от любых напастей. Во времена Смуты и Лжедмитрия II , пришедшего на Русь с заграничными союзниками захватить силой и обманом Москву и Русский Престол, кремль и сам город Дмитров были напрочь разорены объединёнными войсками польского гетмана Яна-Петра Павловича Сапеги  и полковника легкой кавалерии Александра Юзефа Лисовского. Тогда враги подчистую разбили все верные Царю казачьи и стрелецкие полки.
Терпеть долгий позор от коварных шляхтичей бояре московские не пожелали и собрали большое войско. Будущий Государь, Царь и Великий Князь Всея Руси Василий IV Иоаннович (Шуйский ) объединил единомышленников и повелел молодому героическому Воеводе, своему четвероюродному племяннику князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому, поскорее изгнать захватчиков, ибо «каждый обязан держать и защищать от чужаков отчину  родную»!
Оставив в разрушенном Дмитрове в живых не более ста душ, гетман Сапега едва успел убраться с русской земли. Сгорел дотла Дмитровский кремль, а вот пятнадцатиметровый земляной вал вокруг крепостных стен ничуть не пострадал…
Год за годом, город, а с ним и застава будто сказочная птица Феникс возрождались из пепла, прирастали населением и посадскими постройками, широкими слободами, мощёными улочками, красивыми купеческими дворами да бесчисленными крестьянскими хозяйствами.
Вновь отстроены были каменные храмы с шатровыми колокольнями, куда лучше прежних, деревянных.
Так шаг за шагом село Дмитровское возвращало себе городской статус, превращаясь в уездный центр Московской губернии, в котором начали процветать торговля, ремесла, рыболовство и охота на драгоценного пушного зверя, диких кабанов, изюбря и медведя.
В этих богатейших лесных и речных местах, где бьют из-под земли живые ключи с хрустально чистой водой, образуя многочисленные природные озера и протоки, завсегда водилось много рыбы.
А из вечных болот, как и встарь, доносилось громкое пение квакушек. Потому-то и облюбовали заповедный Дмитровский край дикие гуси, журавли, утки и многие другие перелётные птицы. К тому же умелые и предприимчивые люди построили искусственные пруды и наладили выгодное разведение осетровых пород для снабжения Царского Двора.
Возрождённая Дмитровская застава продолжила служить верой и правдой Отечеству, являясь северо-западным форпостом Московской Руси. По Указу Государя, Царя, Великого Князя всея Руси Фёдора III Алексеевича  в Дмитрове появился вскоре новый военный округ, и начало формироваться стрелецкое войско.
Владел же этим городом и ближайшими к нему сёлами, князь Юрий Алексеевич Долгоруков, которому, как лучшему другу-боярину, молодой Московский Царь по великой милости своей пожаловал в управление собственную вотчину за верную службу и многочисленные победы в Русско-польской войне.
Но главное – за радение во благо Самодержавия и скорую расправу над войском «бунтовщика, вора и богоотступника Стеньки Разина» …
Именно так сообщалось в летописях, и так пересказывали историю старожилы Дмитровского уезда своим внукам и правнукам. А чей дед или отец сам был участником былых сражений, тот и вовсе, не только словом, но и делом старался передать истинные знания подрастающим отрокам в своём роду, которым предстояло в назначенный срок встать на защиту родной земли.
Сия участь не обошла стороной и вахмистра Скалкина, героя битвы под Полтавой, вернувшегося в родные места по тяжёлому ранению.
Сам же Кондратий, лично не раз видавший Петра  I Алексеевича и получивший из его рук серебряную медаль «За Полтавскую баталию»  и пожизненно назначенное государем ветеранское жалованье за увечья на войне , сделался в Дмитровском уезде живой легендой и примером молодым рекрутам, будущему пополнению Русской армии…

***
Шло время, память сохраняла самое лучшее, выбрасывая боль и страдания. Кондрат Скалкин, никак не мог забыть свое ратное прошлое, потому сны его были часто о войне, да и рассуждения, и воспоминания. Бывало погасит он лучинку, прислушается к своему соседу – старому сверчку за печкой, лежит с закрытыми глазами, положив руку под голову, ждёт, зовёт сон грядущий, а тот не торопится! Встанет ветеран, выйдет босиком в сени, зачерпнёт ковшом деревянным водицы родниковой из ведра, что завсегда на лавке стоит, снова ляжет в свою холодную бобылью постель и ворочается, ворочается до полночи с боку на бок, негодуя на самого себя за всё подряд в дело и не в дело. Когда рекрутом был мечтал хоть на часок бы подольше поспать, пусть бы сижма,  и в одёже, а тут и кровать дубовая, силу телу даёт, перина перьевая, подушки из гусиного пуха, а сна доброго нет! Вот и крутит он в памяти своей случаи из прошлого своего…
Чаще всего он вспоминал один из самых, по его мнению, важных моментов, когда за чудесное спасение Василия Татищева, своего ближайшего соратника по государственным делам, царь-батюшка на торжественном построении всех гвардейских полков похвалил вахмистра Кондрата Скалкина и заметил, что не каждый иноземный воин способен своей грудью товарища в бою закрыть… Растрогался тогда Кондратий, не сдержался, затрясло его всего в мелком ознобе, мурашки до макушки добежали и пробили царские добрые слова могучего воина на горячую слезу … Сморгнул он разом сырость с глаз, а глядь, сам государь и тот у себя глаза вытирает, а вслед и многие братцы - гвардейцы…
Таков уж был государь – батюшка Пётр Первый Алексеевич, уважал он смелого и доблестного солдата, а о раненых и увечных воинах заботился по-отечески. Ибо был искренне убеждён, что «никто больше призрения  не заслуживает, как болящий солдат и военный ветеран!»
Обращаясь со словами благодарности к Русскому воинству, государь был горд и счастлив, как никогда!
– Спасибо, дети мои, за неслыханную по красоте, славную викторию, навсегда стёршую Шведскую империю с карты могучих держав Европы! Всем известно, что за два месяца неприятель предпринял двадцать штурмов Полтавы, бросив на крепость лучшие свои силы. Падение русской цитадели открыло бы Королевской армии Карла XII прямую дорогу на Москву. Исхода сражения с напряжением ждали союзники шведов – Турция и Крымское ханство, готовые, в случае победы супостатов под Полтавой, немедленно выступить сообща против России. Но вы ни разу не дрогнули! Потому как сражались не за Петра, но за государство Российское, за род свой и за своё Отечество. Оттого подвиг ваш не померкнет в веках! Вкус победы сладок и приятен. Спасибо, герои! Вот такими молодцами отныне наполнится наше Русское войско! – вручая медаль «За Полтаву» вахмистру драгунского Азовского полка Скалкину, Петр I неожиданно схватил в охапку и без того взволнованного ординарца Василия Татищева и трижды порывисто расцеловал Кондрата.
Прозвучавший рядом голос командира вернул своего спасителя из ступора от нахлынувших чувств в текущий момент:
– Ну, как, Кондраша, не вскружилась ли головушка от царских лобызаний? – в шутку спросил поручик взволнованного героя.
– Никак нет, Ваше благородие! Однако ж крепкая хватка у царя-батюшки, а табачищем, похлеще мово в нос так и шибануло… Никакая молодка из таких объятиев не помятой не вырвется! Ажно дух перехватило, кады он меня сграбастал, будто в клещи ухватил! – ответил шутливо Кондрат.
– Он таков! Всё с душой и страстью вершит – и любит, и рубит! – согласился Татищев.
– Я от радости такой и умываться боле не охота, благодать бы не смыть, да, гляди, лекарь настоит, придётся подчиниться … –  добавил гвардеец, заговорщицки улыбнувшись командиру. 
– Ну, ты и шутник, Кондратий! Мне тебя будет недоставать … – с искренней грустью, обнимая на прощанье ординарца, сказал Василий Никитич своему верному ординарцу.
Сам же Кондрат готов был служить и далее, да проткнутая вражеским штыком грудь его свистела и сочилась сукровицей так, что не давала лёгкости дыханию, а искалеченная правая нога, сросшаяся криво, на всю жизнь осталась хромой. Какая уж тут служба?
Быть же обузой полку он не желал. На паперть идти и милостыни просить – тоже не прельщало. Тогда и предложил командир Василий Никитич в благодарность за своё спасение, по его барским словам, «малую скромную помощь», а на деле – приличную сумму, хватившую отставному драгуну Азовского полка не токмо на выкуп Вольной у барина, постройку добротного крестьянского дома в родном сельце Залесье, но и мельницы-крупяницы, а вскоре и на обустройство пасеки.
Ни Татищев, ни Скалкин даже не догадывались тогда, что вскоре выйдет новый царский Указ Петра I, который надумал провести небывалую военную реформу и на благие дела выделит из государственной казны ежегодную материальную помощь семьям убитых на войне и назначит жалованье увечным воинам…
Сам же Василий Никитич Татищев вскоре по решению Петра I Алексеевича отбыл надолго в Европу, продолжать обучение точным наукам и артиллерийскому делу. Послал его царь с дальним прицелом, потому как наметил усилить своими, российскими учёными профессорами Школу математических и навигацких наук для подготовки артиллеристов, инженеров, моряков армии и флота, открытую в Москве, в здании Сухаревой башни ещё в январе тысяча семьсот первого года. Через четырнадцать лет Навигацкие классы переведут в новую столицу Санкт-Петербург. Как раз на их основе Самодержец и организовал первую в России Морскую академию. Так на несколько лет разошлись жизненные дороги Василия Татищева и Кондрата Скалкина, но не была позабыта – позаброшена главная цель, двигавшая ими и тысячами верных соратников Петра Великого – развитие и укрепление Государства российского.

Глава вторая
Сельцо Залесье 

«Кто презирает ближнего своего, тот грешит;
                а кто милосерд к бедным, тот счастлив».
Притчи 14:21
***
Заповедны и примечательны земли Дмитровского уезда! Не только рыбаки, но и знатные охотники завсегда проживали в этих краях, богатых пушным зверьём, дикими фазанами, косулями и изюбрем. Как раз на выхлопотанном для своего ординарца – спасителя Василием Татищевым участке, что на правом берегу малой реки Субыч – притоке Лутосни, и построили со временем братья Скалкины свою мельницу. Сама же река, давшая имя всему Лутосненскому стану, наполняясь притоками – Кимерша, Субыч да Афанасовка, была широка, полноводна и богата на всякую ценную речную рыбу, поставляемую к Царскому столу с давних пор.
Уж более десятка лет пролетело в трудах и заботах с того памятного весеннего вечера, когда вернулся в родное Залесье отставной унтер-офицер Кондрат Скалкин. Много сделано за эти годы. Только, как был он одиноким и холостым, так таким и остался.
«Каждому – своя судьба Богом дана» – с грустью размышлял он, занимаясь наравне с братом Мефодием общим семейным хозяйством. Единственный племянник Стёпка вырос за это время, превратившись из шаловливого и непоседливого мальчишки в степенного и толкового подростка. Крепкая многолетняя привязанность паренька и его друзей к добродушному Кондрату подтолкнула героя Полтавской битвы к хорошей мысли: начать учить крестьянских ребятишек азам грамоты, а главное – уму-разуму, наподобие первоначальной муштры в армии, чем и занимался бывший вахмистр в своем эскадроне, обучая прибывших новобранцев.
Кондрат Егорович ясно помнил, как двадцатилетним деревенским несмышлёнышем из забытой Богом глухомани попал он в Преображенский полк, возвратившийся в свои казармы после славного второго Азовского похода , потеряв в боях много воинов. Тяжело далась молодому царю Петру его смелая попытка «прорубить окно» в Чёрное море через захват турецкой твердыни, крепости Азов, а вот захватить Керченский пролив пока не получилось …
Молодой, ещё даже не начинавший бриться, Кондрат, даже среди гренадёров-преображенцев выделялся высоким ростом, да и силушкой бог доброго молодца не обидел. Да вот без начальной подготовки и ему туго пришлось в армии на первых порах.  Тем более что времени на долгую муштру новобранцев у царя-батюшки не было. Петру Первому Алексеевичу  понадобилось срочно  увеличивать своё войско, ибо тридцатого августа тысяча шестьсот девяносто девятого года он официально от имени Русского Царства объявил войну  Шведскому королю Карлу XII и его союзникам. А вот союзники России подкачали и быстро отказались от прежних своих планов.
Осталось необученное Петрово Войско лицом к лицу с регулярной Шведской армией. Так что, попав под Нарву, такие же, как Кондрат, не нюхавшие пороха, молодые солдаты-«желторотики» в боях учились, как нужно грамотно воевать, чтобы и доблесть проявить, товарища защитить и себе жизнь сохранить.
Помня про свой горький опыт, отставной драгун решил приобщить деревенских лутосненских мальчишек к военному делу и важным для жизни наукам. Вот и потянулись к дому Кондратия местные пацанята, чтобы перенять у старого лихого вояки не только умение читать, писать и считать, но и освоить под его руководством ловкие приёмы конного и рукопашного боя. А ещё понравилось ребятам всем вместе дружно шагать в общем строю и упражняться во владении холодным оружием или ружьём-фузеей.
Только поначалу Кондрат раздавал «мальцам» деревянные, искусно сделанные мастеровыми мужиками плотниками на манер настоящих палашей и солдатских фузей сабельки и ружьишки. Радовались, глядя на своих сыновей отцы, а сам Кондрат всё чаще отмечал именно троих закадычных дружков – племянника Стёпку да товарищей его, Афоньку Сурнова и Тимошку Лебедева, считая их самыми способными и ловкими из всех сельских ребят.
Глядя на деревенских подростков, сорокадвухлетний Кондратий Скалкин бывало задумывался и о своей одинокой доле. За пару последних лет от этой глодавшей его изнутри душевной печали он понемногу начал утрачивать молодецкий отблеск в своих голубых глазах. Стал сутулиться, словно желал при своём богатырском росте спрятаться от любопытных расспросов односельчан. Не то, чтобы лутосненский мельник себя неважно чувствовал, но временами он впадал-таки в тоску и кручину…  Правда, все равно был уверен, что у него впереди есть время, потому на ближайшее будущее наметил в мыслях много важных дел.
«Скоро в Залесье сельскую церковь откроем, священника пригласим, всё для людей польза будет. Хорошо бы с барином Плещеевым поговорить, чем мы с братом Мефодием ему ещё подсобить сможем. Расходов много. Вот бы детворе крестьянской школу справить. Впрочем, школа-то пока подождёт… Надобно мост возвести через реку, он перво-наперво нужен. Не дело, что наши бабы до самой поздней осени в лес за грибами и ягодами через реку вброд и вплавь добираются, потому и мрут в молодом возрасте от всякой простудной хвори… Вот, ещё бы фелшара подходящего к нам в стан привезти, пусть бы тут и жил, в самом Залесье. А до того ещё надо всем миром собраться и построить ему и добротную избу, и дом под гошпиталь. Пускай врачует народ по науке, хватит им по знахаркам бегать» …
Много добрых планов было в голове у Кондратия: «Ничего! Вот поправлю, малость здоровьишко, успею с братом, да сотоварищи и эти дела свернуть! Мой гроб ещё деревом в лесу на ветру шумит да птичьи гнёзда держит, соловьиные песни слушает».
Честный был человек Кондратий Скалкин и трудолюбивый. Потому и уважали его и стар, и млад во всём Дмитровском уезде: и земляков в ратном деле не посрамил, и не зазнался, когда зажил вольным и побогаче других...
Подросшие воспитанники своего учителя и наставника не забывали, вечером ли, в праздники ли, а заходили проведать Кондрата Егорыча и поговорить с ним о жизни и будущем.  А то и послушать поучительные рассказы о ратной службе в Преображенском полку и истории о боевых делах молодого царя Петра I.
При этом во всех подробностях, по просьбам ребят, Кондратий описывал подмосковную царскую вотчину, село Преображенское, с красивой церковью, богатыми дворцами да боярскими теремами и Солдатской слободой, раскинувшейся рядом с живописными садами, среди рукотворных прудов, поросших разноцветными ирисами и белыми водяными лилиями.
Так постепенно у Афоньки Сурнова, а в особенности, у его дружка Тимохи Лебедева сложилась заветная мечта попасть на службу непременно в преображенцы …
О разном дозволялось молодежи и односельчанам общаться с бывалым воином и рачительным хозяином, но только не моги никто из них, (ни боже мой!) заводить запретную тему – о его затянувшемся одиночестве… 

***
У большинства людей бывает душевная тайна, вот и у Кондратия была такая, о которой он с грустью всё чаще вспоминал, когда мысли о прожитом не давали ходу его мыслям…
Случилось это давно, когда, будучи ещё отроком, пас он барских коз и овец вместе с товарищем Минькой Пушкарёвым и его младшей сестрой Дуняшкой. Миньку, как и Кондрата, через пяток лет в царёво войско забрили… С тех пор в родном Залесье надолго потерялся его след …
И вот ту самую Дуняшку-то, вернувшись после ранения в своё сельцо, Кондрат как-то повстречал на узкой тропинке. И сердце его забилось от радости и счастья. Как будто прежде жизнь он свою проживал при тусклом свете луны, и только, взглянув теперь на Дуняшу, впервые увидел пламенное солнце. И природа вокруг заиграла яркими красками, запела на все лады весёлыми птичьими голосами.
Весна разбудила в нём спящую мужскую силу, в сердце солдата ворвалась настоящая любовь… Решил тогда бравый отставной вахмистр тайно разведать, как спустя годы, Дуняшина жизнь устроилась? Узнал, что уж с давних пор служит она экономкой у местного помещика Василия Степановича Плещеева и сама живёт не хуже барыни. Да только вот разное, не всегда доброе о ней люди рассказывали, отчего у Кондрата, будто тяжёлый камень к душе прилип.
…В далёких воспоминаниях Кондрата Дуня в своём перешитом после матери старом сарафане была вовсе обычной: жиденькие, будто соломенные косички, веснушчатый вздёрнутый нос, озорные серые глаза с хитрым прищуром да тонкие босые девчачьи ножки, «как у козы рожки» … Но, спустя годы, расцвела, приосанилась и … из забавной «утицы-лысухи», что любят бегать по болотам, ступая по воде своими голыми широкими лапками, неожиданно превратилась в девицу-красавицу, коса до пояса. Как такую не приметить?
Вот и барин Плещеев по новому приезду Дуняшку разглядел и из других молодых крестьянок выделил. Сначала велел в барском доме прислуживать им с барыней за обедом, а потом ... Смелая и весёлая, Дуняша очаровала стареющего богатого помещика своей статью и ловкостью. А уж как она петь любила! Глубокий, чарующий голос девицы, доносившийся по вечерам из её комнаты, так и манил, так и звал к себе …
Не удержался барин, сорвал цветок вешний. Ничего особенного по тем временам: на то оно и крепостное право! Да только Дуняша не другим чета оказалась. Не сочла она случившееся между ними страшным грехом, а приняла как подарок судьбы. 
Частые тайные встречи продолжались всю пору цветения садов и пения соловьёв. Сладка оказалась запретная связь для стареющего Василия Степановича, будто невидимой паутиной, опутала его жаркой страстью… А Дуняша ещё пуще прежнего расцвела, да, знай, весело и задорно хохочет, песнями нежными в свои объятия зазывает …
Вот уж и барыня Катерина Ивановна заподозрила неладное. Барин - то её саму старше на двадцать лет. Выходя замуж за состоятельного сорокалетнего графа, отставного генерал-лейтенанта из известной военной династии Плещеевых, юная графинюшка Катенька не понаслышке знала о барских «гаремах» из крепостных девушек. В дворянских усадьбах, как и в усадьбе её отца, таких молоденьких, бесправных и безропотных рабынь именовали в те годы «серальками» .
Помещица Плещеева не думала - не гадала, что, вырастив сына-офицера Лейб-гвардии Семёновского полка, спустя двадцать лет супружества престарелый муж её вдруг пустится во все грехи тяжкие и заставит её ревновать к крепостной девушке! Судит, ругает своего венчанного законного супруга за такой неосмотрительный поступок. Да только Плещееву, как с гуся вода! 
Впрочем, влюбившемуся не на шутку, благородному и щедрому Василию Степановичу Плещееву были вовсе не чужды нормы морали и человечность. Вскоре Дуняша повелела сельчанам называть себя гордо и почтительно – «Евдокией Парамоновной» и получила из рук «доброго» барина связку ключей от всех погребов, кладовок и амбаров поместья, став экономкой. Сытая жизнь девушке пришлась по вкусу, а уж особенное внимание барина и вовсе сделало её важной среди всех местных   крепостных девиц…

***
В довольстве и удовольствиях прошла жаркая летняя пора и тёплая осень, ноябрьские нудные и холодные дожди совпали с отъездом «доброго батюшки-барина» с супругой на зимние месяцы в Москву. Для весёлой и беззаботной экономки свет-Евдокиюшки настали тоскливые дни, когда от каждого запаха всю её выворачивала изнуряющая рвота. С раннего утра она шла в погреб за солёными огурцами и квашеной капустой, тем и спасалась. Спустя некоторое время тошнота прошла, как и не бывало, но стал быстро расти живот, а грудь стала будто каменная и тяжёлая…
«Полна! Как есть, полна! Доигралась, Дуняшка!» – поняв окончательно своё состояние, подумала Евдокия. Делать нечего, оставалось ждать подходящего срока …
… В один из морозных февральских вечеров в неказистый домишко Акулины Рябой, одинокой старой бабы, что проживала на краю села и слыла местной колдуньей, тайком пришла молодая экономка барина Плещеева.
 – Здорова ли, бабка Акулька? – спросила Евдокия, быстро входя и плотнее закрывая низкую дверь в горницу знахарки.
– Не жалюсь! А тебе чаво на ночь-то глядя? – спросила седая и крепкая ещё на вид старуха, опрятно одетая в стёганую безрукавку, надетую поверх серой шерстяной кофты, заправленной под широкую юбку из домотканого грубого холста. Повернувшись к незваной гостье, хозяйка присмотрелась, а затем многозначительно ухмыльнулась, отойдя к печке.
– Не прогоняй! Помоги лучше! Скоро мне уж время опростаться, может, ноня, а, может, завтри. Не нужен мне сей греховный плод, я знаю, что грех это! Да коли бы греха-то боялась, не случилось бы того, да и не пришла бы к тебе середь ночи. Говорят, ты травы разные знаешь, дай чего испить, пущай бы вышел сам и помер… – не дождавшись приглашения, девица села на лавку у тёплой печки и вызывающе уставилась на колдунью, всем видом давая понять, что в долгу за содеянное чёрное дело не останется.
– А коли сама кончисси, как быть? – вдруг спросила старуха.
– Знать, такая судьба моя… А, как опростаюсь да выживу, расплачусь с тобой, как скажешь, – девушка, почувствовав надежду на исполнение своего желания, приложила руки к груди и прошептала: – Мне бы только скинуть… А там я тебе, што хошь!..
– Стара уж я, «што хошь» просить. Пошто ж ты к повитухе не пошла? Али Мотря Лебёдка не принимает таких, как ты? Ну, скидай шаль-то, раздевайся и ложись, погляжу, как там он лежит, да кады на божий свет собираца…
– Щас я … К Лебёдке никак нельзя! Она на расправу скорая, ещё кнутом отходит за такую просьбу. Вон в прошлом годе, как она девку-то из соседнего хутора прогнала… Не, мне к ней никак нельзя!.. Ну, куда мне?.. – Евдокия засуетилась, готовая на любой тайный сговор…
– Дык вот, иди, ложись на лавку, да подол задери, а то мало ли чего… – старуха обмыла в деревянном ведре руки и подошла к девице.
Потрогав и помяв живот, положив руку на низ, она закрыла глаза и прошептала какие-то непонятные слова. В этот момент ребёнок начал волноваться и биться ножками и ручками.
 – Ишь, каков! Жить, говорит, охота! Просит не губить. Сильный! Ну, что скажешь? Решайся! А я покуль дровец подложу да в чугуне воды нагрею. А надумашь дитё оставить, так чайку попьём с тобой, а завтра с рассветом домой пойдёшь, сынка своего ожидать. Скоро уж он, можа, дней пяток ещё ему во чреве твоём греться… – Старуха зачерпнула ковшом воды из ведра и наполнила чугун…
– Не надо мне его! Вот, возьми, пущай, как задаток, будет… – девушка суетливо сняла с себя серебряные серёжки, трёхрядное монетное монисто и колечко с камушком, мигнувшее приветным зелёным огоньком в лучах пламени лучины, горевшей над столом. Решительно положив на край чисто выскобленного стола всё своё богатство, Евдокия спокойно и хладнокровно посмотрела на старуху. 
– Ну, раз так, то щас я тебе отвар сготовлю, а потом сотворим дело … –  старуха, будто того и ждала, в мгновение ока приосанилась, поправила повойник  и платок, и, словно помолодев, быстро вышла в сени…
Не было в тот момент у Евдокии ни страха за свою жизнь, ни сожаления, а только настойчивое желание освободиться, как можно скорее, от своего нежеланного бремени.
В низком и крохотном доме стало вскоре совсем тепло. Чёрная кошка, сидя на печи, прищурившись, внимательно рассматривала засидевшуюся гостью, сверкая жёлтыми хищными глазами. В маленькое, затянутое бычьим пузырём окно неистово рвалась суровая февральская метель, а из соседнего леса доносился протяжный волчий вой… Опасная пора волчьего гона! Не позавидуешь конному и пешему, оказавшемуся в дороге в такой тёмный час…
Знахарка знала своё дело! Приготовленный отвар вскоре подействовал, и Евдокия ощутила необыкновенную лёгкость во всём теле. Старуха, привязав девицу под грудью к широкой лавке, вложила ей скрученный платок в рот и завязала концы сбоку. Следом она зажгла сальные свечи и достала из чулана чёрную от копоти икону. Взглянув на которую, уже плохо соображающая Евдокия вдруг заметила рога у изображённых Богоматери и младенца…
Острая боль вскоре пронзила её чрев. Девица закричала, как раненный зверь, издав жуткий утробный вопль. Старуха, не обращая внимания на девицу, монотонно бормотала непонятные слова, явно торопясь успеть произнести магическое заклинание до того, как произойдёт то важное, ради чего она старается, рухнет сдерживающая вселенское зло невидимая стена, и высвободится тёмная сила …
Пронзённая жуткой болью, Дуня резко откинулась головой назад, выгнулась в судороге всем телом и потеряла сознание. Старуха окровавленной рукой дважды наотмашь ударила её по лицу и скомандовала: «Очнись! Очнись, говорю!» И тут же глухим грудным голосом продолжила: «Иродиада – адаидори, чертородица, прими младенца!» …
Двое суток, пребывая на грани между жизнью и смертью, Евдокия пролежала в бреду. Необычные и жуткие видения пугали её, она силилась прочитать молитву, но слова святой молитвы путались. Ей казалось, будто она бежит куда-то в жутком страхе, а мерзкие безобразные бесы и голые, полуистлевшие мертвецы, преследуя, нагоняли её и цепко хватали за ноги и за руки … На третий день к вечеру Дуня очнулась и обнаружила себя лежащей на лавке под стёганным одеялом. На её животе безмятежно спала та самая чёрная кошка и громко мурлыкала. В углу возле печи на низкой скамейке сидела старуха и перебирала сушёные травы.
– Очнулась? – не поворачивая головы к Евдокии, спросила она. Долго ты спала, краса-девица! Ну, бывает и так. Вот щас на ведро сходишь, оправишься, и полегче станет.
Акулина встала, поднесла к лавке помойное деревянное ведро и помогла Евдокии сесть на него. Тут же из нутра будто оторвалось что-то и упало на сухое дно ведра вместе с мочой. Горячая густая кровь вышла следом, облегчив тянущую боль и страдания.
– Ну-ка, дай гляну! – старуха усадила Евдокию на лавку, прислонив её спиной к стене. – Ну, вот и очистилась. Большой был плод, крепкый. Ну, не первый и не последний … Щас посиди, малость, дам тебе отвару, посля походим с тобой тут чуток, а, как сойдёт грязная кровь, тады полежишь малость. Живучая ты! Ишь, исхудала как! Ну, ничаво, наешь бока, придёт твой час … – старуха, казалось, была доброй и жалела девку.
– А куда ж ты мово … ну, плод – то куда подевала? – тихо спросила Евдокия.
– Да, вот, подявала! Не твово ума дело! Али назад запхать хошь? – сердито огрызнулась старуха. – Накось вот, испей малость … – Акулина поднесла Дуняше миску с бульоном и потребовала выпить его до дна.
То ли девушка была крайне слабой, то ли давно не ела ничего, только с первым глотком почувствовала она приторную тошноту и мелкую дрожь во всём теле, а уж с третьим – охватил её, вдруг, нестерпимый голод.
Осушив содержимое миски, Дуняша глубоко вздохнула и, наконец, ощутила, как по её организму разлилась живительная и согревающая сила, отчего в лицо ударил жар, а на сердце стало как-то радостно и легко.
– Мастерица ты, тётка Акулина! Ни в жизни такого вкусного бульона не пивала! У господ Плещеевых и то не столь наваристый бывает! Внутри ажно всё возликовало …
– А вот и пирожков, красавица, я для тебя состряпала, накось скорей съешь, как свои, пока горячие! – старуха подала на белой тряпице два румяных пирожка, с начинкой из мелкорубленого мяса. – Вкуси и поклонись трижды … Таперь заживёшь, милая, таперь уж всё иначе пойдёт … Не забудь кажный раз на полную луну в лесок дары носить да его «Свово Избавителя» с поклоном земным благодарить! Научу посля, как и что делать следоват, – старуха была довольна девкой. А сама будто стала ловчее, проворнее и даже моложе на вид. Щеки её зарумянились, глаза ожили и заблестели …
– Благодарствую, тётка Акулина! Пирожки твои меня, прямо, чудотворной силой напитали! И как это ты так умеешь? Гораздая какая! Зайчатина, аль курёха? – полюбопытствовала Евдокия.
– «Зайчатина, курёха»! – передразнила старуха, озорно взглянув на девицу. Заиц, не заиц, а трепыхался шибко!.. С чем пришла, чаво принесла, из того и пирожков тебе настряпала, эх ты, сама ты – курёха-дурёха! Сумела нажить, сумей и забыть! Костки  я под одинокой берёзой прикопаю по весне, а то щас-то волки всё под чистую сожрут. Помнишь, ли ту берёзу-то на перекрёстке? Вот там прикопаю. Будет тебе там место памятное. А дары в лесок носить надобно, как я сказала, не забудь! Пройдёт время, попустит, а то и доброго какого хлопчика до тебя допустит, не жадничай токмо и не забывай про дары на полную луну.
– Всё сделаю, как велишь, я теперь твоя должница! – Не совсем ясно расслышав слова старухи, согласилась Дуняша. Поняла только, что та по весне её не рождённого сыночка сама под старой берёзой похоронит. – Храни тебя Христос! – ответила девушка сквозь туманную дремоту и нахлынувшие слёзы.
– Ну-ну! Не лицемерь мне тута! Тяжкый грех невинного душегубства сотворили обе, чаво уж Христа поминать! Таперь ты, девка, не за Ним стоишь, а за другим, … рогатым. Должница ты и есть, тольки не моя, а Евонная, и твоя путь-дорожка в другу сторону повернула. Вовсе не Христос, а нечистая сила ноне твою душу возля себя крепко доржит. Такая, видать, твоя долюшка горемычная. Да ты не дрейфь, эдгих, как ты, по белу свету тьма тьмущая! – старуха вдруг злорадно расхохоталась, обнажив свой единственный жёлтый зуб …
– Что-то плохо я тебя слышу, тётка Акулина! Ох, как спать-то опять охота! – широко зевнув, сказала Дуняша.
– Ну, ложись, поспи чуток. А как проснёсси, тады и домой пойдёшь, – ответила бабка Акулина …
***
С того тайного случая прошло много лет. Жизнь Евдокии шла своим чередом, была её жизнь по-прежнему сытной и беззаботной. Барин Василий Степанович со своей женой Катериной Ивановной приезжали в Залесье каждую весну и оставались в усадьбе на месяц, а то и дольше.
Вскоре был достроен новый барский особняк из камня и кирпича, а рядом артельщики поставили бревенчатый и ладный домик для «душеньки Евдокиюшки» – бессменной экономки Плещеевых.
Замуж Евдокия так ни за кого и не вышла, потому как барин был против, да и сама она не особо того желала. Остыла как-то душа её, очерствела …
Будто и не было в её мыслях никогда никакой мечты о семейном счастье. Да только, вот, в последние годы стала она присматриваться к давнему своему дружку Кондрату Скалкину. Хоть и покалеченный, а хозяйство наладил солидное – не чета другим. Да и братец Мефодий Егорович на хорошем счету у барина.
Раздобревшая и заматеревшая за безбедную вольготную жизнь, Евдокия тоже была искренне рада их с Кондратом случайным встречам. Лутосненский мельник и пчеловод был привлекательным для многих старых дев в Дмитровском уезде. Стесняясь ли своей хромоты, всё чаще Кондрат разъезжал верхом, стремительно проносясь мимо односельчан, с восхищением глядевших ему вослед … Сильный, ловкий, рачительный хозяин и, главное – вольный, Кондрат чувствовал внимание баб и зависть мужиков …
– Слышь-ко, братка, а как ты думаешь, не сосватать ли мне на старости лет Дуняшку Пушкарёву? Видная хозяйка, одинокая, чем ни жена мне? А то одиноко мне вдруг стало в последние годы, – завёл Кондрат как-то вечером разговор с братом Мефодием.
– Что же, дело такое … Хоть и не молодое, но житейское. Только вот захочет ли она? Уж больно строптивая баба получилась из твоей детской подружки Дуняшки! Поговори с ней, что она тебе на это скажет?
– А вот и поговорю! – Кондрат решительно снял свой кафтан со стены, чуть не обломав деревянный шкант  и стремительно вышел на улицу.
Весенний тёплый вечер, наполненный благоуханием цветущей сирени, вселял в бывшего воина надежду на возможное ответное чувство и быструю победу. Высокое голубое небо, окрашенное пурпурным закатом, нетерпеливо ожидало появления первых звёзд. Скворцы, неустанно соревнуясь в пении, будто провоцировали и дожидались главного солиста-виртуоза – соловья с его трелями и пересвистом, которому самонадеянно стремились подражать.
В соседнем дворе недовольно залаял сторожевой пёс, почуявший позднего прохожего, разбудившего его от сладкого сна. За околицей весело гомонила молодёжь, слышны были звуки балалайки и девичий призывный смех …
Кондрат, не доходя до дома Евдокии, приметил её издали. Она несла небольшую корзинку с рассадой в барский сад.
– Здравствуй, Дуняша! – выйдя наперерез из узорных, кованых ворот усадьбы Плещеевых, поприветствовал он барскую экономку, нарядно одетую в холщовую широкую синюю юбку и белую вышитую алыми цветами рубаху. – Ты такая красивая нынче, будто на свидание собралась. И бусы, и серёжки алые так уж тебе к лицу, Дуня!..
– Ой! Здрав будь, Кондратий! Благодарствую на добром слове! Почто, на ночь глядя, ты тут? Али дела какие? – доброжелательно спросила она, поставив корзинку на пенёк возле входа в сад и ласково глядя на богатыря.
Евдокия была чертовски хороша! Справная и круглолицая, уверенная в свой красоте, она держалась спокойно и маняще.
Убранные в косу, её густые русые волосы, покрытые простой «сорокой» , касались поясницы. Взгляд умных и насмешливых серых глаз пронизывал насквозь. Она и вовсе не собиралась отвечать на его вопросы, напротив, настойчиво задавала свои.
– Ну, так что же ты молчишь, Кондрат? Зачем же и ты пришёл, на ночь глядя? – повторила Евдокия.
– Что же делать? Раз так, скажу, как есть. К тебе, вот, пришёл я, Дуняша. Спросить решил, прямо глядя в твои глаза: может, пойдёшь за меня? – наконец, ответил Кондратий и, отчего-то пожав плечами, вопросительно посмотрел на Евдокию
– А почто так «скоро» пришёл-то? Надо бы ещё повременить, лет так с десяток, и уж перед самой смертью меня замуж позвать – было б в самый раз … Ты, Кондрат, не шутки ли ради ко мне явился? А? Почто решил, что нынче я не прогоню тебя со двора?.. Эх, ты! А ведь в детстве вместо родного братки был! Я ведь, дурёха, ой как долго ждала тебя! А ты! – …  неожиданно всхлипнув, она взяла корзинку и решительно пошла к калитке.
– Погодь, Дуня! Да ну что ты, в самом деле! Я ж сразу думал прийти, как только с войны вернулся … Да ведь до тебя никак не добраться было! Мне и Мефодий брат сказал, что не следует к тебе, мол, барин обоим нам с тобой житья потом не даст! Вот, я и не пошёл тогда … – Кондрат, как юнец, пытаясь оправдать свой промах, искренне признавал свою оплошность и просил прощения, прихрамывая, стараясь идти рядом.
– Нет, Кондраша, кто любит, тот никого не боится! Видать, прошла любовь наша! Не серчай! Ступай с богом своей дорогой. А я уж, как-нибудь, и одна проживу …
– Да погодь, сказал! – Кондрат, ухватив корзину, резко развернул Евдокию к себе лицом. – Не пущу! Раз уж пришёл, изволь выслушать … Не резон мне не солоно хлебавши домой вертаться! Не уверен был, вот и не шёл раньше. Дел было невпроворот, не до блажи! Опять же, без обид, ты ж меня за эти годы ни разу добрым взглядом не приветила. Зазналась ли, а, может, оттого, что у барина в чести` большой? – Кондрат взял у Дуняши корзинку и пошёл рядом …
– В чести`, да без че`сти, Кондраша! – тихо и горько призналась Евдокия. – Не судьба, боюсь, нам с тобой парно жить! Не вьёт гнезда белый лебедь с чёрной лебёдкой! Ты, добрая душа, во Христе живёшь, кровь за родную землю проливал, а я – грешница! Не достойна я тебя, Кондрат! Кабы не любила тебя всем сердцем, согласилась бы, а, может, и сама бы к тебе середь ночи тайком пришла. Давно уж у меня стыда в этом нет! Ночка тёмная любой грех прикрывает! Непутёвая я, грешница, нет мне прощения! – она украдкой смахнула слезу.
– Дуняша, да разве ж есть такой грех, что простить невмочь? Коли только страх твой тому преграда, знай, не в чем мне тебя винить. Как умела, так и жила, Христос с тобой! – взяв её за руку, ласково сказал Кондрат. 
– Да, кабы ты знал! Душегубка я! Нет мне прощения, и счастья со мной никому, боюсь, не будет! Дитё я по дурости вытравила … С той поры пустота у меня – вот тута! – Евдокия постучала кулаком себя в грудь и решительно добавила:
– Уходи, Кондрат! Забудь про всё и живи, как до того жил. А мне уж недолго осталось, чёрный омут недалече … Не держи обиду! – она подняла с земли корзинку и медленно поплелась в сад.
Поняв, что Дуняша непреклонна и от своего слова в этот раз не отступится, Кондрат, пнул с досады попавшийся под ногу камень и задумчиво направился восвояси. Горькую исповедь, услышанную от красавицы Евдокии, он оставил в том барском саду, но надежду на счастье с ней не потерял. С этого самого дня он всё чаще думал, как бы ему помочь Дуняше снова обрести душевный покой и забыть о несчастливом прошлом…
… В одном лишь был твердо уверен отставной унтер-офицер, что никто на свете не имеет права осуждать её, ни свой, ни чужой, ни поп, ни дядька! У каждого своя доля и свой крест! «Не судите, да не судимы будете!» – эту мудрость он понимал, как никто другой, пройдя тернистый путь воина, рубившего в боях неприятеля направо и налево и повидавшего много всякого.
«Если так-то судить, я ж ещё больший убийца! Через то на солдат, воротившихся домой с войны, священники в церквях завсегда временную епитимью накладывают за невольное душегубство, чтобы отмолили грехи, и очистилась душа, не зачерствела», – рассуждал бывший вахмистр, ворочаясь в своей холодной постели …
А Евдокия правду сказала. Месяца с того разговора не прошло, как в погожий, тёплый и звездный вечер на полную луну пошла она искупаться в реке. Да, видно, тогда-то и задумала на себя руки наложить. Чуть не совершила чёрное дело!
Теперь никому не ведомо, как в тот момент Кондрат, вдруг посреди ночи проснулся от громкого лягушиного кваканья и решил снова побороться за своё счастье – любимую Евдокию свет Парамоновну. Не найдя её дома, он отчего-то решил спуститься к реке и оказался совсем близко от берега, заросшего кувшинками и камышами, где Дуня уже сбросила с себя одежду. Завидев, как она в одной исподней рубашке заходит в воду сначала по пояс, затем по грудь, всем сердцем Кондрат почувствовал страшную беду. Насколько хватило сил, он побежал к ней и от отчаяния закричал:
– Стой! Не надо!..
Собравшись в этот момент погрузиться с головой в глубину омута, Евдокия невольно оглянулась на отчаянный мужской крик …
Как был, в сапогах и рубахе, Кондрат, размахивая руками шёл к ней, загребая воду. 
А Дуняша, тоже вдруг метнулась к нему, протянув навстречу руки. Так они и застыли на миг в объятиях. Переведя дыхание, Кондрат тут же подхватил любимую на руки и вынес на берег.
– Испужала меня! Да так, как никогда в жизни! – признался он. – Пойдём к тебе, печку растопим, обсушиться надо бы. Без чужих глаз поговорим. Пустишь ли в дом?
– Идём, – ответила Евдокия. – Теперь, что уж, видать, так суждено нам, до утра не отпущу …
– А я тебя теперь одну и не оставлю! Будет и нам с тобой счастье!..

***
В августе месяце, всё ещё стояла жаркая и погожая погода. В садах спел тёрн и яблоки, в воздухе витал аромат сухого сена и созревшего в огородах укропа … Хозяйки, ломая высокие стебли этого любимого русским народом растения, используемого с давних пор для засолки огурцов, старались сохранить его семенные корзины невредимыми, потому как самый аромат как раз в семенах и содержится.
Как раз в эту пору из Дмитрова в Залесье прибыл священник, назначенный уездной епархией на должность настоятеля Лутосненского прихода. Ему предстояло освятить завершаемую постройку однокупольного сельского деревянного храма в честь Святой Троицы Живоначальной.
Новый церковнослужитель отец Григорий, недавно возложенный епархиальным начальством в сан иерея, едва прибыв в сельцо, незамедлительно приступил к обязанностям духовного окормления  прихожан. Для знакомства с мирянами, он часто ходил по дворам. Сельчане с благоговением встречали батюшку, охотно соглашались пойти к нему в добровольные помощники по уборке в храме и возле него. А подросшие деревенские мальчишки из «учебного войска» Кондратия Скалкина наперебой предлагали местному иерею себя в пономари, псаломщики и свещеносцы, а деревенские девушки пожелали петь в церковном хоре.
Лишь в самой дальней избушке, стоявшей на отшибе, ближе к лесу, отцу Григорию удалось побеседовать с пожилой одинокой мирянкой Акулиной Рябой лишь через закрытую дверь. Старая колдунья в свою избу настоятеля не впустила, чем весьма озадачила отца Григория …
Деньги на долгожданную церковь собирали всем миром, кто – сколько сможет, а основные средства на благое дело выделили помещик Василий Степанович Плещеев вместе с супругой Катериной Ивановной.
Большое, ухоженное Лутосненское имение приносило приличный доход. Богатые лесными дарами охотничьи угодья кормили испокон века не только этот край, но и соседние губернии, куда Плещеевы поставляли немало ценной продукции, включая пушнину, медвежий и барсучий жир, орехи, грибы и ягоды. А уж водоёмы, полные рыбой, отправляемой в столицу и даже в соседние страны, приносили дворянам высокие барыши.
Рачительные помещики Плещеевы своё огромное хозяйство в усадьбе только преумножали, загружая работой в производственных цехах и мастерских не только своих крепостных, но и наёмных мастеров. Потому барин и барыня, не скупясь, оплатили весь строительный материал для храма, отливку и установку колоколов, и изготовление главного православного креста, венчающего большой золочёный купол.
Нанятая графом Василием Плещеевым строительная артель потрудилась на славу. Когда потребовались новые траты, не раздумывая, помещик щедро пожаловал на храм дополнительные средства на покупку и доставку церковной утвари, богослужебное облачение назначенного священника, а главное, самолично отправился в уездный городок и нашёл там молодых, но весьма талантливых мастеров-богомазов, взявшихся артельно за художественную роспись церковных стен, внутренних сводов и купола. Тогда-то, зайдя из интереса в оформляемую Свято-Троицкую церковь, Тимошка Лебедев впервые в жизни увидал разноцветные краски, пахнущие неповторимым духом, который исходит от всех живописных творений. Артельщики-изографы , заприметив неподдельное любопытство и восхищение в глазах высокого и кудрявого деревенского паренька с грязными от дорожной пыли босыми ногами, великодушно разрешили ему подержать в руках и рассмотреть разные кисти, каждая из которых имела своё назначение.
Больше всего Тимошке понравились грифельные карандаши , оставляющие чёрные рисунки, похожие на царапанье угольком, только более чёткие и тонкие.
Сам процесс сотворения фресок на стенах его сильно удивил и заинтересовал. Богомазы сначала накладывали плотный штукатурный «грунт», после высыхания которого, стены становились белыми. Затем их старший мастер, которого меж собою уважительно называли «знаменщиком», поначалу внизу, насколько хватало роста, а, затем, забираясь на самый верх по построенным «лесам», «знаменил», то есть размечал контуры будущих изображений на стенах и своде купола.
Глядя на небольшие иконы, увеличивал лики святых и композиции библейских сюжетов в несколько раз. Детали дорисовывали остальные артельщики, применяя кисти и краски. Дело спорилось. Таким способом удавалось расписывать пространство по четыре-пять аршин  в день.
– А как вы лица рисуете? Откуда вы берёте пример? – однажды, не сдержав любопытства, спросил Тимошка старшего артельщика.
– На то, сынок, каноны имеются. А иной раз, вот смотрим на таких, как ты красивых и ладных, возьмём, да и изобразим какого ангела, а то и архангела. Так часто бывает… Всякий благолепный образ – вот тут доржим. – приветливо ответил мастер, ласково и внимательно посмотрев на красивого и ладного голубоглазого пареньк и постучав по своему морщинистому лбу указательным пальцем правой руки, почему-то обмотанной тряпицей.
Восторженному Тимошке вдруг показалось, что и он смог бы справиться с такой работой не хуже. Когда изографы-богомазы во главе со «знаменщиком» пошли трапезничать, он, не удержавшись, взялся за кисть …
– О! Кто это тут озоровать удумал? – за спиной раздался недовольный и хриплый от возмущения голос помещика Плещеева. – Я тебя знаю, ты ведь сын моего кузнеца Филиппа! Как зовут тебя, проказник?
Бежать было поздно. Застигнутый врасплох на месте преступления Тимошка, заливаясь краской, тихо произнес своё имя.
– А учили тебя отец-мать, что чужое грех брать?
– Я ж подумал, что сумею не хужей артельщиков… Красть я и не собирался, вот те крест! Хотел только … малясь помалевать по стенке …
Желая вытереть набежавшую от ужаса слезу, Тимка потёр мокрую щёку испачканным зелёной краской пальцем, но, вспомнив, что он уже взрослый, а к тому же, будущий солдат, вытер сопли, добавив под нос ещё больше зелени.
Вид смущённого и испуганного паренька рассмешил графа Плещеева, и он смягчился.
– Ступай домой, расскажи обо всём, что тут было, отцу своему и матери. Я в город тороплюсь. А как вернусь, приходи для дальнейшей беседы, хочу посмотреть, на что ты способен …
Хмыкнув многозначительно, Василий Степанович уже в хорошем настроении вышел из храма и сел в дорожную бричку, которой управлял отец Афоньки Сурнова, и укатил по делам в Дмитров …
– Негоже, тем паче, не умея, в чужой труд влезать и его поганить! – рассердился Тимошкин батька Филипп Лукич. – Вот подумай только, сын, работаем мы с тобой в кузнице, не покладая рук, а в самый конечный момент, придёт, к примеру, твой дружок Афонька. Он, вон, какой сильный и здоровенный вырос, похлеще тебя. И по дури своей попросту возьмёт, да захочет молотом постучать нашему изделию, которое мы отложили на время, чтобы пообедать …
Представив эту картину, Тимофей хоть и улыбнулся, но всё равно обиделся:
– Так он же, батяня, не смогёт!
– Так я о том же … Любое стоящее дело требует умения и сноровки! Понял? Вот и ступай, ещё подумай, а главно, о том, сколь бы твоему отцу пришлось отрабатывать за твои «художества», возмещать расходы барина на переделку испорченной стены. Бог отвёл, Спаси Христос!..
«Тоже мне, сравнил меня с Афонькой!» – рассуждая, и, с одной стороны, соглашаясь, а с другой, почему-то возмущаясь, Тимофей всё больше стремился к осознанию себя и своих способностей. – Но как это понять? И, главное, как проверить?
… Невероятны дела Твои, Отец Небесный! Уже не раз Тимофей подмечал: только о чём-то подумает, а оно враз сбываться начинает, да ещё и самым чудесным образом! «Сидит што ль мой Ангел-хранитель где-то совсем рядышком, слушат мои потайные мысли, видит кажный мой шаг и Всевышнему обсказыват: так, мол и так, Творец Всемогущий, нужно моему Тимошке то-то и то-то… А иначе, как жа всё это объяснить?!».
Иногда Тимофей пристально и многозначительно приглядывался к поведению бабушки своей Матрёны – деревенской ведуньи и целительницы. «А вдруг это со мной от бабкиных молитв творится?». Как бы то ни было, а через недели две после того позорного происшествия в церкви к сельской кузнице подъехала барская бричка.
Завидев издали самого Плещеева, навстречу ему с поклоном вышел Филипп Лукич Лебедев – могучий красавец и бородач, в исподней рубахе с закатанными до локтей рукавами, кожаном фартуке, да увясле , защищавшем глаза кузнеца от пота у жаркого горна.
Наблюдательный кузнец заприметил, что барин приехал не один, а с господином, немного странного вида: в широкой светлой холщовой рубахе навыпуск, в широченных штанах. На голове – чёрный бархатный берет, на шее – такой же бант, на вроде ворота. «И будто сверлит и сверлит тебя своими карими глазищами!».
– Вот, Филипп Лукич, – излишне торжественным голосом весело произнёс граф Плещеев, – в наше имение прибыл французский живописец Жан Пьер Симон из самого Парижа! По-нашему имя его – Иван, Петров сын. Он, как и мы с тобой – русский. Только, вот, с детства талант к рисованию имел, добрался до заморских стран и даже во Франции в Королевской академии художествам обучался . Рассказал я ему про твоего сына Тимофея. Хочу вот показать его, вдруг, толк будет? Пришли-ка его завтра ко мне … – задумавшись, барин вынул из кармана серебряные часы, открыл крышку и внимательно посмотрел на циферблат ... – часам так к девяти утра на … званый приём, – последние два слова граф Плещеев произнёс с ироничной улыбкой. – А как там, мой подарок, тикают настенные ходики?
Филипп утвердительно кивнул головой, ибо по этим плещеевским «ходикам» половина деревни сверяла который год точное время, причём не ради развлечения …
Лет пять назад граф, возвратившись из заграницы в своё имение, был восхищён коваными кружевными узорами массивных новых ворот на въезде в усадьбу, мастерски изготовленных кузнецом Лукой Силычем Лебедевым в паре с сыном Филиппом, и на великой радости подарил кузнецу привезённые из заграницы немецкие часы. Барин, приветствующий всё новое и передовое, распорядился развесить такие же ходики по мастерским во всех своих поместьях. К этому времени правило – сверять распорядок дня по часам, введённое Петром I Алексеевичем после возвращения из Европы, всё шире распространялось в государстве …
– Трогай! – приказал Плещеев своему кучеру – Антипу Сурнову.
Про приезд в Залесье заморского «малевальщика», не то русского, не то «хранцуза» и про неожиданное приглашение друга в барский дом Афонька узнал быстрее Тимохи, который в тот день пас барских лошадей на дальних лугах у реки Яхромы, притока Лутосни. Потому, не удержавшись, Афоня разнёс эти вести по всей деревне, а главное, сообщил дружку своему закадычному Стёпке и их общей подружке Марьюшке Савостьяновой, которую увидал недалеко от барской усадьбы на обратном пути домой …
После встречи с хозяином кузнец поспешил рассказать всё своей жене Ганне Тимофеевне – искусной вышивальщице. Новость эта Ганну не только разволновала, но и озадачила. Надо было найти, во что к завтрашнему утру нарядить сына на этот непонятный «барский приём», штаны выходные ему стали коротки, уж больно быстро вырос и возмужал сынок с Пасхи … А новую справу намечали купить только перед Покровом. Так незаметно для себя вчерашние «мальцы» превратились в рослых и удалых юнцов, которым пошитые мамками на вырост штаны и рубахи, быстро стали малы. А про обувку и говорить нечего! Благо, пока на дворе стояли вёдрые  деньки, всем было привычнее бегать босиком.
***
Деревенское детство, как и лето, пролетало быстро ...
Всякий раз, уехав в ночное, чтобы до утра пасти на привольных лутосненских лугах местный табун, Тимошка, оставшись наедине с собой, придавался заветным мечтам. Купая в речке породистых жеребцов и кобылиц, с любовью расчёсывая им хвосты и гривы, юный пастух каждую свободную минутку думал о своей будущей взрослой жизни. Проголодавшись, в ожидании, пока на костре доварится уха, Тимошка представлял себя у армейского походного костра … Порой в такие минуты перед его глазами проходили целые военные баталии с противником. Представлялись в фантазиях то строевой парад Русского войска в присутствии самого Государя Петра I Алексеевича, то он себя видел раненым на поле боя … Словом, мечталось Тимошке Лебедеву о воинской славе, доблестных подвигах и свершениях во имя святого Отечества. О чём и рассказывал им с мальчишками с раннего детства отставной вахмистр Кондратий Скалкин, ставший для ребят примером. А порой паренёк много думал и о том, что сам вычитал в стареньких книжках, которые давал ему наставник … К примеру, о Москве и о царском селе Преображенском, в котором одна из улиц так и называлась «Солдатская слобода» …
До сих пор его отец не был посвящён в главный план сына, давно в грёзах видевшего себя вовсе не с молотом у наковальни и щипцами возле жаркого горна, а в военном мундире и треуголке Лейб-гвардии Преображенского полка!
…Оба родителя не знали, что ожидать от этого непонятного, на их взгляд, желания барина показать их сына заморскому живописцу из далёкой «Хранции!» Ослушаться невозможно. В город ехать поздно, отцова одёжа, Тимофею ещё велика … К счастью, на огонёк к сыну с невесткой заглянул дед Лука Силыч и принял участие в семейном переполохе.
– Дык, надо ж в сундуки заглянуть, пошли к нам, моя Лебёдка можа чего и найдёт, поможет! Край – за ночь Ганнушка штаны ему смастерит. У бабки завсегда припрятан новый кусок материи, как пить дать!..
– Тогда вы оставайтесь, а я до матери сбегаю, – рассудительно предложила Ганна, поправила платок и поспешила в дом свекрови.

***
… Свою будущую невестку Матрёна Васильевна Лебедева приняла, что называется, (мягко говоря), «не с первого взгляда». Мудрая женщина многое ведала наперёд, и даже незнакомцу могла рассказать много чего из его прошлого, а то и напророчить будущее. То не важно: хорошее или плохое, в этой жизни всего поровну должно быть, ибо «не ангелы по земле ходят!»
Шестнадцать лет назад счастливый Филя привёл в родную избу свою ненаглядную невестушку Ганнушку – осанистую и стройную, с тёмно-русыми, вьющимися кольцами волосами, заплетёнными в нетугую длинную косу. А карие глаза … будто зеркало, отражали любую попытку Матрёны заглянуть (знамо дело, по привычке, «токмо из любопытства») в судьбу этой красавицы. Лебёдка в тот час заволновалась: «неужто цыганка перед ней стоит? Что не так? Почему её сила не может справиться?!» Что делать? Не рушить же единственному сыночку счастье первой любви прямо с порога …
– Матушка и батюшка, благословите нас с моей Ганной на долгую супружескую жизнь, – с поклоном обратился к родителям единственный сынок Филя, прибавив, что у избранницы родни нет вовсе, она круглая сирота, живёт в усадьбе помещиков Плещеевых, трудится по найму в пошивочной мастерской у барыни, графини Катерины Ивановны.
Познакомились они с барской белошвейкой весной во время вечернего гуляния у реки. Понравились друг-другу. Вот и встречались тайком все летние месяцы, пока не поняли, что не смогут жить друг без друга.
Ганнушка – мастерица на все руки, и певунья, каких поискать, да ещё на жалейке  играет. Барыня часто звала её с девушками на праздники порадовать своих гостей народной музыкой и красивыми песнями.
У плещеевских крепостных крестьян Луки Силыча и Матрёны Васильевны желание сына жениться на вольной девушке из мещанского сословия, пусть и сироте, вызвало немало волнений и сомнений. Потому как свободная девушка, повенчавшись с крепостным, лишалась своей свободы навсегда . Такие союзы заключались только по большой любви! Спросив у Ганнушки, согласна ли она на семейное счастье с их сыном – крепостным, они услышали поразивший обоих ответ:
– Мне без моего суженого весь мир – тюрьмой станет!
Барин с барыней с радостью дали согласие на этот брак. Такую мастерицу в крепостных иметь никто бы не отказался. Ну что же? Делать нечего! Перекрестившись в добрый час, встали кузнец Лука Силыч и Матрёна Васильевна напротив жениха и невесты, как того требует русский обычай. Взяла мать Филиппа в руки семейную святыню, икону Спаса Вседержителя, отцу дала Богородичную икону Тихвинская Одигитрия . 
А как только молодые опустились на колени, склонив головы, для получения родительского благословения, тут и случилось нечто удивительное, но хорошо понятное лишь самой Лебёдке. Высветился перед чудотворной, иконой Спаса широкий серебристый луч и протянулся от Матрёны к бестелесному призраку пожилой женщины, стоявшей за спиной у невесты! Так могут оберегать своих потомков лишь достойные умершие, вымолившие у Бога духовное право для защиты живущих сирот.
Понимая происходящее и что в это мгновение никто больше их не слышит, Матрёна, спросила мысленно уважительно, но прямо: о чем хочет с ней поговорить «незваная гостья» из мира мёртвых?
– Здравствуй, Матрёна! Я – Зара, бабушка Ганки, она меня не знала. Обещай, что ты примешь её как родная мать … – призрак протянул руку ладонью вперёд, продолжил:    
– И у меня был дар, да не успела я передать его внучке. Теперь отвечай!
– Обещаю жалеть твою внучку, как родную дочь! Клятвы своей не нарушу. Токмо есть и у меня условие …
– Говори, не медли! – потребовал призрак.
– У меня было уж дитё, когда я дар приняла. С той поры не смогла больше рожать. Дадут ли Силы ей деток?
– Да! Будет у них сынок, Тимошка Так его назовите! Я ещё приду …
Когда растаял серебряный луч, Филипп и Ганна продолжали стоять на коленях перед родителями, будто на несколько мгновений остановилось время…
С той поры прошло, пролетело почти шестнадцать лет, но призрак больше не напоминал Лебёдке о себе. А Матрёна, помня свои клятвы, относилась к невестке по-доброму и с лаской, как родная мать.
Так уж между ними сложилось, что с молодых лет Ганна была доброй помощницей своей свекрови-повитухе  во время родов. В деревне её прозвали ласково – «Ганнушка-пуповязница», так ловко она умела принимать младенцев и завязывать им пупки из перерезанной материнской пуповины, будто узелок кружевной завязывала, ни грыжи, ни пупочной боли ни у кого не было.
Свекровь с невесткой собирали целебные травы, делали отвары от многих болезней и мази. Словом, жили, душа в душу и никогда не задавали друг дружке ненужных вопросов, словно между этими двумя женщинами существовала невидимая, но необыкновенно крепкая связь …
Не успев ещё войти в избу к Лебедке, Ганна вовсе не удивилась, когда с порога увидала аккуратно сложенные на лавке, почти новые вещи, приготовленные для внучка Тимоши.
Без лишних разговоров Лебёдка показала, в чём Тимофею завтрашним утром пойти к барину …
– Дед-то Лука, когда молодым был, аккурат под стать внуку теперь. А штаны и рубаху эти всё берёг … Гляди-ко, парню как раз будут. А это, дочка, я сама и воротник, и узор по груди шёлковой ниткой вышивала. – она ласково провела рукой по вороту рубахи. А вот сапоги, хромовые … Лука брал «на выход», можа, разов пяток только и обул. Всю жизнь в кузне у горна да наковальни в лаптях простоял.
Когда Тимофей вернулся в деревню, дома его ждала протопленная баня и наряд, как жениху на гулянье …

***
Который день непривычно для августа палило солнце, ни ветерка, ни тучки! Воздух стоял густой и горячий, предвещая грозу и дождь. Всё в природе будто замерло в трепетном ожидании … Наконец, ночью небеса разверзлись, осветив землю первыми яркими стрелами молнии, сильным ливнем и всполохами …
Проснувшись от грома и дождя ещё затемно, Тимошка выглянул в распахнутое настежь окно. Ни звёзд, ни луны не видать. Крупные капли дождя громко и весело забарабанили по донцам перевёрнутых горшков и вёдер, висевших на плетне, а яркие вспышки молний освещали окрестности. Паренёк расстроился, пробормотав себе под нос от досады:
– Как не вовремя! Пока дотопаю  до барской усадьбы, весь буду, как гуща  и новую одёжу замочу, и никто не увидит, какой я нарядный! Эх!
Летняя гроза проходит быстро, лишь умоет лес и луга и польёт многочисленные цветы. К утру на небосводе явилось улыбчивое, будто умытое солнце, с неистовой радостью запели в садах и барском парке пичужки, затрещали сороки, обучая своих подросших птенцов – слётков навыкам невысокого полёта, а в ближайшем лесу закуковали кукушки, соревнуясь в искусстве предсказания лет спросившему, а то и просто так, потому что стихия миновала, и они проснулись живыми и невредимыми…
… Немецкие «ходики»  на передней стене в избе Лебедевых, подаренные барином Плещеевым Луке Силычу и передаренные им сыну Филиппу в день свадьбы, громко зашипели. «Курочка», как называл дедушка маленькую, искусно сделанную деревянную птичку, выглянув из-под покатой крыши своего часового домика, механическим голоском добросовестно пропела по-немецки, наподобие: «Ко-ко, ко-ко, ко-ко…», сообщив время … Отсчитав пять раз, Тимоша улыбнулся, «ещё рано», и развернулся лицом к стенке, с головой укрывшись лоскутным одеялом. Сквозь навалившийся сладкий сон паренёк услыхал голос матери:
– Вставай, сынок, пора. Давай-ка я тебя перед завтраком подстригу чуть, самые кончики. День нынче для стрижки добрый, волосы ещё лучше расти будут. У мамки твоей рука лёгкая …
Ганнушка, ниже сына на голову, подошла к нему с большими портняжными ножницами и срезала концы его кудрявых локонов, выцветших за лето до белого цвета. Не так давно, как и Филиппу, ей исполнилось тридцать пять лет – возраст для крестьянки серьёзный. Выглядела она, моложаво, не как большинство её сверстниц, с темна и до темна не разгибавших спины на барщине. Всё-то она успевала, за всякой работой песни певала, потому и спорилось всё в её умелых руках.
Лебедевы, хоть и являлись крепостными, но, как и Скалкины, были трудолюбивыми, рачительными и вели хозяйство исправно: держали коров, овец, кур и гусей. С весны и до осени хозяйкам надо было успевать ухаживать и за огородом, а уж, какое знатное варенье Ганна готовила из лесной ягоды!
В это важное для всей семьи утро, Ганна успела подоить и проводить в стадо коров, напекла блинов, поставила на стол крынку с парным молоком, две высоких глиняных кружки. Ночной дождик щедро полил огородные растения, убавив утренние заботы хозяйке …
После лёгкого завтрака, Тимофей, наконец, облачился в приготовленную для важного случая одежду. Пожалуй, ещё ни разу в своей жизни он не выглядел таким красивым и пригожим! Особенно ему к лицу была дедова шляпа с высокой круглой тульей и маленькими, короткими полями. Такие шляпы в народе называли «грешневики» или «гречневики» из-за сходства с гречневым зёрнышком.
Мужчины разных сословий, даже священники, носили такие уборы, следуя введённой Петром I моде. Парики-то – они больше для знати и для праздничных балов были. А вот «грешневики» прижились и распространились по всей русской земле.
Издали казалось, что сын кузнеца светится от счастья, шагая по дороге к барской усадьбе. За поворотом паренёк увидал радугу, раскинувшуюся через всё небо. «То добрый знак –  Небесный Царь смеётся!» – как бы сказала бабушка Матрёна.
И вдруг нежданно – негаданно на встречу ему из-за барского амбара выбежала Марьюшка Савостьянова, дочка барской кухарки. Эта белокурая девчонка, с большими, как у косули карими глазами, в своё время быстро влилась в тесную дружбу трёх деревенских отроков.
Самое забавное, что ни один из них не мог вспомнить, как и когда это случилось. Теперь у них и тайны, и некоторые дела были общими. Даже в церковные помощники к отцу Григорию записались все четверо …
В длинном, почти до пят льняном сарафане, девочка, с распущенными по плечам локонами, прихваченными на голове красной лентой, бежала к нему навстречу по цветущей ромашковой и васильковой лужайке под сияющей радугой.
И в это мгновенье она показалась Тимофею … ангелом, сошедшим с небес. Будто и не Марьюшка это вовсе, а какое-то бестелесное, прозрачное создание!
– Доброго утречка, Тимка! А мне Афонька вчера ещё сказал, что тебя нынче утром господа позвали. Вот я и решила тебя проводить. А ты вон нарядный какой! Знаешь, в усадьбу вчера художник приехал, будет с хозяев картины рисовать для нового дома. А ещё намедни целых два воза картин из Москвы привезли и статуй всяких из белого мрамора. Скоро сам увидишь …
– И тебе здоровьица! Знаю! Мне тятька сказывал! И где ж он, художник-то? Вроде, мусьёй Симоном зовут?
– Так вон же он, смотри, совсем недалече, как увидал радугу, поспешил на луг рисовать. А мне велел напротив стоять … Всё что-то смотрит, смотрит, а потом водит кисточкой долго … 
Марьюшка тащила за руку оробевшего Тимофея прямо к живописцу, сидевшему на маленькой скамейке за мольбертом, в левой руке он держал палитру овальной формы, где смешивал и пробовал масляные краски, прежде чем нанести их на холст. И, казалось, никого вокруг не замечал, так сильно увлёкся своим делом …
– Так ты что по-ихнему, «по-хранцузкому» понимаешь? – удивился Тимоша.
– Нет, что ты! – заметив недоверие в глазах у приятеля, Марьюшка, что есть сил, затрясла отрицательно головой. – Этот мусьё Симон родом из Рязанской губернии и по-русски лучше нас с тобой говорит. Велел называть его «дядей Ваней». А в Париже он точно был, выучился там на художника. Мне барыня Катерина Ивановна вчера с вечера много чего интересного и о нём рассказала, и о картинах, и о статуях …
«Ну, может быть!» – подумал Тимофей Лебедев, кое-что знавший из рассказов Марьюшки о её житье-бытие в имении …
***
Уже несколько лет, как в помещичьем доме у Плещеевых поселилась вместе с маленькой дочкой умелая и приветливая кухарка Анастасия Петровна Савостьянова. Была она безмужней …
Чего только ни судачили местные бабы о Марьюшкином отце: не то утоп по молодости, не то на войне без вести сгинул, не то родила Настасья от бывшего, ныне покойного Дмитровского воеводы, подписавшего своей крепостной кухарке за рождение дочки Вольную грамоту перед тем, как преставиться … Словом, тайна! Девочку приветила строгая барская экономка и ключница Евдокия Парамоновна Пушкарёва, взявшая кухарку, хоть та и не просила, под свою опеку. На кого надо – прицыкнула, кого надо удалила с глаз долой и от греха подальше, так со временем сплетни и приутихли.
Пока мать хлопотала на кухне, Евдокия брала Марьюшку за руку и водила по разным барским мастерским большого приусадебного хозяйства. В одних горницах над новыми нарядами помещицы дружно трудились белошвейки, в других светлицах под песни работали голосистые кружевницы-вязальщицы и вышивальщицы …
Заметив живой интерес к такому нужному женскому ремеслу, Евдокия оставляла Настину дочку на весь день то тут, то там. И вскоре с удовольствием обнаружила, что Марьюшка справляется с некоторыми заказами барыни не хуже других мастериц. 
В доме помещика Плещеева девочка-подросток обучилась многому и у самой барыни Катерины Ивановны, которая, сначала, скуки ради, принялась просвещать способного ребенка, а потом, обнаружив и у себя педагогический дар, искренне полюбила их занятия чтением, чистописанием и арифметикой…
Начало восемнадцатого столетия в Европе было буквально ознаменовано бурным развитием музыкального искусства. Причём, как творчества, так и мастерства аккомпаниаторов. В России это время совпало с царствованием Петра I. Вслед за прогрессивным государем посмотреть мир и себя показать в заграничные путешествия по Италии, Франции, Англии и Голландии потянулась богатая аристократия из всех русских губерний.
Дворяне Плещеевы, во всём следуя примеру Петра I Алексеевича, перенимали полезный зарубежный опыт, не отставали и от моды. Побывав в с мужем в славной Венеции, графиня Катерина Плещеева близко познакомилась там с Русским послом, выходцем из Сербии. Это был никто иной, как Савва Лукич Рагузинский-Владиславич, который прослыл в Италии главным меценатом и покровителем искусств, после того, как в благодарность за безвозмездную помощь знаменитый композитор Антонио Вивальди посвятил ему оперу «La verita in Cimento» , назвав российского дипломата «Хранителем Иллирийской земли ». (С той поры некоторые свои письма и бумаги Рагузинский-Владиславич стал подписывать «Савва Иллирийский», питая надежду в лице Петра Великого, что Российская империя поможет освободиться балканским народам от османского ига, а Христианский Крест вновь одержит победу над Исламским Полумесяцем.)
… Побывав на премьере в венецианском театре Sant Angelo, потрясенная великим искусством итальянской классической музыки и прекрасным звучанием чарующих голосов мастеров вокала, русская графиня решила, что она, во что бы то ни стало, научится музицировать и петь. Следуя душевному порыву и, конечно же, заграничной моде, Екатерина Ивановна Плещеева ещё до переезда в Залесье стала брать уроки у итальянского маэстро, учившего её нотной азбуке и игре на клавесине.
А с возрастом, когда они с мужем, закончив строительство загородного дома в своём родовом поместье, решили окончательно перебраться туда на постоянное жительство, барыня распорядилась доставить и установить в гостиной зале красивый клавишный инструмент, с откидной верхней крышкой крыловидной формы .
Её воспитанница Марьюшка и в этом оказалась прилежной и способной ученицей, у девочки обнаружился хороший слух и приятный, сильный голос. Теперь вечерами барыня музицировала на новеньком, доставленном из Италии фортепиано, и пела с девочкой на два голоса.
По рекомендации графини Марьюшку приняли в церковный хор местной Свято-Троицкой церкви. Слушая на репетициях, как звучит её дивной красоты голос, усиленный акустикой высокого купольного свода, Тимофей, находившийся от девочки неподалеку среди читающих молитвенный речитатив псаломщиков, невольно закрывал глаза. В такие минуты он старался сохранить в памяти это её сольное пение. Как будто уже тогда душа его предчувствовала их непомерно долгую будущую разлуку …
Невозможно было не полюбить столь необыкновенную и милую девочку сразу всем троим парням, вошедшим в пору первых романтических переживаний!
***
Когда дети подошли к художнику, тот и внимания на них не обратил.
– Марьюшка-а! Ты где? – донёсся голос её матери, и девочка, спросив разрешения у художника, поспешила на её зов.
Оставшись один на один с «русским хранцузом», Тимоша, громко кашлянув, произнёс:
– Доброго вам здоровья, господин хороший. Я Тимофей, сын Филиппа кузнеца, о котором вам барин сказывал. Вот, явился, как велено, в нужный час …
Но живописец, будто оглох, и продолжал заниматься своим делом … Тогда Тимофей осмелился подойти поближе и заглянуть в холст, натянутый на раму, с лицевой стороны. Незавершённая картина, которую писал месье Симон, поразила его воображение. На фоне леса и неба с радугой стояла нарисованная Марьюшка с венком из разноцветных полевых цветов на голове …
– Ух, ты, красота какая!.. – только и смог произнести зачарованный паренёк.
Уже знакомая дрожь в руках от безудержного желания рисовать вновь охватила его душу, отзывающуюся на каждый взмах кисти опытного мастера…
– Со мною всё в точности происходит, – вдруг сказал месье Симон. – Так, Тимофей, и должно быть, если в тебе проснулся божественный дар живописца! В эти минуты ты уже не принадлежишь себе, потому что ни о чём другом и думать больше не в силах – только о том, как поскорее взять в руки карандаш и бумагу, или кисти и краски и прикоснуться к чистому холсту, где должно в скорости появиться твоё новое творение! Погоди-ка …
Он нагнулся к лежащему на траве большому холщовому мешку с двумя тряпичными ручками и вынул оттуда кожаную папку тёмно-коричневого цвета. Раскрыв её, продемонстрировал Тимофею «своё сокровище»: толстую пачку неиспользованных листов бумаги для рисования и несколько отточенных грифельных карандашей, наподобие тех, которыми работали изографы-богомазы в храме.
– Вот, приобрёл для эскизов на ярмарке. Нынче и у нас в России можно купить всё необходимое для образования и занятий живописью, даже учебники по этому делу. Спасибо царю Петру Алексеевичу! Почти в каждой губернии теперь книгоиздательское дело процветает, чтобы, выражаясь языком государя, «русские подданные много службы и прибытка могли получить и обучиться во всяких художествах и ведениях!» Уроки живописи нынче тоже есть, у кого брать, мастеров хватает. Не обязательно уезжать от семьи в Париж … – голос живописца задрожал от волнения, ибо он в поисках своей судьбы более двух десятков лет назад покинул родную рязанскую землю, вернувшись в Россию только теперь …
Поправив локон длинных волос, выбившийся из-под шляпы, художник добавил, что приглашён в имение в качестве мастера живописи французской школы …
– Скоро господин Плещеев позовёт нас с тобой, Тимофей, в свой рабочий кабинет. Меня же он попросил прежде проверить твои способности. Возьми карандаш, достань один листок, а папку подложи под него, чтобы было удобнее рисовать. Или … мы можем вместе начать делать наброски портрета графа Василия Степановича, когда он станет нам позировать …
– А зачем нашему барину позировать? – удивился Тимоша, – если я и так могу нарисовать его по памяти, видались же и не раз …
Теперь пришла очередь удивляться месье Жан Пьеру.
– Ну, ты, оригинал, парень! Впрочем, я пока поработаю над своей картиной. А ты рисуй барина, как помнишь … Коли так, даже интересно …
Взявшись впервые за столь серьёзное дело, Тимофей решил подойти к нему особенно ответственно. Засопев, он сощурился и представил именно ту сцену в храме, когда лутосненский помещик застал его врасплох у размеченной знаменщиком стены храма.
Увлекшись, паренёк теперь сам ничего не замечал вокруг. Грифельный карандаш в его правой руке буквально скользил по поверхности. А на листке в скором времени из линий и штрихов проявился чёткий рисунок, на котором были изображены и сам испуганный Тимоха, и возмущённый и рассерженный граф Плещеев.
Каждая деталь костюма, в который был одет помещик, каждая черточка на лице, каждый волосок в короткой аккуратной бородке были выписаны в мельчайших и достоверных подробностях …
Жажда и одновременно радость творчества унесли Тимофея на крыльях вдохновения в тот день, когда он впервые, без разрешения прикоснулся к кисти и краскам артельщиков богомазов …
– Да ты, отрок, как я погляжу, настоящий самородок! Талант! Надо немедленно показать твоё творение барыне Катерине Ивановне! То-то она порадуется и удивится не хуже моего … – за спиной мальчика раздался знакомый, только теперь восторженный голос графа Василия Степановича Плещеева. Завершив свои дела, помещик решил прогуляться по усадьбе и набрёл на художника и сына кузнеца, вновь не ожидавшего его появление …
Добрым похвалам в адрес Тимофея не было конца, в особенности, от опытного французского живописца, вспомнившего об особенной любви Петра I к искусству чёрно-белой гравюры, возникшей у молодого царя во время Великого посольства в Амстердаме …
В годы Северной войны монарх заказал более пятидесяти гравюр, посвященных главным сражением своей армии …
– Раз у тебя уникальная память, значит, ты должен без особого труда запоминать прочитанное? – предположил граф. – Пойдем-ка в библиотеку, дам тебе на выбор текст из какой-нибудь книги. Вот, к примеру, знаком ли ты, Тимофей, с литературными произведениями Феофана Прокоповича?
– Дома у учителя Кондрата Скалкина читал «Слово похвальное о баталии Полтавской» митрополита Феофана. Могу хоть сейчас, барин, пересказать от буквы до буквы … Сей труд им написан двадцать седьмого июня, а вышел двадцать осьмого июля тысяча семьсот семнадцатого года на двенадцати листах в Санкт-Петербурге …
Тимофей, чуть прищурившись, представил напечатанные в типографии страницы и начал их дословный пересказ, чем сильно удивил и графа Плещеева, и месье Симона.
Зайдя в дом, с порога барин позвал жену:
– Катеринушка, ты всегда восхищалась многими талантами простого русского люда. Прошу в гостиную! Сейчас сын нашего кузнеца нарисует и твой портрет … – граф Плещеев протянул листок с уже готовой работой Тимофея и показал его графине, а затем обратился к художнику с просьбой выдать мальчику второй лист из папки …
Барыня, тотчас пожелавшая поучаствовать в этой затее мужа, попросила живописца, пока Тимофей будет её рисовать, развлечь их свежими французскими новостями …
Вот так Тимошка Лебедев, трудясь над портретом графини Катерины Ивановны Плещеевой, впервые услыхал историю о человеке с чёрной, как смоль кожей – об арапе Петра Великого – Абраме Петровиче Петрове …
Пётр I Алексеевич был большим любителем всевозможных экзотических диковинок. Ещё в Великом посольстве в Европе он подглядел за модой на чернокожих детей в нарядных костюмчиках при дворах правителей различных стран.
Мальчики негритята постоянно попадались молодому русскому монарху то на пышных балах, то на пирушках знатных иностранных вельмож.
Вернувшись домой, Пётр Алексеевич забавы ради захотел иметь перед глазами «арапчика», который вскоре и появился в новой русской столице, благодаря усилиям Саввы Рагузинского.
Став крестником царя, неожиданно даже для самого его величества смышлёный арап постепенно превратился в царёва любимчика, незаменимого спутника в боевых походах и усердного помощника в государственных делах. Военная сноровка и храбрость негритёнка проявлялись не однажды в баталиях Северной войны. 
За жизнерадостный нрав, похвальное стремление к образованию, а главное, за способности к военному делу, точным наукам и иностранным языкам Пётр I, желая слегка покуражиться над ленивыми боярскими и купеческими сынками, посылал даже своего чернокожего крестника вместе с ними учиться в Париж …
– Вот он каков, государь наш! Даже в своих причудах – велик и прозорлив! – в очередной раз восхитился своим кумиром Василий Плещеев, слушая поучительную историю о том, каким примером российским недорослям-дворянам стал безродный чернокожий паренек, штудировавший с тройным усердием инженерное и артиллерийское дело, баллистику и фортификацию …
– Да и арап! Вот молодца! – не унимался граф. – Не захотел превращаться в диковинку и забаву, а стал великим инженером и математиком – светочем многих полезных знаний!
Абрам Петрович завершил заграничную учёбу в чине артиллерийского капитана, написал по-французски и выпустил в Париже научный труд собственного сочинения по фортификации и геометрии.
Вскоре темнокожий герой блестяще продемонстрировал храбрость и полученные знания на практике, приняв участие в новой Европейской «войне за испанское наследство» в составе Королевской французской армии. И был ранен в голову, штурмуя испанскую крепость.
Пётр I Алексеевич заслуженно гордился крестником, но приказал ему срочно вернуться в Санкт-Петербург …
– Однако … – на секунду рассказчик многозначительно замолчал, взглянув с улыбкой на графа и графиню Плещеевых, слушавших его с неподдельным интересом …
– Ну же, месье Симон, не томите! Что же произошло дальше?! – нервно воскликнула Катерина Ивановна, всплеснув руками …
Этот её эмоциональный жест попал в поле зрение внимательного и чуткого начинающего художника Тимофея, запечатлевшего тотчас же данную сцену в своём рисунке …
– А то, что на статного, чернокожего молодого русского офицера (как это ни парадоксально звучит) обратила внимание … немолодая уже замужняя французская графиня! И, представьте себе, полюбившая его! Париж загудел, словно разбуженный улей! – рассказывая эту историю, месье Симон старался говорить тише.
– А что же сам арап? – спросил с удивлением Василий Степанович Плещеев, любитель молоденьких красавиц.
– Впервые он ослушался любимого государя и застрял в Париже в цепких объятиях этой знатной дамы. Как поговаривали, даже … ожидавшей от него ребёнка!
– А что потом? У графини родился чернокожий малыш? Что же сказал её законный супруг? – воскликнули в два голоса помещики Плещеевы, наперебой задавая вопросы, увлечённые светскими сплетнями ...
– Портрет барыни готов! – громче, чем надо, сказал Тимофей, протягивая рисунок Катерине Ивановне!
– Charmant! Wunderbar! Очаровательно! – снова в один голос воскликнули супруги Плещеевы, любуясь талантливым рисунком Тимофея …
– Василий Степанович! Велите оба рисунка обратить под стекло, нужно подобрать им достойные, парные рамы. То-то удивятся наши друзья-соседи, приехав в имение на открытие вернисажа! Кстати … – барыня Катерина Ивановна ласково взглянула на Тимофея и приказала следовать за ней.
Оставшись с мальчиком наедине, расчувствовавшаяся помещица повела его на женскую половину барского дома, где в одной из больших зал уже стояло несколько античных статуй, и на стенах были развешаны картины итальянских мастеров.
– Полюбуйся пока, а я скоро вернусь, – сказала графиня удивленному Тимофею, который прежде никогда не видывал такой совершенной красоты.
Вскоре барыня вошла в галерею, держа в руках жестяную коробочку, полную новеньких грифельных карандашей, и довольно увесистый чистый альбом для рисования. Его плотные листки по качеству были куда лучше, чем тонкая писчая бумага для эскизов, которой пользовался художник.
– Вот, держи, мальчик! За художественный талант и редкую природную память вручаю тебе наш с барином общий подарок. Порадовал, так порадовал! И удивил, так удивил! А о чём сам мечтаешь? За столь счастливые дары мы с барином можем тебя направить на учёбу за границу, а потом, можем и Вольную грамоту  выдать, коли добьёшься успехов. А, стало быть, прославишь и нас с Василием Степановичем.
– Я, барыня, мечтаю о военной службе во благо России … Иногда так мечтаю, что уснуть не могу …
Слова Тимофея задели за живое чувствительное сердце графини Катерины Ивановны. Вот также ответил их единственный сын Владимир, ныне гвардии майор Лейб-гвардии Семёновского пехотного полка, участник всех главных баталий Северной войны…
Сколько слёз она пролила в горячих молитвах к Богу, чтобы единственный сыночек вернулся домой живым и невредимым и продолжил хлопоты по их Лутосненскому имению …
– Ну, что же … Мечты должны исполняться. Придёт время, мы с барином подпишем наше согласие и благословение, отдавая тебя в рекруты. А там уж пусть сама Судьба решает: быть тебе вольным человеком или сложить свою голову в бою за Отечество…
… Так у единственного сына крепостного кузнеца Филиппа Лебедева появился свой альбом для рисования. Когда к Тимофею приходило вдохновение, и он чувствовал непреодолимую потребность к живописи, листок за листком, в альбоме прибавлялись новые и новые портреты друзей и родных и милые сердцу пейзажи родного Залесья.
Почти до конца осени художник месье Симон оформлял интерьеры просторного дома и руководил благоустройством имения графа Плещеева. Иногда они вместе с Тимофеем ходили на зарисовки в луга и леса, где способный паренёк учился у мастера художественным приёмам и техникам при передаче изменения мимолётных состояний природы.
Творчество Тимоши под влиянием опытного живописца проявилось и в расширении мастерства ковки изделий, выполненных по заказам графа Плещеева. Балконы его дома, издали теперь напоминали дворец, украшенный ажурными коваными решётками из самых разнообразных узоров, придуманных Тимофеем …
– Жаль, что наш Жан Пьер Симон или «дядя Ваня» всё-таки решил вернуться в Париж! – грустно вздохнув, произнес Афоня, когда ребята вместе с другими вышли провожать живописца.
– Так ведь в Париже у дяди Вани семья, а на родине уже никого нет в живых. Я б тоже уехал … – задумчиво произнёс Степка, заметив, что с ним соглашается и Марьюшка.
… В тот момент Тимофей даже не подозревал, что через годы Судьба сведёт его и с тем самым «государевым арапом», а потом и с художником. Впрочем, то будет уже другая история …
    
***
Приближалось долгожданное открытие Свято-Троицкой церкви в сельце Залесье. Поглядывая, как споро и ловко кипит работа, односельчане искренне радовались и гордились этому событию и самому храму. Счастлив был и старый граф Плещеев, искренне веривший, что ему зачтётся за телесные грехи и душевные слабости столь богоугодное дело для народа.
Вскоре, возле церкви, а тем более, в храме воцарился нежный аромат ладана, а новенький иконостас засверкал золотом богатого убранства при свете церковных лампад, паникадил, свечей пред иконами и круглой свечной люстры под куполом, напоминающей солнцеворот. Эта бронзовая люстра при помощи нехитрого механизма могла спускаться и подниматься на цепи, закреплённой на высоком крюке, прикрытом большой настенной иконой Святой Троицы. Над композицией, символически изображающей трёх ангелов как Божественное Триединство: Бога Отца, Сына Его Иисуса Христа и Святого Духа, богомазы трудились особенно усердно и долго. Главная икона церкви была выполнена на специально подготовленной липовой доске, которую загрунтовали в несколько слоёв левкасом  и только потом по высохшей и выровненной поверхности нанесли яркую темперу . 
Посильную помощь в возведении и оформлении храма оказали и братья Скалкины, будучи людьми, по-крестьянски основательными и мастеровыми… Кондратий по совету Мефодия наладил небольшое свечное производство, ибо воску на его пасеке было предостаточно.
… Наблюдая за участием в общем деле братьев Скалкиных, барыня как-то с интересом услышала от поварихи про любовь своей экономки Евдокии и мельника Кондрата. Это была приятная для неё новость, от которой она хитро улыбнулась и, наконец, облегченно вздохнула, словно сбросила с плеч тяжкий невидимый груз. А затем велела супругу в качестве предсвадебного подарка подписать Вольную грамоту крепостной Евдокии Пушкарёвой. И от них обоих дать будущим молодожёнам барское благословение и пожаловать сумму на церковный венчальный обряд и свадьбу, чтобы весь местный люд смог повеселиться, песни попеть да поплясать от души ... 
Новый церковнослужитель и настоятель Лутосненского прихода напомнил мирянам о предстоящем в скорости строгом однодневном посте. Отец Григорий отслужил праздничное всенощное бдение накануне большого христианского праздника Усекновения главы Иоанна Крестителя, 29 августа . А затем провёл и Божественную литургию с Крестным ходом, в котором шли все сельчане и стар, и млад. Молитвенные песнопения иерея и его нравоучительные проповеди пришлись каждому по душе.
… Так уж совпало, что женитьба всеми уважаемого мельника и пчеловода на барской экономке Плещеевых должна была стать первой во вновь открытом храме ... К назначению даты венчания Кондрата и Евдокии батюшка Григорий отнёсся со всей ответственностью.
Наступала золотая осень, долгожданная пора венчаний и свадеб для многих молодых пар. С начала сентября и до самого Рождественского поста гремели по всей русской земле свадебные пиры. Правда, случались и перерывы – в праздник Воздвижения Креста Господня, выпавший на 14 сентября  а еще перед каждой средой и пятницей, как того требовала церковь. В эти дни венчаний не проводилось и, стало быть, свадеб тоже.
Кондрат и Евдокия не могли пойти против обычаев и правил, несмотря на свои далеко не юные годы и полное сиротство невесты, оказавшейся самой старшей из своих сестёр и братьев. Дальней же родни с её стороны в Залесье насчитывалось предостаточно. Планируя будущую жизнь в законном браке, жених и невеста договорились к своему радостному торжеству подготовиться особенно тщательно. Таинство венчания для этих возрастных молодожёнов являлось символом рождения их семьи. А такие люди – однолюбы, как Кондрат, могут решиться на подобный шаг только раз и навсегда.
Сразу посыпались вопросы. Например, как же по всем правилам провести «сговор»? Этот предсвадебный обряд считался одним из самых важных на Руси, потому как за ним следовало родительское благословение! Всем парам, создающим союз, считалось обязательно важным получить согласие на брак у старших членов семьи, отца и матери. Причём, именно в канун венчания! А то как же во время совершения таинства православной церкви Бог сможет благословить любящих мужчину и женщину на счастливую совместную жизнь, если того ещё не сделали их родители?
Выходило так, что и у Кондрата с Мефодием отец Егор Скалкин давным-давно упокоился на сельском погосте, в живых была только матушка – Пелагея Степановна, которую деревенские давным-давно величали только по отчеству – «Стяпанна», словно позабыв её красивое имя …
Вот и пошли будущие молодожены сначала именно к ней за советом! И тут Пелагея Скалкина вспомнила про свою подружку, Матрёну Лебедеву …
– Ступайте, детушки, сыночек Кондрат, и ты, доченька Дуняша, до Лебедевых. Как переступите порог, поклонитесь в пояс тетке Матрёне. И всё ей обскажите. Мол, дай нам добрый совет и наказ, Матрёна свет Васильевна… Тебе, Кондраша, она ведь крёстная восприемница  …
– Знаю, матушка! – ответил Кондрат Егорович, не вполне понимая, к чему это она клонит …
– По русскому обычаю, – объясняла Пелагея Степановна, – сгодится моя добрая подруга и «посажённой матерью » стать тебе, сынок, на свадьбе. Знать, по любому, завсегда держать Лебёдке ответ перед Богом за ваше с Дуняшей семейное счастье. Точно подтверждаю, есть у Матрёны в доме, чудо какая, мощная икона Спаса Вседержителя. Как у кого из народа хворь, али беда какая приключится, али роженице-первородке срочно нужно подсобить увидать ребетёнку белый свет … Матрёна перво-наперво молитву творит к той чудотворной иконе, призывая, в помощники на доброе дело Сына Божьего Иисуса Христа. Передай, сынок Кондраша, что это моя к ней молитвенная просьба. Проси с поклоном и дядьку Луку Силыча Лебедева стать твоим «посажённым отцом».
Обратив внимание, что немного смущённый Кондратий заторопился к выходу исполнить волю матери, Пелагея Степановна, покачав головой, проворчала:
– Погодь, голубь, торопыга какой … Я ж главное не договорила. Вот как вы, детушки, заговорили о свадьбе, я ж сама, кажысь, помолодела. Хотя кажный человек душою завсегда молод, покуль живёт в этом мире …
Матушка Кондратия Егорыча направилась в «красный угол» избы и, чуть приподнявшись на цыпочки, сняла с божнички  икону Казанской Божией Матери … Прикоснувшись к ней губами, подошла первым делом к Дуняше, побледневшей в этом момент не то от волнения, не то от страха …
– У нас, у Скалкиных-то, тоже своя реликва имеица. Вон гляди, Дунюшка, этой иконой на долгие и счастливые года замужества благословляли на более трёх сотен лет всех девок нашего рода – и кажная прожила в любви и почёте. И мне на судьбу жаловаться грех. Сама вишь, какое хозяйство у нас большое, избы у каждого из сынов стоят добротные, и жёны Скалкиных – завсегда для мужей своих главная опора ...
Пелагея Степановна, дав понять, что сама она твёрдо решила стать посажённой матерью у будущей невестки, подошла к ней, чтобы перекрестить Евдокию иконой и дать родительское наставление. А Дуня вдруг упала перед ней на колени, и, уткнувшись в подол лицом, громко разрыдалась, не в силах произнести в ответ ни единого слова …
– Поплачь, поплачь, сердешная … Каково тебе пришлося, сироте беззащитной, жить эту жизню, знамо, что не сахар … Вот и у тебя таперь защитник появилси … Да какой, словно сокол ясный! Скажи мне, как на духу и глядя в глаза, люб ли тебе мой Кондраша? Мне только одно слово услыхать и надо …
– Люб, матушка! Ещё как люб! – не глядя на суженого, Евдокия поцеловала чуть шершавую руку его старой матери, окропив её счастливыми слезами раскаяния и нежности…
– Наклони-ка головушку, – вот так …
С этими словами Пелагея, держа старинную икону Казанской иконы Богородицы двумя руками, сотворила в воздухе троекратное крестное знамение, поцеловала Святой Материнский Образ и, глядя на него произнесла и свою клятву, что, давая согласие сыну на брак, уважает и одобряет его выбор. Отныне принимает Евдокию, как родную дочь, в свою большую и дружную семью. Затем подошла к сыну, обняла его крепко и заставила поцеловать икону.
По всему видно было, что Пелагея Степановна Скалкина искренне радовалась за молодых. «А вдруг ещё и запоздалых Кондрашиных деток дождусь!» – в надежде, всплакнув от счастья, подумала она.
– «Посажённым отцом» у Дуняши пущай станет мой сын Мефодий Егорыч. Твой единокровный брат – человек путный . Как стена, будет впредь стоять на защите общего семейного счастья.
Поставив икону на место, Пелагея Скалкина достала с полки небольшой свёрток, развернула его, продемонстрировав жениху и невесте очень красивую шаль с красной шёлковой бахромой по краям. По белому фону сложным повторяющимся узором, будто живые, рассыпались яркие цветы, жёлтые лилии и красные маки, а между ними – диковинные заморские птицы. Любуясь богатой вещью, она аккуратно сложила её обратно. Затем достала припрятанный подарок и для деда Луки Силыча Лебедева – новый тёмно-синий кушак на рубаху вместо пояса …
– Вот, детушки, теперь ступайте. Коли Лебёдка сама вас ласково встретит и с мужем они примут дары и приглашение на свадьбу, быть добру …
***
    Солнце клонилось к закату, разливая алое пламя по золотистым перистым облакам и макушкам самых могучих дубов и высоких раскидистых елей. Этим вечером закадычные дружки, заметно вытянувшиеся и окрепшие, благодаря тренировкам под руководством дядьки Кондрата, – его племянник Стёпка Скалкин, Тимоха Лебедев и Афонька Сурнов собрались во дворе у Лебедевых, недалеко от сарая. Оттуда доносился пряный неповторимый аромат сухого лугового сена. Из расположенной по соседству кузницы, где с раннего утра работал отец Тимохи, Филипп Лукич, взявшийся подковать несколько молодых хозяйских лошадей, раздавались то звон молота, то шипение охлаждаемого водой металла …
Тимоха, перенявший уже многие секреты кузнечного дела у деда и отца, постоянно помогал им в работе, но в этот раз отпросился «до стадов». Видя старание сына, отец желал передать ему своё нужное и почётное ремесло, перешедшее ему по наследству вместе с кузней от старого Луки Силыча. Поняв, что Тимоша куда-то спешит, отпустил его, а сам продолжил работу …
Радостная весть о женитьбе Евдокии и Кондрата уже пошла гулять по деревне. Вездесущий Стёпка, лично услыхавший, что будущие молодожены собираются по совету его бабушки Стяпанны прийти к Лебедевым, быстро поделился новостью с приятелями, обежав их за полчаса по домам и назначив на вечер общий сбор.
– Ну, наконец-то, явилась! А уж расфуфырилась-то, футы-нуты, ишь косу-то как лентой умотала, прям, барыня! – раздался недовольное ворчание Афоньки, первым встретившего их подружку. – Небось, ты, Марьяша, не от барской усадьбы, а из самого Димитрова шла? – пробубнил он, восхищенно глядя на подошедшую девочку.
– Да отстань ты от Марьюшки, что зазря привязался и журишь. Вовремя пришла, никого пока ещё не было … – заступился добрый Степа … – Скажи ему, Тимка, пусть не голосит зазря, будто драный петух …
– И в самом деле, Афоня … – Тимоша запнулся, настолько хороша в закатных лучах была Марьюшка. На пару секунд потеряв дар речи, он, будто очнулся от наваждения, и, наконец, произнес: – Привет, ты, прямо сама, как невеста, нынче …
Охота была ребятам всем гуртом поглазеть на нарядного дядьку Кондрата, степенно идущего с двумя свёртками под мышкой с помолодевшей тёткой Евдокией …
Заметив, что Кондрат и Евдокия уже вошли в избу деда Луки Силыча и бабушки Лебёдки, ребята чуть заволновались. «А что, вот, женится сейчас наш бравый командир и позабудет про всё деревенское мальчишечье войско, прощай, наука воинская, прощайте, мечты!» – с опасением подумал Тимофей.
Возможно, его беспокойство передалось и друзьям-товарищам, потому как Афоня вдруг в наступившей тишине посоветовал:
– Иди, Тимоха, послушай, о чём они там все говорят, твои ж родные бабка с дедом. Вон, Стёпку бабушка Стяпанна, не выгнала, и он нам всё рассказал. Иди, теперь твоя очередь!..
– Боязно мне что-то, ноги не идут. Знать, бабушка Матрёна дорогу туда закрыла. Сами знаете, она и ещё не то могёт … – ответил Тимофей, показав на будто «прилипшие» к земле ступни, чтобы никто не подумал, что он трус.
– Раз так, давайте, лучше тут подождём, – посоветовала Марьюшка, громко вздохнув. – Когда выйдут, итак по их лицам всё ясно станет …
– Да, точно! Я вспомнил! – сказал Степан, хлопнув себя ладонью по лбу. – И по подаркам тоже определим. Заметили свёртки в руках? Бабка Пелагея так им под самый конец и сказала, «коли Матрёна подарки примет, быть счастью», значит, на завтра все соберутся снова у нас в избе, чтобы закончить сговор. Ждём …
А между тем в просторной горнице у Лебедевых всё прошло ладно и благополучно. Дедушка и бабушка Тимофея радостно согласились взять на себя честь и ответственность, и стать «посажёнными родителями» со стороны Кондрата на предстоящей свадьбе. При этом бабушка Матрёна, вняла просьбе своей подруги Пелагеи Скалкиной – благословить молодых своей знаменитой чудотворной иконой Спаса Вседержителя. Вот только вышли гости опять со свёртками …
– О! А подарки-то другие! Выходит, что отдарились дед и бабушка своими гостинцами …– вслух догадался Тимошка.
– Все дары свадебные преподнесут, а мы что, хуже других? Нужно нам дядьке Кондрату и тётке Евдокии тоже подарок придумать, чтобы им запомнился на всю жизнь! – горячо предложила Марьюшка.
– Так ведь у нас ничего нет! – грустно откликнулся Афоня …
– Эх, вы! А смекалка на что? Давайте им парад устроим или почётный караул прямо перед церковным крылечком?! Я сколько раз видала, как вы ловко, все в ногу и с песней строем шагаете … – предложила, покраснев, Марьюшка, невольно признавшись ребятам, что часто тихонько подглядывала за их тренировками.
Залезет она, бывало, на старую раскидистую яблоньку дичок, спрячется там, сидя на самой толстой ветке среди листвы и маленьких кислых яблок, свисающих красными гроздьями, и со своего укромного поста поглядывает на ребят. Сверху всё видно …
Но никто этой короткой исповеди девочки не заметил, все обратили внимание только интересное её предложение.
– А что? У нас и ружья деревянные имеются, и сабли тоже. Возьмем их «на караул» … Красиво же будет … – предложил восторженно Стёпка.
– Только малость потренироваться надо … – согласился и Афонька.
– Ура, ура, ура-ааа! – дружно грянем, как учил дядька Кондрат, – обрадовался Тимофей …

***
Как и большинство православных, Кондратий и его суженая Дуняша искренне почитали Пресвятую Богородицу, потому, посоветовавшись с отцом Григорием и своей роднёй, свадьбу решили устроить на Покров. Что ни говори, но это самое лучшее время осени! Солнышко светит, и греет ещё по-летнему, и цветы ещё поздние цветут. А урожай на полях, в садах и огородах уже собран и убран в амбары и погреба. Народ отдыхает и жаждет радости и веселья.
Так и получилось, в праздничный день Покрова Пресвятой Богородицы, аккурат первого октября, наряженный жених в новой шляпе - «грешневике», украшенной белым рукотворным цветком, в сопровождении сватов ранним утром под всеобщее одобрение, шутки и пляски с почтением внёс «выкуп» за невесту её родным и подругам, подарил каждому дорогие подарки. И с чистой душою повёз свою любимую в церковь на венчание …
Вдруг на ближайшем же перекрёстке путь многолюдной свадебной процессии преградила всем известная деревенская колдунья Акулина Рябая, которая, вероятно, не дождалась для себя приглашения на свадьбу от самой Евдокии и крепко осерчала!
Уперев руки в боки, она, будто несокрушимый чёрный столб, стояла посреди дороги! И, не отводя глаз, пристально смотрела на стремительно приближающуюся под мелодичный перезвон бубенцов и колокольчиков праздничную вереницу конных повозок, украшенных разноцветными лентами, вьющимися стеблями зелёного гороха и живыми осенними цветами, жёлтыми корзинками травы рябинника и гроздьями красной рябины … 
Дружка Степан, старый сват дед Никифор Никонорыч Сурнов и Мефодий – брат жениха – люди неробкого десятка, тут же скомандовали остановить процессию, а сами степенно пошли к старухе.
– Здрава будь, Акулина Матвевна! Прими чарку хмельную за семейное счастье жениха и невесты и дозволь нам до церкви святой проехати! – обратился к старухе Мефодий с поклоном.
– Чарку, говоришь? А пускай сама невеста меня уважит, и поднесёт мне эту чарку на подносе за место вас, тады можа и уступлю!.. – не отводя тяжёлого взгляда от испуганной Евдокии, хрипло произнесла старуха.
Вид у колдуньи был пугающе неприятным. Чёрный платок, скреплённый большой булавкой под подбородком, выгоревшая на солнце, некогда чёрная скуфейка , на манер монашеской, стёганая душегрейка и широкая сатиновая юбка, забрызганная по подолу грязью и болотной ряской, наводили на догадку, что она одета была не празднично, а спешила в чём была в назначенный час в нужное место с желанием открыто навредить счастью жениха и невесты … 
– Ну, не по уставу просишь, старая ведьма, сквозь зубы зло процедил дружка Степан, чуть нагнувшись к старухе.
– А не тебе меня учить, как сказала, так и будет! Слово моё крепко, а дело – лепко! – не шелохнувшись, прошипела старуха.
– Ну, ты, чёртова бабка, уйди с дороги подобру-поздорову, а не то кнута по хребту получишь! – начинал расходиться горячий дружка, не обращая внимания на товарищей, пытавшихся его усмирить.
– Вон как тебя мои бесы-то раззадорили! Ха-ха-ха! – запрокинув голову, сипло расхохоталась Акулина Рябая, обнажив свой будто бездонный рот с единственным желтым зубом среди гнилых обломков.
– Уйди с дороги, нечистая тебя забери! – замахнувшись на старуху кнутом, закричал Степан.
– Да, погодь ты, парень, зачем праздник с дурного дела начинать? Ты – дружка али басурманин?! – успокаивали его Мефодий, подбежавшие парни и мужики.
Переглянувшись, обе «посажённые матери», старинные подруги –   Пелагея Степановна Скалкина и Матрёна Васильевна Лебедева одновременно слезли на землю из своих повозок. Обе в руках, держали старинные иконы Богородицы Казанской и Спаса Вседержителя, неся их бережно, на красиво вышитых рушниках. Этими святынями они уже благословили молодых на счастливую и долгую семейную жизнь …
Пристально взглянув на воинственно настроенную Стяпанну, у которой сердце уже было готово выпрыгнуть из груди от столь неприятной неожиданности и законного возмущения, спокойная и уверенная в своих силах бабушка Матрёна молчаливым жестом решительно остановила её, дав понять, что разберётся с Рябой сама. 
Односельчане, уважавшие местную целительницу, травницу и повитуху, за многочисленные добрые дела, как один, все замерли.
– Ну и пошто ты тут стоишь, как истукан? – подходя с иконой в руках, громко и уверенно спросила Лебёдка упрямую старуху.
Об их старой и непримиримой вражде с чёрной ведьмой знали все в округе. Отступив на шаг, мужчины молча наблюдали за драматичным поединком Добра и Зла, неожиданно набиравшим обороты.
Передав Мефодию светлый образ Господа, нарядная и румяная Матрёна, плавно ступая по дороге, с достоинством «подплыла» к Акулине Рябой. Поправив на плечах цветастую белую шаль с красными шелковыми кистями, Лебёдка развернула её во всю ширину, как лебедь-птица раскрывает крепкие крылья, желая оградить птенцов от хищного коршуна. 
Выдержав паузу, она обратилась к сопернице низким грудным голосом, скороговоркой произнося какую-то небылицу:
– Кто ноня с утра по полю бегал, а не сер? Али ты кудель пряла да не ссучила? Пошто ходишь задом наперед?!
– Заяц серый тама бегал... – ответила старуха, вздрогнув от неожиданности, начав помимо своей воли прихлопывать себя руками по ногам … – В осиннике лыко дра-а-а-ать! – закричала вдруг она дурным голосом.
– Чаво делал? Лыко драл? Покуль драл, когти ломал? – продолжила спокойно спрашивать Матрена.
– Под берёзой траву смял, на косто`чках поплясал! – отстань, Мотря! Не дам проходу! Не твоя возьмёт! Моя крепче-е-ея! – трясясь всем телом и закатывая глаза до белков, снова оскалилась Акулина …
– А тама, тому зайцу – тёмна яма! А табе, Акулька, велел Хозяин наказать, не спеши в неурочный час гонор свой казать! Уйди с дороги, по-хорошему говорю! Я тебе не мешаю, так и ты мне поперёк не вставай! – спокойно и твёрдо сказала Матрёна.
– Табе, Мотря, завсягда почёт, а ко мне тольки по ночам, потаясь, идут! За мою помочь наперёд сулят много, а как от задницы отлягло, всё забывают, память у них, вишь, коротка! Пусть Евдокея мне вина сама поднесёт, а не то порешу их род, всех до последнего! Слово моё ты знашь! – не переставая трястись всем телом, прогудела Акулина.
– Не порешишь! Мой оберёг – не оглядываясь, Лебёдка молча махнула рукой в сторону святых икон, – тебе николи не одолеть! Не слушайте её! – обратившись к парням и мужикам, стоявшим рядом, как вкопанные, сказала Матрёна. – Степанушка, милок, принеси-ка мне бутыль красного вина и чарку!
– Ох, зря ты, Мотря! – бледнея, зло прошептала ведьма.
– Ну, так и зря?! – усмехнувшись, ответила Матрёна Васильевна, гордо вскинув головой.
Взяв бутыль с вином и чарку из рук дружки, Лебёдка налила полную, выплеснула налево, потом направо, вперёд и назад, через левое плечо…
– На-ко, раз выпросила, пригубь красненького да хмельного, Акулина Матвевна! Не гневись, сударыня, чёртова баба-барыня, не твой час, не твой день! Заплети косы, ноги да змеиный язык свой в плетень! Сам Сатана дрожит и тебя угомоняит, добрым людя`м пакостить Сам Господь – Бог мешаит! Коли с пути сойдёшь, аще долго поживёшь! А не сойдёшь, на тот свет уйдёшь! Слово моё не перебить! Как сказала, так тому и быть! – Матрёна «ласково» поднесла чарку своей давней вражине и кивком предложила выпить. – Ну, вот и гожа! Таперь, Акулинушка, сойди с этого места, да ступай восвояси, покуль ишо ноги идут!
– Што ж, Мотря, ноня твоя взяла! Но я не отступлюсь! А там поглядим ишо! – ответила Акулина, будто сквозь сон. Резко повернувшись, всплеснув руками, как верёвочными, словно кто невидимый развернул её, ведьма пошагала прочь, не сгибая ног, в сторону леса …
Лебёдка всё ещё стояла, не шевелясь, развернувшись спиной к ожидавшим её односельчанам. Без особого труда разобравшись с Рябой, она почувствовала рядом с собой незримое холодное присутствие бестелесного призрака.
Вдруг раскрывшийся серебряный луч высветил появившуюся бабушку её невестки Ганнушки… Понимая, что незваные гости из мира мёртвых, да ещё в столь важный день просто так не приходят, Матрёна уважительно приветствовала бестелесное создание …
– Давно тебя не было … Видать в вашем мире время вспять идёт, вон, как ты помолодела … Зачем пришла? Или помочь мне решила? Да только внучке твоей опять не время дар принимать. В тягости она, и по всему быть мне второй раз бабушкой. Золотой огонёк видала, как разгорается в её во чреве. девка родиться …
– Потому и пришла, что Ганне защита надобна. На перекрёстке старая берёза упасть должна …
– Так вот о чём говорила Акулька, её черная душа хочет крови невинной! Спаси Христос!
– Евангелиной  внучку назови… Как бабку мою, гречанку звали, от неё и деда моего цыгана Тагара , сила нашего рода идёт …
Заметив, что серебряный луч исчезает, растворяясь в воздухе, Матрёна Васильевна успела вымолвить на прощанье:
– Благодарю, жду в нужный час …
А сама спокойно повернулась к Мефодию, и, осенив себя крестом, приняла из его рук икону Спаса Вседержителя. Когда он, чуть замедлив шаг, шёл с ней рядом, она тихонько сказала:
– За поворотом помнишь старую берёзу? Как увидишь её, остановись и вели всем остановиться, и, чтобы никто тебя не вздумал бы обогнать. Так надо, Мефодий! Та берёза скоро упадёт на дорогу …   Всё понял?
– Понял, бабка Матрёна! Теперь моя очередь – путь брата к счастью расчистить…
Вернувшись в повозку, посажённый отец невесты скомандовал мужикам, ехавшим вместе с ним, смотреть в оба и, не доезжая до одинокой берёзы, остановить коней. Так и сделали. Чуть только первая повозка подъехала к повороту, чуть не доехав до берёзы, мужики соскочили на дорогу и замахали руками, дав знак всем гостям попридержать коней. В этот момент раздался треск и скрип в стволе, подломившись почти у корня, трухлявое вековое дерево рухнуло на землю, зашумев листвой и завершив свой век …
Освободив дорогу, свадебная процессия, как ни в чём не бывало, продолжила путь к церкви на венчание. А там, неожиданно и важно бодрой солдатской строевой песней встретили молодожёнов деревенские мальчишки, собравшись всем «войском» поздравить командира. Праздничным представлением ребята с деревянными ружьями, взятыми «на караул» повеселили народ, кричавший со всех сторон, что добрую смену Русской армии вырастил и воспитал отставной унтер-офицер Скалкин.
«Ах, вот оно что!» – наконец-то и батюшка, отец Григорий понял, в чём секрет этой деревни, а то священник ломал голову: школы нет, а детвора крепостных крестьян, большинство подростков-мальчишек, читать и писать умеют, тянутся в храм один за другим … Хорошо, когда с детства появляется мудрый наставник! С того самого дня настоятель Лутосненского прихода крепко зауважал Кондратия Егоровича Скалкина …
Под дружно грянувшее троекратное «Ура!» из многочисленных голосов и переливы зазвонивших колоколов счастливые супруги после венчания выходили из храма Святой Троицы Живоначальной. Заиграли гармошки, весело зазвенели бубенчики под дугой на нарядных повозках. Односельчане отправились в обратный путь вместе с батюшкой отцом Григорием и помещиками Плещеевыми. Без их участия и пир был бы не пир. А позже, пока все приглашённые рассаживались за хлебосольными столами, Кондрат и Евдокия Скалкины усадили в числе самых близких родственников и почётных гостей утомившуюся бабушку Лебёдку на почётное место, рядом с её верным спутником жизни Лукой Силычем.
В первый день молодые сидели врозь за столом, как было принято в народе. А на второй день, едва гости снова уселись, начался весёлый обряд выкупа женихом места рядом с невестой, Кондрата и дружку Степана подружка невесты Ганна Тимофеевна стала осыпать зерном и после каждого запева на жалейке играть:
«Катился бел виноград да по загорью, заречью,
Красно Солнышко да по сельцу Залесью,
Дружка Стёпушка с князем Кондратом
Нынче катятся, катятся да по застолью».

Тут песню подхватили и продолжили подружки Матрёна Васильевна и Пелагея Степановна, пока Ганна осыпала зерном и хмелем весёлого Кондрата Егоровича и его венчаную супругу Дуняшу:
        Сзади за ними, нашими молодыми, –   посыльная сестра Ганночка
        Сыплет житом и хмелем;
        Житом посыплет, чтоб жить хорошо,
        Хмелем посыплет, чтоб жить хорошо!
       
        В хор вступили мужские голоса. Брат жениха Мифодий Егорович и единственный сын его Степан:
        Ягода с ягодой сокатилась,
        Ягода с ягодой целовалась,
        Ягода с ягодой обнималась,
        Ягода с ягодой миловалась.
        Упал соловей на своё гнездечко,
        Сел князь Кондрат на своё местечко!
        Рядом с суженой, суженой,
        Евдокиюшкой свет Парамоновной!

      … Как и заведено было у русского народа, свадьбу в Залесье играли  три  дня подряд!
***
Октябрьское солнце щедро дарило прощальное тепло, не забывая раскрашивать в багрянец и золото уже пожухшие листья и травы. Вдруг к вечеру грянул сильный ливень, зарядивший на всю ночь, а потом ещё несколько дней и ночей подряд … Задёргивая вышитые занавески на окнах, Евдокия выглянула во двор. Повсюду пузырились огромные лужи.
– Погляди-ка, Кондратушка … Кто бы мог подумать, что опосля нашей свадьбы налетит такое ненастье …– она не успела договорить, как раздались раскаты грома, и на небе вспыхнула молния … – Батюшки-святы! – крестясь от испуга, воскликнула женщина.
– Отойди, жена, от окна, от греха подальше, – тоже перекрестившись, сказал опасливо Кондратий.
Непогода разбушевалась не на шутку, а когда буря стихла, и из-за туч выглянуло солнышко, жители сельца Залесье подивились, как потемнел лес, потеряв чуть ли не всю листву, которая теперь разноцветным влажным ковром устилала землю. От ещё тёплых полей и лугов медленно поднимался к небу прозрачно-белый пар. То была верная примета на праздник Покрова Пресвятой Богородицы! Знать грядущая зима будет не такой лютой на морозы. Вышла в свой дворик и бабушка Лебёдка, держа в руках чашку с кормом для птиц, которые в известный час всегда слетались на её зов:
– Птички, птички, невелички! Прилетайте за едой, но не за душой … – рассыпав угощение для пернатых, Матрёна, приложила руку к глазам, внимательно глядя на солнечный круг и вдруг глубоко и радостно вздохнула, словно увидала там добрый знак …
Наблюдавший за бабушкой Тимоха полюбовался в очередной раз её моложавой и дородной красоте, распущенным по плечам длинным и густым волосам, доходившим едва ли не до колен. Он с детства верил, что бабушкина природная волшебная сила кроется в её волосах, за которыми Лебёдка всегда заботливо ухаживала, подолгу расчёсывая пряди. Для ухода за этакой невиданной красой Матрёна со знанием дела собирала и заготавливала впрок нужные травы, хранившие свою пользу после сушки вплоть до нового лета …
Много набедокурила в этот раз стихия… Не сразу хватились деревенские, что от стоявшего на отшибе старого дома колдуньи остались лишь головёшки. Видать, по нему ударила одна из молний! Однако на пепелище тела Акулины не обнаружили. Оттого всем миром решили, что, испугавшись обережного заговора Матрёны Лебёдки и икон Спаса Вседержителя да Казанской Божией Матери, колдунья загодя покинула их село. След её простыл, как будто такого человека в Лутосненском стане никогда и не бывало … 
–  Слава Богу! – узнав эту новость, благостно перекрестился местный батюшка отец Григорий.
Молодой иерей в глубине души сам ещё не пришёл к осознанию, как бы он сумел уберечь прихожан от суеверий и страхов, которые, поселившись когда-то в сознании народа, тянутся из глубины веков. «Всевышний помог, Сам всё управил и беду отвёл. Всё по-божему!» – решил священник. – Искренняя молитва и православная вера – каждому невидимая, но действенная защита в трудный час» …


(Продолжение романа на Литрес в формате электронных книг и аудиокниг)