Портал

В старых запасниках Мухинского училища время всегда текло иначе, но Николай Иванов привык списывать это на сквозняки и гулкий эхо-эффект сводчатых потолков. Запах старого лака, пыльного бархата и потрескавшейся масляной краски за годы работы стал для него родным. Он знал здесь каждый стеллаж, каждую забытую скульптуру в углу и каждый скрип паркета.
Всё изменилось в конце ноября, когда при инвентаризации дальнего зала за массивным дубовым буфетом XIX века обнаружилась ниша, которой не было ни на одном плане здания.
Внутри неё не стояли ни вазы, ни учебные гипсовые слепки. Там висело зеркало — вернее, то, что Николай поначалу принял за зеркало. Огромная бронзовая рама, покрытая позеленевшей патиной и причудливой резьбой, обрамляла абсолютно гладкую поверхность цвета жидкого олова. Когда Иванов поднёс к ней луч фонарика, свет не отразился. Он просто утонул в мутной глубине, словно камень, брошенный в ночной пруд.
Николай протянул руку в белой хлопчатобумажной перчатке, чтобы проверить, не покрыто ли стекло плотным слоем копоти. Пальцы не встретили преграды. Ткань бесшумно скользнула сквозь серую пелену, и запястье обожгло непривычным, сухим холодом. А из глубины рамы, перекрывая гул петербургского ветра за окном, донёсся чёткий, размеренный цокот копыт по булыжной мостовой и резкий звон трамвайного колокольчика — такого, какие не ходили по Соляному переулку уже больше ста лет.

Коля отпрянул назад, едва не опрокинув стремянку. Сердце колотилось где-то в горле, а кончики пальцев на правой руке всё ещё покалывало странным сухим морозом.
— Что за чёрт… — выдохнул он в пустоту подвала, глядя на белую перчатку. Ни копоти, ни пыли. Абсолютно чистая ткань.
В этот момент наверху скрипнула тяжёлая дверь, и по каменным ступеням застучали каблуки. В проёме появилась Дина, старший хранитель.
— Коля! Ты там уснул, что ли? Иди наверх, чай стынет, — крикнула она, щурясь в полумрак.
Иванов молча кивнул, поспешно прикрыл нишу старым холстом и побрёл к лестнице. Выбравшись на дневной свет в каморку хранителей, он зажмурился и прислонился к косяку. Вид у него, видимо, был такой, будто он только что встретил призрак самого барона Штиглица.
— Что с тобой, Коля? Лица на тебе нет, — прищурилась Дина, разливая заварку по чашкам.
— Всё нормально, Диночка. Просто… душно там внизу. И пыли наглотался, — выдавил он, с трудом разжимая пальцы.
За столом уже сидели Галина Алексеевна и Аня Булах. Нарезали лимон, достали сушки, и разговор мгновенно вернулся в привычное, до боли земное русло. Дверь в подвал осталась за спиной, но Коля чувствовал, как оттуда тянет сквозняком.
Дина с гордостью листала фотографии в телефоне и рассказывала про свою красавицу дочку — какие у той успехи и кто за ней ухаживает. Галина Алексеевна понимающе кивала, подливая всем кипятку. Аня же, вздыхая и помешивая сахар в чашке, в который раз сетовала на своего бывшего — сбежавшего от неё полковника КГБ, редкого, по её словам, извращенца, от которого одни проблемы и никакой совести.
Коля сидел, механически грыз сушку, слушал этот привычный музейный трёп и тихо офигевал. На фоне историй про полковника и дочкиных кавалеров бронзовая рама в подвале с цокотом копыт казалась полным бредом.
«Всё, — мрачно подумал Коля, глядя в свою кружку. — Пора завязывать пить. Совсем крыша поехала».

Утро выдалось серым, и в пустом музее стояла звонкая тишина. Коля пришёл за час до открытия, когда ни Дины, ни Галины Алексеевны, ни Ани ещё не было. Трезвый как стёклышко, он решил раз и навсегда доказать себе, что вчерашнее наваждение ему просто привиделось.
Спустившись в подвал, он откинул холст с бронзовой рамы. Оловянная гладь слабо колыхнулась. Коля наклонился ближе, щурясь в мутную глубину, и вдруг потерял равновесие — пол под ногами словно ушёл вниз, а холодная пелена мгновенно сомкнулась за спиной.
Он грохнулся на что-то мягкое и пыльное, больно ударившись локтем. В нос ударил резкий, едкий запах сырости и минералов. Оглядевшись, Коля понял, что лежит на груде грубых рогожных мешков, доверху набитых крупной солью. Никаких стеллажей с экспонатами, никакого электрического света — только тусклый луч дня, пробивающийся сквозь узкую щель под сводчатым кирпичным потолком. Бронзовая рама позади него висела на голой, влажной стене, но её поверхность теперь была глухой и тёмной, как обычный кусок старого металла.
Коля вскочил, отряхиваясь, и бросился искать выход. Массивная окованная железом дверь оказалась заперта снаружи наглухо. Зато в дальнем углу, за штабелями соляных кулей, обнаружился узкий, низкий лаз, уходящий куда-то в сторону.
Выбора не было. Пригнувшись чуть ли не вдвое, Коля полез в темноту. Под ногами хлюпала грязь, а впереди то и дело слышался возмущённый писк и шорох — жирные подвальные крысы врассыпную бросались от незваного гостя. Лаз становился всё ниже, но воздух в нём свежел, и вскоре до слуха донёсся мерный плеск воды.
Впереди забрезжил свет. Раздвинув сгнившие, трухлявые доски, Коля вывалился прямо в густые заросли ивняка и крапивы. Обернувшись, он увидел, что выход из подвала снаружи был мастерски завален старым хламом и досками, а сверху нависали ветви кустарника — со стороны ни за что не догадаешься, что здесь есть ход.
Коля осторожно раздвинул ветки и замер. Прямо перед ним плескалась широкая, мутная вода Фонтанки, затянутая лёгким утренним туманом. На противоположном берегу не было ни привычных машин, ни современных вывесок — только низкие деревянные барки у причала, каменные особняки с дымящими трубами и редкие прохожие в длинных кафтанах и картузах. Над Соляным городком в серое небо поднимался чёрный дым из кузнечных горнов.

Шок накрыл с головой. С ума сойти — никакое это не наваждение и не похмельный бред. Вот она, суровая, пахнущая тиной, конским навозом и угольным дымом реальность.
«Интересно, какой сейчас год?» — лихорадочно соображал Коля, вжимаясь в мокрые кусты у самой воды. На том берегу Фонтанки возвышались мрачные склады Соляного городка, но самого здания Мухинского училища с его роскошным куполом ещё и в помине не было. Значит, на дворе середина девятнадцатого века, а то и раньше.
Искусствовед в Коле мгновенно уступил место инстинкту самосохранения. Он глянул на себя и похолодел: тёмные джинсы, флисовая кофта на молнии, кроссовки с белой подошвой и дутая жилетка. В этом времени такой прикид — полный зашквар. Засмеют — это в лучшем случае, а в худшем — примут за беглого каторжника, сумасшедшего или вообще чёрта.
Осторожно, стараясь не хрустеть ветками, Коля двинулся вдоль берега к ближайшему мосту, прикидывая, где бы раздобыть хоть какой-нибудь тулуп или старый армяк. Но далеко уйти не удалось. Из-за угла каменного амбара прямо на него вышли двое: усатый городовой в грубой шинели с медными пуговицами и какой-то щеголеватый тип в цилиндре и крылатке.
Увидев Колю, они оба замерли. Городовой выпучил глаза на ярко-белую подошву кроссовок и застежку-молнию, а тип в цилиндре мгновенно нахмурился и прищурился так цепко, словно перед ним стоял государственный преступник.
— Стой! Кто таков?! Что за маскарад?! — рявкнул городовой, хватаясь за свисток. — Держи его, господин пристав, никак лазутчик али из умалишённых!
Коля не стал проверять, насколько гуманна полиция Российской империи. Развернувшись на пятках, он рванул обратно в кусты так, как не бегал со школьных нормативов. За спиной заливисто засвистел свисток, загрохотали тяжёлые сапоги, раздались крики: «Лови шпиона! Держи чужеземца!».
Первое впечатление от прошлого оказалось, мягко говоря, неромантичным. Никаких тебе балов и хруста французской булки — сплошная грязь, вонь и мгновенная перспектива загреметь на каторгу за неправильные штаны. Не так всё просто в этом прошлом.
Продираясь сквозь колючий ивняк, обдирая руки и лицо, Коля чудом добежал до заветного завала из трухлявых досок. За спиной уже трещали ветки — преследователи наседали. Собрав последние силы, он нырнул в узкий крысиный лаз, с грохотом прикрыв за собой доски.
В темноте подвала он полз на четвереньках, задыхаясь от пыли и страха. Вывалившись к мешкам с солью, Коля вскочил и бросился к бронзовой раме. К его невыразимому счастью, оловянная поверхность снова слабо светилась и колыхалась, словно вода. Не раздумывая ни секунды, искусствовед шагнул прямо в мутную пелену.
Холод обжёг кожу, и через миг Коля с глухим стуком вывалился на паркет родного запасника Мухи. В углу тихо гудел обогреватель, пахло старым лаком, а сверху доносился приглушённый смех Дины и Ани Булах, которые, видимо, уже пришли на работу и ставили чайник.
Коля сидел на полу, тяжело дыша, смотрел на порванную о сучья флиску и перепачканные в петербургской грязи XIX века кроссовки. И понимал, что спокойно пить чай с сушками он больше никогда не сможет.

На следующий день Коля подошёл к делу со всей основательностью музейного работника. Никакой самодеятельности: через знакомых студентов-актёров из театрального на Моховой он раздобыл добротный костюм разночинца середины XIX века — суконный сюртук, жилет, грубую рубаху, сапоги и поношенный картуз. Ни одного синтетического шва.
В холщовую сумку легли фляга с водой, краюха чёрного хлеба и кусок сала. Но главным предметом гордости стала подорожная грамота и вид на жительство образца 1850-х годов. Коля сам составил текст по музейным образцам, состарил бумагу крепким чаем и старательно вывел ореховыми чернилами своё имя: «Николай Иванов, мещанин». Ни телефона, ни часов, ни единого упоминания о XXI веке — всё чисто.
В музей он снова пришёл пораньше, но немного задержался из-за транспорта и спустился в подвал минут на двадцать позже, чем вчера. Бронзовая рама привычно переливалась жидким оловом. Глубоко вздохнув и поправив картуз, Коля уверенно шагнул вперёд.
Выход снова пришёлся на кучу соляных мешков, но в подвале что-то неуловимо изменилось. Воздух пах иначе — свежей известкой и смолой, а сквозь щель под потолком пробивалось яркое солнце. По знакомому крысиному лазу, стараясь не испачкать одолженный сюртук, Коля выбрался к реке, раздвинул доски в ивняке и замер.
Сердце пропустило удар.
На противоположном берегу Фонтанки вообще не было каменных домов. Вместо привычных особняков и амбаров там тянулись деревянные постройки Партикулярной верфи, над которыми возвышались высокие корабельные мачты, а вдалеке, за деревьями, блестел золотой шпиль ещё совсем новенького Летнего дворца. По набережной, утопающей в грязи, катила тяжелая золочёная карета с запятками, а следом шагал отряд гренадеров в высоких остроконечных шапках-гренадерках и зелёных кафтанах с красными отворотами.
Коля медленно перевёл взгляд на свой сюртук, пощупал картуз и сунул руку в карман, где лежал безупречно подделанный паспорт середины девятнадцатого столетия.
Поздний вход в портал сдвинул время ещё на сто лет назад. Вместо эпохи Александра II он угодил прямиком в восемнадцатый век — во времена Елизаветы или Екатерины, где его скромный сюртук разночинца и липовая грамота с нелепым шрифтом выглядели не менее дико, чем вчерашние кроссовки с флиской

Коля сглотнул ком в горле. Возвращаться ни с чем, когда перед глазами разворачивается живой XVIII век, искусствовед просто не мог. Он поглубже натянул картуз, сунул руки в карманы, чтобы скрыть слишком аккуратные манжеты, и, стараясь держаться в тени деревьев и заборов, двинулся вдоль набережной в ту сторону, где по его расчётам должна была находиться Дворцовая площадь.
Первым делом требовалось сменить «масть». Проходя мимо глухого забора чьей-то усадьбы, Коля заметил верёвку, на которой сушилось простое бельё. Оглядевшись по сторонам, он быстро сдёрнул грубую холщовую рубаху с косым воротом и старый поношенный зипун. Сюртук с жилетом пришлось спрятать в пустой бочке за углом — так он стал больше похож на обычного посадского мужика или беглого мастерового, на которых в строящейся столице никто особо не смотрел.
Выйдя к широкой глади Невы, Коля пошёл быстрее. С каждым шагом сердце билось всё чаще: он ждал увидеть знакомые с детства бирюзовые фасады и белые колонны Растрелли.
Но, завернув за угол Адмиралтейского луга, Коля вкопался в землю.
На месте величественного Зимнего дворца громоздились гигантские деревянные строительные леса. Внизу суетились сотни мужиков с тачками, визжали пилы, стучали топоры, а из-за частокола досок выглядывали лишь два этажа недостроенного кирпичного здания без всякой лепнины и позолоты. Рядом на сваях возвышался временный деревянный дворец — огромный, но совсем не похожий на парадную императорскую резиденцию.
Коля обмер. Стройка шла полным ходом. Пятый Зимний дворец, тот самый, который мы знаем сегодня, Растрелли строил с 1754 по 1762 год. Значит, на дворе самый разгар правления Елизаветы Петровны — примерно 1756 или 1757 год.
Но не успел Коля переварить это открытие, как со стороны деревянного дворца раздался резкий крик, дробь барабанов, и на площадь выскочили всадники в синих мундирах с серебряным шитьём. Народ вокруг мгновенно повалился на колени прямо в дорожную пыль.
— Дорогу! Государственный преступник! В Тайную канцелярию везут! — заорал урядник, размахивая плетью.
А в открытой повозке, окружённой конвоем, сидел закованный в кандалы человек. Его лицо было в синяках, но Коля, который знал портреты всех деятелей русского искусства наизусть, узнал его с первого взгляда. Это был сам великий архитектор — или кто-то из его ближайших помощников, кого по доносу тащили в застенки. И в этот самый момент конвойный, ехавший с краю, резко натянул поводья, уставившись прямо на Колю, который единственный на всей площади продолжал стоять столбом, как истукан.

Коля не стал раздумывать. Как только конвойный привстал в стременах и раскрыл рот для окрика, искусствовед развернулся и бросился наутёк.
Сзади мгновенно свистнула плеть, рявкнули: «Держи! Непокорный!», и загрохотали копыта по бревенчатой мостовой. Но толпа на площади, всё ещё стоявшая на коленях, сыграла Коле на руку — всадники не могли сразу пустить коней в галоп, боясь подавить народ.
Этого форы хватило. Коля нырнул в узкий проулок между штабелями строительного леса, перемахнул через какой-то плетень и, не разбирая дороги, припустил обратно к Фонтанке. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет через горло, лёгкие горели огнём, а украденный зипун путался в ногах. По пути он на секунду притормозил у той самой бочки, выхватил свой сюртук и картуз, и снова рванул к воде.
Через пять минут бешеной скачки по кустам и огородам он кубарем ввалился в заветный завал из гнилых досок, на четвереньках пролетел крысиный лаз, разгоняя пищащую живность, и рухнул прямо на мешки с солью.
Одышка была такой, что в глазах темнело. Несколько минут он просто лежал на жёсткой рогоже, глядя в кирпичный свод и слушая, как гулко стучит кровь в висках. В кармане лежал бесполезный паспорт середины XIX века, в руках был скомкан театральный сюртук, а на плечах болтался ворованный зипун елизаветинских времён.
«Так, — хрипло выдохнул Коля в темноту подвала. — Хватит с меня подвигов. Надо вычислять расписание этого чёртова зеркала, иначе я так в Петропавловке закончу».
Он с трудом поднялся, отряхнул соль с колен и побрёл к бронзовой раме. Оловянная гладь слабо светилась, приглашая обратно в XXI век — туда, где самым страшным зверем был бывший полковник КГБ, о котором за чаем рассказывала Аня Булах.

Следующий день прошёл в лихорадочной, почти шпионской работе. Коля сидел в читальном зале музейной библиотеки и, сверяясь с дореволюционными каталогами Императорского Эрмитажа и актами проверок 1920-х годов, составлял список. В него вошли только те шедевры — небольшие полотна малых голландцев, миниатюры и редчайшие эскизы, — которые в 1917 году сгинули без следа в вихре революции и грабежей.
«Это не кража, — убеждал себя искусствовед, выписывая размеры рам и точные залы. — Это спасение культурного наследия. Всё равно бы сгорели в буржуйках или ушли за границу за бесценок».
Вечером он с точностью до минуты сопоставил время своих прошлых погружений в портал. Выходило, что каждые десять минут задержки утром отбрасывали его примерно на пятьдесят лет назад. Значит, чтобы попасть ровно в середину XIX века, куда у него уже были и костюм разночинца, и безупречно подделанный паспорт, нужно было шагнуть в зеркало ровно в 8:15 утра.
Наступил день икс. Ровно в восемь пятнадцать Коля в суконном сюртуке, при картузе и с вместительным, но неприметным холщовым саквояжем за плечами переступил порог оловянной глади.
Расчёт оказался хирургически точным. Выбравшись из соляного подвала и проползя мимо привычных крыс, он вышел к Фонтанке, над которой стоял сырой осенний туман 1850-х годов. На этот раз никакой паники: Коля уверенно поправил картуз, проверил в кармане хрустящий паспорт мещанина Иванова и спокойным, деловым шагом двинулся в сторону Дворцовой площади.
У величественного Зимнего дворца в этот утренний час было немноголюдно. К одному из боковых подъездов как раз подъезжали ломовые телеги — в Эрмитаж завозили ящики с новыми поступлениями, а изнутри выходили сменявшиеся истопники и дворцовые служители в ливреях. Коля смешался с толпой рабочих у ворот, уверенно кивнул старшему унтер-офицеру у входа, сойдя за мелкого чиновника или переписчика из придворной конторы, и беспрепятственно скользнул внутрь дворца.
Запах воска, старого паркета и масляной краски мгновенно придал ему уверенности — здесь, среди залов и галерей, Коля был в своей стихии. Он быстро сориентировался по планировке и направился в тихие боковые залы второго этажа, где висели камерные работы голландской школы.
В зале не было ни души. Лишь в дальнем конце галереи мерно постукивала алебардой дворцовая стража, уходя на обход следующего крыла. Коля достал из саквояжа заранее заготовленный острый нож для аккуратного извлечения подрамников и подошёл к первому полотну из своего списка — небольшому, но бесценному пейзажу кисти Яна ван Гойена, который в XXI веке числился навсегда утраченным.
Руки слегка дрожали. Стоило Коле протянуть пальцы к золочёной раме, как за спиной раздался тихий, вежливый кашель, а следом — спокойный голос с лёгким немецким акцентом:
— Позвольте поинтересоваться, милостивый государь, по чьему распоряжению вы изволите тревожить собрание Его Императорского Величества в столь ранний час?

Коля и бровью не повёл. Всякий, кто знал Николая Иванова в Мухе, не даст соврать: при всей своей интеллигентной профессии был он мужик сильный, статный, розовощёкий, а уж за словом в карман никогда не лез.
— Помилуйте, любезнейший! — с ходу начал он с самым независимым и даже слегка оскорблённым видом, небрежно взмахнув рукой. — Распоряжение самого господина директора Императорского Эрмитажа! Велено немедленно снять и доставить в реставрационную мастерскую — лак помутнел, холст провис, стыдно перед высокими гостями показывать! А вы, собственно, по какому ведомству будете?
Однако пожилой служащий с бакенбардами оказался тёртым калачом. Он смерил взглядом слишком простой сюртук незнакомца, прищурился на грубый саквояж и подозрительно нахмурился:
— Что-то я вас в штате дворцовых реставраторов не припомню, милостивый государь. И предписания письменного у вас не вижу. А ну-ка, пройдёмте в дежурную комнату к смотрителю…
Служащий протянул руку, чтобы ухватить Колю за обшлаг, и на этом его проверка закончилась. Коля не стал дожидаться, пока позовут стражу. Развернувшись корпусом, он коротко и точно вложился в правый прямой прямо в челюсть бдительного чиновника. Тот даже ойкнуть не успел — глухо охнул и мягко осел на навощённый паркет.
Времени оставалось в обрез — со стороны галереи уже доносились мерные шаги сменяющегося караула. Коля мгновенно оценил обстановку: унести целый список уже не выйдет, придётся брать самое ценное. Он быстрым, отточенным движением вынул из рамы небольшого голландца на деревянной доске — редчайший этюд, который в XXI веке считался безвозвратно сгоревшим в семнадцатом году.
Оглядевшись, Коля заметил в углу зала подсобную каморку для дворцовой прислуги. Там на вешалке висел грубый полотняный фартук и старый картуз плотника, а у стены стояли две деревянные доски от старого верстака. Решение пришло само собой. Коля скинул сюртук, напялил рабочий фартук, скрепил доски бечёвкой так, что картина оказалась надёжно зажата посередине, словно обычная заготовка для столешницы, взвалил эту конструкцию на плечо и деловитой походкой вышел из зала.
Навстречу по коридору прошагал унтер-офицер с двумя гренадерами, но на хмурого мастерового со старыми досками на плече никто даже не глянул. Через пять минут Коля уже шагал через Дворцовую площадь в сторону Фонтанки, насвистывая под нос и придерживая на плече «столешницу» ценой в несколько миллионов долларов.

Выйдя с Дворцовой площади к Неве, Коля сбавил шаг. Адреналин понемногу отпускал, и теперь, с тяжелой самодельной «столешницей» на плече, он впервые позволил себе не бежать сломя голову, а по-настоящему оглядеться вокруг.
Утро в Петербурге середины девятнадцатого века оказалось на удивление ясным и свежим. Над свинцовой рябью Невы открывался потрясающий, ничем не замутнённый вид на Петропавловскую крепость. Её золотой шпиль горел на низком солнце как раскалённая игла, а вдоль гранитных бастионов неспешно скользили плоскодонные ялики и гружёные барки. Никаких рекламных щитов, проводов или современных мостов — только строгий, суровый простор воды, камня и неба, пахнущего дымком дровяных печей и речной тиной.
Вокруг кипела неторопливая, густая жизнь. Мимо цокали подковами извозчичьи пролётки, стучали по булыжнику колёса телег с бочками. Спешили по своим делам мелкие чиновники в потрёпанных шинелях, степенно вышагивали купцы в длиннополых кафтанах, суетились бабы с корзинами, покрытые цветастыми платками, а у набережной громко торговались разносчики горячего сбитня.
Коля шёл и жадно впитывал глазами каждую деталь — вывески с ятями, лица прохожих, складки одежды. В какой-то момент ему до боли в груди захотелось остановить это мгновение. Он даже машинально хлопнул себя по карману, забыв, что ни телефона, ни фотоаппарата с собой нет. Пожалел страшно: такие кадры ни в одном архиве не найдёшь. На секунду в голове даже мелькнула шальная, пьянящая мысль — а не остаться ли здесь навсегда? Ведь здесь всё настоящее, живое, и он со своими знаниями мог бы устроиться не хуже любого академика.
Но стоило ему чуть замедлить шаг и засмотреться на проезжающий мимо экипаж, как он начал ловить на себе настороженные, косые взгляды. Мастеровой со строительными досками на плече, который вдруг застывает посреди набережной и разглядывает город с восторгом столичного барина, выглядел как минимум странно. Один усатый дворник даже перестал мести тротуар и подозрительно прищурился ему вслед.
Опасная расслабленность мгновенно улетучилась. Коля надвинул картуз на самые глаза, свернул к Фонтанке и ускорил шаг. Добравшись до заросшего берега у Соляного городка, он огляделся — вокруг ни души. Отодвинув трухлявые доски, Коля пропихнул вперёд свою бесценную «столешницу» и сам нырнул в спасительную темноту крысиного лаза, оставляя позади шумный, манящий, но слишком опасный девятнадцатый век.
Через несколько минут, отряхиваясь от пыли и соли, он перешагнул оловянную гладь зеркала и благополучно оказался в тихом, родном подвале Мухинского училища.

Вернувшись в знакомую реальность и заперев дверь запасника на засов, Коля наконец развязал бечёвку и вытащил картину из-под грубых досок. Маленький шедевр малого голландца светился тёплым, живым маслом. Но эйфория испарилась почти мгновенно, уступив место тяжёлому, холодному смятению.
Что теперь со всем этим делать?
Как опытный искусствовед, Коля прекрасно понимал всю безнадёжность своего положения. Продать такую вещь в XXI веке было практически невозможно. Любой официальный аукцион сразу проверит провенанс — историю владения, а по всем каталогам этот этюд числился сгоревшим в Зимнем дворце ещё в 1917 году. Пойти к независимым реставраторам или в лабораторию делать экспертизу — значит тут же засветиться: специалисты мгновенно определят подлинник XVII века с идеальной сохранностью без единой современной реставрационной правки, и через час на пороге будут стоять либо сотрудники ФСБ, либо люди из отдела по борьбе с хищениями культурных ценностей. А сунуться на чёрный рынок к перекупщикам — прямой путь нарваться на бандитов, которые либо кинут на деньги, либо просто закопают в лесу за такие миллионы.
Коля тяжело опустился на стул, вытер лоб и машинально полез в карман старого зипуна, который всё ещё лежал на столе рядом с театральным сюртуком. Он хотел достать свою единственную безопасную трофейную мелочь — позеленевший елизаветинский пятак, который он случайно подобрал из дорожной грязи у Фонтанки во время своего бегства из 1750-х годов.
Пальцы нащупали только пустую ткань.
Коля нахмурился, вывернул карман — пусто. Он вскочил, перетряхнул зипун, заглянул под стол, обшарил с фонариком каждый сантиметр паркета вокруг стула. Монеты не было. Вот только что, минуту назад, она тяжестью оттягивала карман, он сам чувствовал её пальцами, когда переступал раму зеркала — и вот её нет. Испарилась, словно её никогда и не существовало.
Коля медленно перевёл взгляд на голландскую картину, прислонённую к стеллажу. В груди неприятно похолодело. Если время само выталкивает чужие предметы или стирает то, что не должно было попасть в будущее… или если монету кто-то успел подрезать, пока он пил чай наверху…

Картину малого голландца Коля надёжно упрятал в самом дальнем углу запасника Мухи — за громоздким, пыльным макетом какой-то дореволюционной оранжереи, куда даже Дина не заглядывала годами. Пока с ней всё было тихо, но пропажа пятака не давала покоя, и искусствовед решил сменить тактику. Раз шедевры с известной историей сбыть невозможно, нужно брать то, что в XIX веке считается обычным товаром, а в XXI — ценным антиквариатом без лишнего криминального шлейфа.
И тут Колю осенило. Вспомнились лекции по истории материалов: в середине девятнадцатого века алюминий ещё не научились добывать промышленным способом и ценили его дороже золота — из него делали императорские сервизы и украшения.
На следующий день Коля заглянул в обычный хозяйственный магазин у метро и на сдачу купил целый мешок простеньких, лёгких алюминиевых ложек. А для подстраховки раздобыл у тех же знакомых театральных реквизиторов тяжеленный, с длинным стволом и медной отделкой, муляж капсюльного пистолета середины XIX века — в точности такого, из каких стрелялись на дуэлях и какие таскали за поясом офицеры. Внешне не отличить от боевого, а страху на местных он должен был нагнать куда больше, чем непонятная современная железяка.
Выждав утреннее окно, он снова перешагнул оловянную гладь и выбрался через крысиный лаз в сырой петербургский туман 1850-х годов. На этот раз Коля шёл уверенно. Покрутившись у Апраксина двора, он быстро вышел на нужных людей — пару ушлых, прижимистых скупщиков драгметаллов в тёмной лавке на задворках.
Когда Коля высыпал на прилавок горсть невесомых, матово поблескивающих ложек, у барыг натурально отвисли челюсти. Они тёрли металл на пробном камне, капали кислотой, взвешивали на аптекарских весах и переглядывались с жадным блеском в глазах. По их виду сразу стало ясно: ребята прикидывают, как бы прирезать этого странного залётного купца прямо в подсобке и забрать весь мешок даром.
Но Коля всё просчитал заранее. Он лениво откинул полу сюртука, положив ладонь на массивную деревянную рукоять дуэльного пистолета за поясом, и посмотрел на скупщиков тяжёлым, немигающим взглядом. Местный ствол барыги узнали мгновенно, а вид у статного, розовощёкого «купца» был такой, что связываться с ним они не рискнули. Покряхтев и поторговавшись для порядка, скупщики отсыпали ему увесистый кожаный кошель полновесных золотых империалов — и остались страшно довольны сделкой, уверенные, что облапошили простака, не знающего истинной цены «крылатому серебру».
С золотом в кармане дело пошло как по маслу. Прямо на Невском проспекте Коля зашёл в солидные часовые магазины и, не торгуясь, скупил десяток новеньких золотых и серебряных карманных часов — легендарных «Павел Буре» и тончайших «Бреге» с эмалевыми циферблатами. Никакого криминала, чистая покупка: в XXI веке такие экземпляры в идеальном состоянии уйдут коллекционерам без всяких вопросов о провенансе.
К обеду Коля уже спустился в родной запасник Мухинского училища. Он сидел за своим столом, раскладывал перед собой десять блестящих хронометров, слушал их дружное, мелодичное тиканье и впервые за последние дни по-настоящему улыбался. План сработал безупречно.

Коля не успел толком налюбоваться на переливы эмали и золотые крышки «Бреге», как воздух в тихом подвале запасника вдруг сгустился и пошёл лёгкой рябью. Запахло озоном, сухим папирусом и старым воском одновременно.
Откуда-то из тени между стеллажами бесшумно выступил незнакомец. Ни дверь не скрипнула, ни шагов не раздалось.
Коля замер с часами в руке, глядя на гостя во все глаза. Описать этого типа было решительно невозможно — на нём словно лежал отпечаток всех эпох сразу. Резкий, удлинённый профиль, тёмные миндалевидные глаза, подведённые то ли сурьмой, то ли тенями бессонных ночей, делали его вылитым жрецом с древнеегипетских фресок. Но держался он с вычурными, чуть жеманными манерами и закидонами европейского аристократа восемнадцатого века: поправлял невидимые кружевные манжеты, брезгливо морщил нос от подвальной пыли и опирался на трость, подозрительно напоминающую какой-то сложный прибор из будущего. А заговорил и вовсе с холодной, сухой риторикой технократа из далёкого грядущего.
— Весьма недурно, гражданин Иванов. Весьма, — произнёс человек всех эпох, слегка грассируя и изящно взмахнув узкой ладонью. — Нарушение континуума третьей степени тяжести. Незаконное перемещение материальных ценностей через хроно-аномалию. Да ещё и с применением грубой физической силы к представителю дворцовой администрации тысяча восемьсот пятьдесят четвёртого года.
Коля моргнул, пытаясь собраться с мыслями:
— Вы… кто вообще такой? И как сюда прошли? Тут охрана на входе!
— Охрана, — снисходительно усмехнулся незнакомец, и в его голосе проскользнули металлические нотки. — Инспектор Тайной службы временных парадоксов. Страж Времени, если угодно по-вашему, по-простому. Ваш елизаветинский пятак мы изъяли ещё позавчера в качестве первичной улики. А вот с Эрмитажем и господином Буре вы, милейший, откровенно перегнули палку.
Незнакомец сделал неуловимое движение кистью. Десять новеньких хронометров со стола и картина малого голландца, спрятанная за дальним макетом оранжереи, сами собой поднялись в воздух и плавно опустились в небольшой плоский саквояж, который висел у стража на поясе. Саквояж захлопнулся с тихим, неземным щелчком, и вся добыча Коли бесследно исчезла.
— Послушайте, я же не для себя, я же наследие спасал… — начал было Коля, но инспектор лениво поднял палец.
— Избавьте меня от этих сентиментальных речей, Николай. У нас в архивах таких «спасателей» целый сектор. На первый раз я делаю вам строгое предупреждение и закрываю этот сквозняк. — Он кивнул в сторону ниши с бронзовой рамой. — Но если ещё раз сунете нос за грань или попытаетесь расковырять стену… Ссылка по ведомству временных преступлений у нас суровая. Выбирайте сами: таскать известняковые блоки на строительстве пирамид при Хеопсе, долбить мерзлоту на Беломорканале или грести на римских галерах. Хотя, признаться, за рецидив мы обычно отправляем на греческие триеры — там, знаете ли, вентиляция в трюме куда хуже, а надсмотрщики нервные.
Инспектор изящно приподнял несуществующую треуголку, развернулся на каблуках и растворился в воздухе так же внезапно, как и появился.
Коля остался стоять посреди запасника один. В подвале снова пахло только старым лаком и пылью. Он медленно подошёл к нише за дубовым буфетом, откинул холст — бронзовая рама висела на стене, но вместо жидкого олова внутри было самое обычное, мутное от времени стекло, в котором отражалось только его собственное растерянное лицо.