У горя нет сроков

Ей сорок пять. Красивая женщина, актриса, лицо с обложек, глаза, которые умеют держать любую боль, кроме этой.

Ей сказали. Пришли, стали в дверях, подбирали слова. Она выслушала, кивнула, предложила им чаю. Они пили чай и не знали, куда деть руки. А она знала: надо поставить ещё одну чашку. Потому что он вернётся. Потому что не может не вернуться.

С тех пор прошло полгода. Или год. Она перестала считать.

Каждое утро она входит в его комнату. Здесь всё как он оставил: на столе ноутбук, на стуле свитер, на подоконнике кружка. Она убирает каждый день — пыль, аккуратно, чтобы ничего не сдвинуть, чтобы каждая вещь осталась там, где её оставила его рука. Заправляет кровать, которую никто, кроме неё, не тревожит. Меняет бельё, хотя знает...
 Просто в этом тоже жизнь — пока она стелет, комната ждёт вместе с ней.

Потом накрывает на стол. Две чашки. Её и его. Иногда наливает ему — и потом выливает остывший чай, и на следующее утро наливает снова.

Ей звонят из кино. Предлагают роль, большую, ту самую, о которой она мечтала годами. Она слушает и говорит: «Я не могу сейчас». Ей говорят: подожди, подумай, мы подождём. А она думает: это вы подождите. Я не могу. У меня сын должен вернуться, а я буду на площадке, и вдруг он позвонит, и вдруг он придёт, а меня нет.

Однажды утром она вышла на улицу — купить хлеба. Обычный двор, серый снег под ногами. И вдруг — в толпе у остановки — спина. Такая знакомая,  с той самой привычкой склонять голову набок.

Она не успела подумать. Тело само рванулось вперёд, сердце ударило в горло, в ушах зашумело. «Сынок!» — крикнула она, и голос сорвался, потому что она сама не верила, что это она кричит. Люди оборачивались, кто-то шарахался. Она бежала за ним, за этой спиной, уже не понимая, куда бежит, только бы догнать, только бы коснуться плеча, только бы убедиться.

Он ушёл за угол. Она выбежала следом — пусто. Никого. Только ветер погнал по асфальту обёртку от мороженого.

Она стояла посреди двора, тяжело дыша, и старуха на лавочке смотрела на неё с той жалостью, от которой хочется исчезнуть. Актриса. Её учили держать лицо. Вся страна двадцать лет смотрела, как она держит лицо. А тут — никакого лица не было, только бесконечное «не догнала».

Дома она села у окна и достала телефон. Тот же номер. Тот же гудок, тот же бесконечный вызов, который кончается ничем.

— Сынок, — тихо, в гудки. — Ты где?

Гудки.

— Я тебя видела. Ты шёл у остановки. Может, не ты. Но я всё равно.

Гудки.

Она положила трубку и снова набрала. И ещё раз. Тридцать один раз за это утро — как вчера, как год назад. В комнате пахло его одеколоном, который она иногда открывала, чтобы просто дышать. На столе ждали две чашки.

За окном был обычный день. Кто-то смеялся во дворе. Кто-то жил дальше. А она сидела с телефоном в руках и ждала.

Роль матери, которая ждёт, — единственная, которую она не может доиграть до конца.