Всегда

В ноябре Уэно темнеет рано и сразу, будто кто-то опускает занавес. Только что над прудом Синобадзу ещё держалась серая полоса неба, и вот уже остался один подсвеченный храм Бэндзайтэн, плывущий над водой.

Лотосы на пруду давно засохли и торчали из воды, как сломанные зонтики. Где-то в глубине парка ругались вороны.

Поздним вечером, когда парк почти опустел, они стояли у ограды, прижавшись друг к другу, и со стороны казалось, что это влюблённые.

— Ты же будешь любить меня? — спросила она тонким, почти детским голосом.

— Всегда, — отозвался он глухо, куда-то в её волосы.

— И никогда не бросишь?

— Нет, что ты?..

— Мы будем вместе всегда?

— Да, да.

Она знала этот текст наизусть. Он назывался «первая любовь», стоил на три тысячи иен дороже обычного и требовал особого голоса, который она доставала, как достают из шкафа школьную форму: аккуратно, без сентиментальности.

Вообще-то Мию звали Микой, ей было двадцать семь, и голос у неё был низкий, слегка прокуренный. Но клиенты платили не за её голос.

От мужчины пахло виски и мятной жвачкой, которой он пытался этот виски перебить. Мика привыкла к такому запаху: так пахнет решимость, взятая взаймы в баре на углу.

— От тебя пахнет алкоголем, — сказала она, и это была уже не реплика, а просто правда.

— А от тебя сигаретами, — ответил он, и в голосе мелькнуло что-то настоящее, почти обида.

— Прости.

— Ничего.

Они помолчали. Мимо протопал студент с гитарным чехлом, не взглянув на них, и это было приятно: в Уэно умели не смотреть. Парк, музеи, зоопарк днём, а ночью синие палатки бездомных у подножия холма и тихая торговля, о которой знали все и которую не замечал никто.

— Куда дальше? — спросила она.

— Пойдём туда, где нас будет только двое. В лав-отель.

«Только двое». Мика едва не усмехнулась, но голос сохранила. Эту фразу они все говорили одинаково, как будто вычитали её в одной и той же книге.

— Это очень скоро, — протянула она с положенной робостью. Потом заметила, что он нахмурился и посмотрел на часы, украдкой, повернув запястье к свету храма. Роль можно было и не доигрывать. — Хорошо, не хмурься, пойдём. Но будет стоить дороже.

Он кивнул, слишком быстро. Дома его ждали жена и двое детей.

Звали его Юсукэ Танака, и он был, пожалуй, самым обычным человеком, какого можно придумать: сорок три года, торговая компания в Отэмати, ипотека на тридцать пять лет, из которых одиннадцать уже выплачены. Старший сын готовился к экзаменам в среднюю школу и ненавидел отца за то, что тот не помогает с математикой. Дочь рисовала лошадей. Жена Юка оставляла на столе ужин под плёнкой и записку: «Разогрей. Не забудь выключить газ».

Он не любил проституток и не считал себя человеком, который к ним ходит. Просто сегодня на совещании его отчёт назвали «недостаточно инициативным» при всём отделе, а потом он сидел в баре у станции Уэно и понял, что не хочет домой, где его никто ни о чём не спросит. Всё, чего ему хотелось, — ещё раз произнести слова: «Я буду любить тебя всегда». Он знал, что это неправда, и платил именно за неправду, потому что правда была ему давно известна и ничего не стоила.

В вестибюле отеля в районе Угуисудани светился экран с фотографиями комнат: розовая с круглой кроватью, «космическая» с синими лампами, «японская» с татами. Он ткнул наугад. Автомат выплюнул ключ с брелоком в форме сердца.

В лифте они стояли, глядя в разные стороны. Мика смотрела на своё отражение в тёмной латунной панели. Мию исчезла, осталась уставшая женщина в дешёвом пальто, у которой завтра в десять утра заканчивалась отсрочка по кредитной карте.

В комнате было слишком светло. Юсукэ сел на край кровати и вдруг сказал, не поднимая головы:

— Ты можешь просто… посидеть?

Мика замерла с рукой на пуговице пальто.

— Это тоже стоит денег, — сказала она тем голосом, который был её собственным.

— Я знаю. Заплачу.

Она сняла пальто и села рядом, оставив между ними расстояние в ширину ладони. Они сидели и смотрели на розовую стену. Из динамика над кроватью тихо играла музыка, что-то с арфой, из тех мелодий, что кладут на фон в клиниках и лифтах.

— У меня дочь рисует лошадей, — сказал он в пустоту. — Всех одинаково, с очень длинными ногами. Я ей говорю: у лошадей так не бывает. А она говорит: «Пап, это же красиво».

Мика не ответила. Она давно усвоила правило: когда клиент начинает рассказывать о семье, лучше молчать. Пауза затянулась.

— Моя мама думает, что я работаю в страховой компании, — сказала она наконец. — В Ниигате. Я ей звоню по воскресеньям и рассказываю про начальника, который заставляет нас писать отчёты в трёх экземплярах.

— А такой начальник есть?

— Нет. Я его придумала. Он мне уже почти нравится.

Юсукэ коротко рассмеялся, и в этом смехе не было ничего от пьяного человека у храма. Внезапно он посмотрел на часы. На этот раз открыто.

— У меня электричка до Минами-Уравы в 23:40, — сказал он. — Мне надо идти.

— Идите.

Он достал бумажник и отсчитал деньги, как за полную ночь. Мика посмотрела на них, хотела сказать, что это слишком много, но потом вспомнила о кредитной карточке и промолчала.

У двери он остановился.

— Ты очень хорошо играешь, — сказал он. — Там, в парке. Я почти поверил.

— Я всегда стараюсь, — ответила она.

— Да.

Он вышел. Мика слушала, как гудит лифт, как утихает его гул. Потом взяла телефон и посмотрела на время: 23:12. До конца аренды комнаты оставалось сорок минут, и никто не придёт её торопить.

Она легла поперёк кровати, прямо в одежде, закрыла глаза и впервые за неделю подумала, что можно просто полежать.

Юсукэ успел на электричку. Он стоял у окна, держась за поручень, и смотрел, как мимо плывут огни: Ниппори, Ниси-Ниппори, Табата. В стекле отражалось лицо усталого человека. От пальто всё ещё пахло чужими сигаретами.

Дома горел только ночник в коридоре. На столе стояла тарелка под плёнкой и записка: «Разогрей. Не забудь выключить газ». Рядом, на самом краю, лежал детский рисунок: лошадь с невозможно длинными ногами, а под ней неровными буквами «Папе».

Он долго смотрел на него. Потом прошёл в спальню, где Юка лежала лицом к стене, и тихо лёг рядом.

— Ты поел? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, — сказал он. — Как всегда.

Юка помолчала, не поняв, а может, поняв больше, чем он надеялся.

— Спи, — сказала она.

А он долго лежал с открытыми глазами и слушал, как за окном, над спящим пригородом, шелестят тополя.