Голем. Глава вторая

Глава вторая

О молодом живописце, его необычайном замысле и о том, как изображение прекрасной девушки положило начало событиям, коих никто не мог предвидеть

Минуло несколько дней после того, как молодой художник Этьен де Монтрей впервые переступил порог дома Исаака бен Элиэзера.

За это время осень успела заметно переменить свой облик. Утренние туманы сделались гуще, ночи холоднее, а ветер, ещё недавно лишь слегка колебавший ветви деревьев, теперь срывал с них последние пожелтевшие листья и гнал по узким улицам Труа.

Город продолжал жить обыкновенною своею жизнью.

По утрам звонили церковные колокола, открывались лавки, на площадях торговались покупатели, а возле городских ворот собирались повозки с товарами, прибывшими из соседних земель. Монахи спешили по своим делам, ремесленники трудились в мастерских, и всякий человек, поглощённый собственными заботами, мало помышлял о судьбах других.

Однако для Этьена де Монтрея дни эти оказались исполнены такого беспокойства, какого он прежде никогда не испытывал.

С того самого часа, когда увидел он дочь старого еврея, всякая иная красота словно утратила для него прежнюю привлекательность.

Он по-прежнему посещал церковь, работал над заказанными изображениями, растирал краски, готовил пергамент и беседовал с товарищами по ремеслу, но мысли его беспрестанно возвращались к одному и тому же лицу.

Особенно часто вспоминались ему глаза Мирьям.

Не потому, что были они чернее ночи, хотя и сие обстоятельство представлялось необычайным при столь огненных волосах, но потому, что взгляд её заключал в себе нечто такое, чего художник не умел ни назвать, ни объяснить.

Было в нём одновременно и спокойствие, и любознательность, и какая-то внутренняя свобода, редко встречавшаяся у молодых девиц, воспитанных в строгом повиновении домашним обычаям.

Этьен пытался убедить себя, что подобное впечатление естественно для человека, посвятившего жизнь изображению человеческих лиц.

Разве не случалось ему прежде останавливаться посреди улицы, заметив необычайно красивого ребёнка, старика с выразительными чертами или женщину, чьё лицо представлялось достойным кисти искусного мастера?

Но прежде подобные встречи рождали в нём лишь желание работать.

Теперь же к желанию этому примешивалось чувство столь смутное и настойчивое, что молодой человек начинал опасаться самого себя.

Ибо надлежит сказать, что Этьен не принадлежал к числу людей легкомысленных.

Он был сыном небогатого ремесленника, умершего, когда мальчику не исполнилось ещё четырнадцати лет. Мать его, женщина благочестивая и суровая, воспитывала сына в страхе Божием и почтении к труду.

С раннего детства обнаружил он необычайную склонность к рисованию. Угольком изображал на досках лица знакомых, на обрывках пергамента выводил птиц и зверей, а однажды, будучи ещё отроком, столь искусно срисовал изображение святого Михаила с церковной стены, что местный священник посоветовал отдать мальчика в учение к мастеру.

Так и началась его жизнь среди красок, деревянных досок, золотых листков и рукописей.

Однако искусство редко доставляло ему средства, достаточные для безбедного существования.

Богатые заказчики желали видеть работу исполненною скоро, но платить за неё не торопились. Монастыри нередко обещали вознаграждение молитвами, а горожане, заказывавшие изображения святых для домашних молелен, полагали, будто художнику надлежит довольствоваться уже тем, что ему позволено служить благочестивому делу.

Посему Этьен жил скромно и привык ценить всякий заработанный денье.

Но если бедность могла заставить его отказаться от хорошего плаща или сытного ужина, то никогда не могла принудить писать небрежно.

Именно эта особенность его нрава и привлекла некогда внимание мэтра Гийома де Вильнёва.

Лекарь, сам весьма почитавший всякое искусство, требующее терпения и точности, не раз говорил молодому человеку:

— Ты, Этьен, принадлежишь к тем несчастным людям, которые способны умереть с голоду, исправляя складку на плаще нарисованного святого.

— Но ведь складка должна лежать правильно, мэтр.

— Разумеется. Только желудок твой едва ли станет благодарить тебя за подобное усердие.

Оба смеялись, и художник вновь принимался за работу.

Теперь же даже работа не доставляла ему прежнего спокойствия.

Мастерская Этьена помещалась в верхнем этаже небольшого дома неподалёку от церкви Святого Иоанна.

Комната была тесна, с низким потолком и единственным широким окном, обращённым к югу. Под окном стоял длинный стол, покрытый пятнами красок и следами ножа, которым художник разрезал пергамент.

Вдоль стен располагались деревянные доски, приготовленные для живописи, связки кистей, небольшие глиняные сосуды с красками и несколько книг, доставшихся ему от прежнего учителя.

Над столом висело распятие, а возле него — маленькое изображение Богоматери, написанное самим Этьеном ещё в годы ученичества.

В углу находилась узкая постель, прикрытая грубым шерстяным покрывалом.

Иного богатства художник не имел.

В одно из утр, когда за окном моросил мелкий холодный дождь, Этьен сидел перед незаконченной страницей молитвенной книги.

Ему надлежало изобразить святую Екатерину с пальмовой ветвью в руке.

Лицо святой уже было намечено тонкими линиями, но художник всё не решался приступить к краскам.

Он смотрел на пергамент, затем отводил глаза, вновь брал кисть и снова откладывал её.

Наконец, потеряв терпение, отодвинул работу.

— Господи, что со мною сделалось? — произнёс он вполголоса.

Ответа, разумеется, не последовало.

Тогда Этьен достал из деревянного ящика небольшой лист пергамента и, почти не отдавая себе отчёта в собственных действиях, принялся рисовать.

Сперва появились очертания женского лица.

Затем — высокий лоб, тонкие брови, линия носа.

Он долго трудился над глазами, стирал написанное, вновь проводил линии и наконец отложил инструмент.

С пергамента смотрела незнакомая женщина.

Черты её были красивы, но не имели ничего общего с тем лицом, которое художник желал изобразить.

Этьен нахмурился.

Он попытался вспомнить, как падал свет на лицо Мирьям, когда она склонилась над его рисунками; как выбивались из-под покрывала рыжие завитки; как слегка приподнимались уголки её губ, когда она улыбалась.

Но воспоминание, столь ясное в мыслях, ускользало всякий раз, когда он пытался перенести его на пергамент.

Тогда молодой человек понял, что одного воспоминания недостаточно.

Ему необходимо было увидеть девушку вновь.

И не мельком, не случайно, но так, чтобы иметь возможность внимательно изучить каждую черту её лица.

Мысль эта испугала его.

Ибо он тотчас вспомнил предостережение мэтра Гийома.

Есть вещи, к которым благоразумный человек не должен приближаться без нужды.

Этьен поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на мокрые крыши соседних домов.

— Я ведь не замышляю ничего дурного, — сказал он самому себе.

И это была правда.

Он не помышлял ни о тайных свиданиях, ни о любовных признаниях, ни о чём таком, что могло бы оскорбить честь дочери Исаака.

Ему хотелось лишь написать её портрет.

Но чем дольше размышлял он об этом, тем яснее понимал, что подобное желание едва ли покажется безобидным её отцу.

Ведь в те времена изображения знатных дам, заказанные ради сохранения их красоты, встречались преимущественно в домах государей и великих вельмож. Простой живописец редко получал возможность писать женское лицо иначе как для изображения святой, мученицы или благочестивой дарительницы.

К тому же Мирьям была еврейкой.

Этьен знал, что среди её единоверцев отношение к изображениям живых существ бывало различным и что многие благочестивые люди относились к подобному искусству с недоверием.

И всё же желание его не ослабевало.

Наконец он решил обратиться за советом к человеку, которому привык доверять.

Мэтр Гийом де Вильнёв принимал больных в нижней комнате собственного дома, расположенного неподалёку от рыночной площади.

В тот день у него побывали уже две женщины с больными детьми, старый кожевник, страдавший болями в пояснице, и молодой подмастерье, сильно порезавший руку.

Когда Этьен явился к лекарю, тот сидел за столом и внимательно рассматривал содержимое небольшого стеклянного сосуда.

— А, наш живописец! — произнёс он, подняв голову. — Надеюсь, ты пришёл не затем, чтобы сообщить мне о новой беде?

— Нет, мэтр.

— Тогда садись. Ибо по лицу твоему вижу, что нечто всё же тревожит тебя.

Этьен сел на скамью.

Некоторое время он молчал.

Гийом терпеливо ожидал.

Наконец молодой человек произнёс:

— Я хотел бы просить у вас совета.

— Если дело касается красок, ты обратился не к тому человеку. Если же здоровья — говори без утайки.

— Дело не в красках и не в здоровье.

Лекарь отставил сосуд.

— Стало быть, в женщине.

Этьен вспыхнул.

— Отчего вы так решили?

— Потому что в твоём возрасте люди редко приходят ко мне с подобным выражением лица по иной причине.

— Вы несправедливы ко мне, мэтр.

— Быть может. Однако назови мне причину своего беспокойства, и я охотно признаю ошибку.

Этьен опустил глаза.

— Я хотел бы написать портрет дочери Исаака.

Гийом не ответил.

Лишь медленно сложил руки на столе и пристально посмотрел на молодого человека.

— Вот как.

— Я понимаю, что просьба моя необычна.

— Необычна, говоришь ты?

Лекарь усмехнулся, однако в усмешке его не было веселья.

— Ты просишь моего совета или моего содействия?

— И того и другого, если вы не сочтёте это дерзостью.

— А известно ли тебе, что скажет Исаак?

— Нет, мэтр.

— Тогда отчего ты полагаешь, будто я могу знать?

Этьен смутился.

— Вы давно знакомы с ним. Он уважает вас.

— Уважает. Но именно потому я не желаю злоупотреблять его доверием.

Молодой человек поспешно произнёс:

— Клянусь вам, мэтр, я не питаю никаких недостойных намерений.

Гийом поднял руку.

— Не клянись понапрасну. Я не обвиняю тебя.

Он некоторое время молчал, затем спросил:

— Скажи мне лучше: для чего тебе нужен этот портрет?

Этьен задумался.

Вопрос был прост, но ответить на него оказалось труднее, нежели он предполагал.

— Потому что я никогда не видел подобного лица, — сказал он наконец. — И боюсь, что если не изображу его, то со временем забуду.

— Всякая красота преходяща.

— Потому-то художники и стараются сохранить её.

— А если Исаак откажет?

— Тогда я покорюсь его воле.

— И более не станешь думать об этом?

Этьен не ответил.

Гийом вздохнул.

— Вот видишь, молодой человек. Ты и сам не знаешь, чего желаешь.

— Я знаю лишь, что хотел бы исполнить эту работу так, как не исполнял ещё ни одной.

Лекарь посмотрел на него внимательнее.

— Неужели столь велико было впечатление, произведённое на тебя девушкой?

— Я не могу объяснить вам этого, мэтр.

— А ты попытайся.

Этьен некоторое время подыскивал слова.

— Когда я увидел её, мне показалось, будто всякий художник, которому довелось бы написать подобное лицо, должен благодарить Господа за оказанную ему милость.

Гийом отвёл взгляд.

Он хорошо знал старого Исаака, знал его любовь к детям и осторожность во всём, что касалось чести семейства.

Знал также, что красота Мирьям давно вызывала среди горожан разговоры, не всегда исполненные доброжелательства.

И потому просьба художника представлялась ему не столь безобидною, как самому Этьену.

— Послушай меня, — произнёс он наконец. — Ты молод и думаешь, что красота существует затем, чтобы ею восхищались. Но красота, привлекающая множество взоров, может сделаться тяжким бременем для того, кому она дарована.

— Я не желаю причинить ей никакого зла.

— Верю. Однако люди нередко причиняют зло, вовсе того не желая.

Этьен побледнел.

— Тогда вы советуете мне отказаться?

Гийом не сразу ответил.

— Я советую тебе прежде окончить работу, ради которой Исаак оказал тебе помощь. Возврати обещанное, исполни свой долг и докажи, что умеешь быть человеком слова.

— А после?

— После, если желание твоё не исчезнет, можешь сам обратиться к её отцу. Но помни: решение принадлежит не тебе одному.

Этьен поднялся.

— Благодарю вас, мэтр.

— Не за что благодарить. Я ещё ничего для тебя не сделал.

— Вы сказали мне правду.

— Правда редко доставляет людям удовольствие.

Художник поклонился и направился к двери.

Но когда он уже взялся за ручку, лекарь окликнул его:

— Этьен!

— Да, мэтр?

— Если когда-нибудь тебе дозволят написать этот портрет, не вздумай выставлять его на всеобщее обозрение.

Молодой человек удивлённо посмотрел на него.

— Отчего же?

Гийом нахмурился.

— Потому что не всякое сокровище следует показывать людям, которые не умеют отличать восхищение от желания обладать им.

Между тем в доме Исаака жизнь текла своим обычным порядком.

Давид собирался в новую поездку, на сей раз в город Санс, где ему надлежало встретиться с торговым знакомым отца и договориться о поставке нескольких тюков дорогого сукна.

Отъезд его назначен был на ближайший понедельник.

Накануне вечером Исаак сидел в своей конторе, проверяя записи в торговых книгах.

Перед ним лежали письма, счета и небольшой кожаный мешочек с серебряными монетами.

Мирьям находилась рядом.

Она переписывала на чистый лист перечень товаров, которые брат должен был приобрести или осмотреть в дороге.

Давид, стоявший возле окна, время от времени заглядывал через её плечо.

— Ты опять пишешь слишком красиво, — заметил он.

Мирьям подняла глаза.

— Разве красивое письмо мешает торговле?

— Не мешает. Но покуда ты выводишь одну букву, я успел бы написать три.

— И ни одной нельзя было бы разобрать.

Исаак улыбнулся, не поднимая головы от книги.

— В этом она права, Давид.

— Разумеется, отец. Ты всегда принимаешь её сторону.

— Лишь тогда, когда она говорит разумно.

— Стало быть, почти всегда.

Мирьям рассмеялась.

— Не завидуй, брат мой. Ты лучше меня умеешь торговаться.

— А ты лучше меня умеешь заставить отца согласиться с тобою.

— Потому что я редко прошу о неразумном.

— Вот именно это и делает тебя опасною.

Исаак покачал головой.

— Довольно вам. Лучше скажи, Давид, проверил ли ты письмо к нашему знакомому?

— Проверил, отец.

— И деньги пересчитал?

— Дважды.

— Тогда пересчитай в третий раз.

— Неужели ты мне не доверяешь?

— Тебе доверяю. Но монеты не обладают ни совестью, ни памятью, а потому любят исчезать при пересчёте.

Все трое улыбнулись.

Затем Исаак вновь углубился в записи, а Мирьям принялась заканчивать письмо.

За окном постепенно смеркалось.

В доме зажгли светильники, и Сара принесла на стол горячее питьё.

Старуха некоторое время наблюдала за девушкой, склонившейся над пергаментом.

— Опять глаза портишь, дитя, — проворчала она. — Уж скоро и свечи не помогут.

— Осталось совсем немного, Сара.

— Так ты говоришь всякий раз.

— И всякий раз заканчиваю.

— Вот потому и говорю.

Давид рассмеялся.

— Оставь её, Сара. Если Мирьям не окончит письмо, мне придётся писать самому.

— Тем более надобно ей отдохнуть, — возразила старуха. — Пусть хоть раз брат потрудится за сестру.

Исаак поднял глаза.

— Сара права. Довольно на сегодня, Мирьям.

Девушка послушно отложила перо.

Но прежде чем подняться, осторожно промокнула написанное и сложила лист.

— Теперь можешь ехать, Давид. Я приготовила тебе всё необходимое.

Брат взял письмо.

— Благодарю тебя, дорогая сестра.

Он произнёс это просто, без особенной торжественности, однако Исаак, наблюдавший за детьми, почувствовал ту тихую радость, какую испытывает отец, видя согласие между своими детьми.

Ибо хотя Давид был старше Мирьям почти на десять лет и порою обращался с нею с покровительственною строгостью, не существовало на свете человека, ради которого он охотнее пожертвовал бы собственным благополучием.

На следующее утро Давид отправился в путь.

Исаак проводил сына до ворот, дал ему последние наставления и долго смотрел вслед небольшой повозке, пока та не скрылась за поворотом улицы.

Мирьям стояла рядом с отцом.

— Ты всякий раз тревожишься, когда он уезжает, — сказала она.

— Такова доля отца.

— Но ведь Давид уже взрослый.

— Для самого себя человек может сделаться взрослым. Для отца же он остаётся ребёнком, сколько бы лет ему ни исполнилось.

Мирьям взяла его под руку.

— Тогда и я навсегда останусь для тебя ребёнком?

— Надеюсь, что так.

Они медленно возвратились в дом.

В отсутствие брата Мирьям приняла на себя часть его повседневных обязанностей.

Она разбирала письма, записывала полученные товары, сверяла счета и следила, чтобы работники не забывали поручений Исаака.

Старик не раз с удовольствием замечал, что дочь обладает не только хорошей памятью, но и редким умением замечать небольшие ошибки в записях.

Однажды она обнаружила, что в счёте одного поставщика значилось на несколько локтей ткани больше, нежели было доставлено в действительности.

— Быть может, человек просто ошибся, — сказала она отцу.

— Быть может, — отвечал Исаак. — Но торговля существует благодаря тому, что ошибки замечают прежде, нежели за них заплатят.

Он взял лист и внимательно его рассмотрел.

— Ты хорошо сделала, дочь моя.

Мирьям улыбнулась.

— Значит, я могу быть тебе полезна не только за книгами?

— Ты полезна мне уже тем, что находишься рядом.

Девушка поцеловала его в щёку.

Исаак ласково погладил её по голове.

Так проходили дни.

И никто в доме не подозревал, что в другом конце города молодой художник с возрастающим нетерпением ожидал возможности вновь увидеть Мирьям.

Между тем Этьен, последовав совету мэтра Гийома, с необычайным усердием принялся за работу.

Он почти не выходил из мастерской.

Лишь изредка отправлялся за красками или хлебом, а по воскресеньям посещал церковь.

Работал он от раннего утра до наступления сумерек, и когда дневного света становилось недостаточно, занимался приготовлением досок, растиранием красок и прочими делами, не требовавшими столь пристального внимания.

Через несколько дней заказанная молитвенная книга была окончена.

Этьен долго рассматривал последнюю страницу.

Изображение святой Екатерины вышло столь удачным, что он сам не находил в нём недостатков, которые прежде обыкновенно замечал даже в лучших своих работах.

Однако удовлетворение его было недолгим.

Едва отложив кисть, он вновь подумал о дочери Исаака.

И тогда понял, что обещание, данное самому себе, не утратило силы.

На следующий день художник получил причитавшуюся ему плату.

Первым делом он отделил сумму, необходимую для возвращения долга старому еврею.

Оставшиеся деньги позволяли ему прожить ещё некоторое время без особенных лишений.

Но вместо того, чтобы радоваться удачному завершению работы, Этьен долго ходил по мастерской, размышляя, как следует изложить свою просьбу.

Он понимал, что должен говорить с Исааком почтительно, не скрывая истинной цели своего желания.

Вместе с тем опасался, что старик сочтёт подобную просьбу дерзостью.

Наконец, решившись, он тщательно уложил в футляр несколько лучших рисунков, надел плащ и отправился к дому торговца.

День был холодный, но ясный.

После продолжительных дождей небо очистилось, и солнечные лучи освещали мокрые камни мостовой.

Этьен шёл медленно, хотя обычно передвигался по городу быстрым шагом.

Несколько раз ему хотелось повернуть обратно.

Но всякий раз он вспоминал лицо Мирьям и продолжал путь.

Когда наконец перед ним показался знакомый дом, сердце его забилось столь сильно, что молодой человек остановился, дабы перевести дыхание.

Затем подошёл к двери и постучал.

Открыл ему один из работников Исаака.

— Мне хотелось бы видеть господина твоего, — сказал Этьен. — Передай, что пришёл живописец, которому он недавно оказал помощь.

Работник впустил его и удалился доложить хозяину.

Через несколько минут появился Исаак.

— А, молодой мастер! — приветствовал он гостя. — Рад видеть тебя. Надеюсь, дела твои поправились?

— Благодаря вашей доброте, господин.

Этьен достал небольшой кожаный кошель.

— Я принёс долг, как обещал.

Исаак взял деньги, пересчитал их и положил на стол.

— Вижу, ты человек слова. Это хорошо.

— Я благодарен вам за доверие.

— Благодари мэтра Гийома. Без его рекомендации я едва ли решился бы дать деньги незнакомому человеку.

Этьен поклонился.

Исаак предложил ему сесть.

— Расскажи лучше, удалось ли тебе исполнить заказ?

— Да, господин.

— И заказчик остался доволен?

— Весьма доволен.

— Стало быть, дело завершилось благополучно.

— Да, господин. Однако я пришёл не только затем, чтобы возвратить долг.

Исаак поднял глаза.

— Вот как?

Этьен почувствовал, что настал час, которого он одновременно ожидал и страшился.

— Я хотел бы просить у вас дозволения исполнить одну работу.

— Какую же?

Молодой человек помедлил.

— Портрет вашей дочери.

Исаак медленно положил руку на стол.

Лицо его сделалось серьёзным.

Некоторое время он молчал, внимательно рассматривая гостя.

— Портрет Мирьям? — переспросил он.

— Да, господин.

— Для кого?

— Ни для кого, кроме вас и вашего семейства.

— Не понимаю.

Этьен собрался с духом.

— Когда я имел честь посетить ваш дом вместе с мэтром Гийомом, мне довелось увидеть вашу дочь. Я не стану скрывать, что красота её произвела на меня необычайное впечатление. Мне хотелось бы написать её изображение, если вы сочтёте подобную работу дозволительною.

Исаак нахмурился.

— А отчего ты желаешь исполнить это без заказа?

— Потому что сам прошу о такой возможности.

— Но всякий труд должен иметь свою цену.

— Я не прошу платы, господин.

Старик посмотрел на него ещё внимательнее.

— Странные речи слышу я от тебя, молодой человек. Несколько дней назад ты нуждался в деньгах на краски, а ныне желаешь трудиться без вознаграждения.

Этьен покраснел.

— Я понимаю ваше удивление.

— Тогда объясни мне своё намерение.

Художник опустил глаза.

— Есть лица, которые человек видит и забывает. Есть другие, которые остаются в памяти на многие годы. Мне кажется, лицо вашей дочери принадлежит к последним. И если Господь даровал мне способность изображать увиденное, я хотел бы воспользоваться этим даром.

Исаак долго молчал.

Наконец спросил:

— Известно ли тебе, молодой человек, что дочь моя не принадлежит к твоей вере?

— Известно, господин.

— И что обычаи нашего народа отличаются от обычаев христиан?

— Известно и это.

— Тогда отчего ты полагаешь, будто я позволю тебе писать её изображение?

Этьен поднял голову.

— Я не полагаю, господин. Я лишь осмелился просить.

Ответ этот, по-видимому, понравился Исааку.

Он слегка смягчился.

— По крайней мере, ты умеешь различать просьбу и требование.

Этьен промолчал.

Старик поднялся и подошёл к окну.

Во дворе Сара развешивала на деревянной перекладине небольшие полотенца, выстиранные утром.

Исаак некоторое время наблюдал за нею.

Затем произнёс:

— Скажи мне, Этьен, видел ли ты когда-нибудь изображение моей покойной супруги?

— Нет, господин.

— И не мог видеть. Ибо подобного изображения не существует.

Он обернулся.

— Когда Рахиль была жива, я полагал, что лицо её навсегда останется в моей памяти. Но годы проходят, и ныне случается, что я не могу припомнить некоторых её черт с прежнею ясностью.

Голос старика сделался тише.

— Иногда мне кажется, будто я помню её совершенно. А иногда боюсь, что вспоминаю уже не само лицо, но лишь воспоминание о нём.

Этьен слушал, не перебивая.

— Посему я понимаю твоё желание сохранить красоту, — продолжал Исаак. — Но не знаю, следует ли мне соглашаться.

— Я покорюсь всякому вашему решению, господин.

Исаак возвратился к столу.

— Прежде я должен спросить саму Мирьям.

Этьен поспешно поднялся.

— Разумеется.

— И ещё одно.

— Слушаю вас.

— Если работа состоится, изображение останется в моём доме. Никто посторонний не должен видеть его без моего дозволения.

— Даю вам слово.

— А дочь моя не станет сидеть перед тобою наедине.

— Я и не помышлял просить о подобном.

— Тогда подожди здесь.

С этими словами Исаак вышел из комнаты.

Мирьям находилась наверху, когда отец велел позвать её.

Она сидела возле окна с рукоделием на коленях и вышивала шёлковыми нитями небольшую ветвь граната на куске тонкого полотна.

Услышав, что отец желает её видеть, девушка отложила работу и спустилась вниз.

Войдя в комнату, она тотчас узнала молодого художника.

— Мэтр Этьен! — произнесла она с приветливою улыбкою. — Рада видеть вас вновь.

Этьен поклонился.

— И я счастлив, госпожа, что имею честь вновь посетить ваш дом.

Исаак указал дочери на скамью.

— Сядь, Мирьям. Наш гость обратился ко мне с необычною просьбой.

Девушка с любопытством посмотрела на отца.

— Какою же?

— Он желает написать твой портрет.

Мирьям удивлённо взглянула на художника.

— Мой портрет?

— Именно так, госпожа, — ответил Этьен.

— Но для чего?

Молодой человек смутился.

— Я полагаю, что ваше лицо достойно изображения.

Мирьям покраснела.

— Вы слишком любезны, мэтр.

— Я говорю лишь то, что вижу.

Она невольно улыбнулась, узнав собственные слова, произнесённые при их первой встрече.

Исаак заметил эту улыбку, но ничего не сказал.

— Я ещё не дал согласия, дочь моя, — произнёс он. — Прежде желаю знать твоё мнение.

Мирьям задумалась.

— Я никогда не сидела перед живописцем, отец.

— Оно и понятно.

— И не знаю, сумею ли долго оставаться неподвижною.

Этьен поспешил ответить:

— Вам не придётся сидеть неподвижно многие часы подряд, госпожа. Достаточно будет нескольких посещений, если ваш отец позволит.

— А разве нельзя написать человека по памяти?

— Иногда можно. Но тогда художник рискует изобразить не того, кого видел, а того, кого сумел припомнить.

Мирьям внимательно посмотрела на него.

— Стало быть, память обманывает даже живописцев?

— Чаще, нежели нам хотелось бы.

Девушка повернулась к отцу.

— А ты желал бы иметь мой портрет?

Исаак некоторое время молчал.

Затем произнёс:

— Быть может, желал бы.

— Тогда я согласна.

— Не спеши, дитя моё. Ты должна решить сама.

— Я и решила, отец. Если изображение доставит тебе радость, отчего же мне отказываться?

Старик вздохнул.

— Ты всегда находишь способ обратить мои собственные желания против меня.

Мирьям рассмеялась.

— Разве это дурно?

— Не знаю. Но подозреваю, что когда-нибудь ты станешь весьма искусною в спорах.

— Тогда Давиду придётся уступить мне ведение всех торговых дел.

Исаак улыбнулся.

Этьен же смотрел на девушку с таким вниманием, словно уже мысленно подбирал краски для её изображения.

Наконец старик произнёс:

— Хорошо. Пусть будет по-твоему.

Молодой художник поднялся.

— Господин, я не знаю, как благодарить вас.

— Пока не за что. Сперва посмотрим, что выйдет из твоей работы.

— Я приложу всё своё искусство.

— Надеюсь.

Исаак помедлил, затем добавил:

— Но помни: я согласился не ради тщеславия и не для того, чтобы люди дивились красоте моей дочери. Изображение останется у нас, и о нём не следует распространяться.

— Я исполню вашу волю, господин.

— Тогда приходи завтра после полудня. Сара будет находиться при Мирьям, а я постараюсь не отлучаться из дома.

Этьен поклонился.

— Да вознаградит вас Господь за вашу доброту.

Исаак ответил сдержанным наклоном головы.

Художник простился и вышел.

Мирьям проводила его взглядом, затем обратилась к отцу:

— Ты, кажется, всё ещё сомневаешься.

— Сомневаюсь, дитя моё.

— Отчего?

Исаак посмотрел на закрывшуюся дверь.

— Не всякое желание, исполненное из добрых побуждений, приносит человеку благо.

Мирьям улыбнулась.

— Ты опять говоришь загадками, отец.

Старик вздрогнул, словно услышал в её словах отзвук прежнего разговора.

— Быть может, — произнёс он. — Быть может.

На следующий день Этьен явился в назначенный час.

Он принёс с собою деревянную доску, тщательно подготовленную для живописи, несколько кистей, уголь, пергамент для предварительных набросков и небольшой ящик с красками.

Сара встретила его у двери с таким выражением лица, словно ожидала не художника, но человека, намеревавшегося нарушить заведённый в доме порядок.

— Сюда, мэтр, — сказала она. — Только прошу ничего не пачкать. Полы нынче вымыты.

— Постараюсь, добрая женщина.

— И кистей на стол не клади без подстилки.

— Разумеется.

— И краски держи подальше от покрывал.

Этьен почтительно кивнул.

Старуха ещё некоторое время рассматривала его, затем, по-видимому, решив, что перед нею человек достаточно смирный, проводила гостя в верхнюю комнату.

Там возле окна уже стояло кресло, покрытое тёмною тканью.

Исаак распорядился поставить рядом небольшой столик, а на него — сосуд с водой и несколько осенних цветов.

Мирьям ожидала художника.

На ней было простое платье глубокого синего цвета. Волосы её, разделённые на две тяжёлые косы, были прикрыты лёгким покрывалом, из-под которого выбивались мягкие медные завитки.

Этьен остановился на пороге.

На мгновение ему показалось, будто все приготовления, все мысли и опасения последних дней были напрасны.

Ибо живая красота девушки превосходила всякое воспоминание о ней.

— Добрый день, мэтр Этьен, — произнесла Мирьям.

— Добрый день, госпожа.

Сара указала на стол.

— Здесь можете разложить свои принадлежности.

Художник поблагодарил её и принялся за работу.

Сначала он попросил Мирьям сесть немного ближе к окну.

Затем осторожно повернул кресло так, чтобы дневной свет падал на её лицо сбоку.

Некоторое время рассматривал её, не прикасаясь к пергаменту.

Девушка смутилась.

— Неужели со мною что-нибудь не так, мэтр?

— Напротив, госпожа. Я лишь стараюсь понять, откуда следует начать.

— Разве художник не знает этого заранее?

— Иногда знает. А иногда лицо, которое он намерен изобразить, заставляет его забыть всё, чему учили мастера.

Сара негромко кашлянула.

Этьен тотчас опустил глаза.

— Простите меня, госпожа. Я выразился неудачно.

Мирьям улыбнулась.

— Я не обиделась.

Художник взял уголь.

И первая тонкая линия легла на пергамент.

За окном медленно плыли облака.

Из внутреннего двора доносился тихий шум воды, а где-то вдалеке звонили церковные колокола.

Исаак сидел за небольшим столом у противоположной стены, разбирая письма.

Сара устроилась возле двери с рукоделием.

В комнате царило спокойствие.

Время от времени Этьен просил Мирьям слегка повернуть голову или поднять подбородок.

Она послушно исполняла его просьбы, хотя вскоре начала утомляться от непривычной неподвижности.

— Мэтр Этьен, — спросила она наконец, — скажите мне, отчего живописцы изображают людей столь серьёзными?

Художник поднял голову.

— Не все, госпожа.

— Но на многих портретах лица кажутся печальными.

— Быть может, потому, что человеку трудно долго сохранять улыбку.

— А разве нельзя написать её быстро?

Этьен улыбнулся.

— Если бы это было столь просто, всякий художник сделался бы великим мастером.

— Тогда я постараюсь быть серьёзною.

— Не нужно, госпожа.

— Отчего же?

— Потому что я хотел бы изобразить вас такою, какою вы бываете, когда не думаете о том, что на вас смотрят.

Мирьям задумалась.

— Но ведь теперь я только о том и думаю.

Исаак, слышавший разговор, негромко рассмеялся.

— Боюсь, молодой человек, ты избрал себе трудную задачу.

— Я начинаю это понимать, господин.

Сара покачала головой.

— Сидела бы девочка спокойно, давно бы всё закончилось.

— Напротив, добрая Сара, — ответил Этьен. — Чем более она старается сидеть неподвижно, тем труднее мне понять её лицо.

— Вот уж странное ремесло, — пробормотала старуха.

Исаак улыбнулся.

— Именно это я сказал ему при первой встрече.

Все рассмеялись.

И в тот миг Этьен увидел то, чего тщетно искал с самого начала работы.

Лицо Мирьям осветилось живою, непринуждённою радостью.

Глаза её слегка прищурились, губы разомкнулись в улыбке, а на щеках появился едва заметный румянец.

Художник поспешно взял уголь.

— Прошу вас, госпожа, не меняйте выражения лица.

Мирьям рассмеялась ещё сильнее.

— Но как же мне не менять его, если вы просите меня не смеяться?

— Я вовсе не прошу вас не смеяться.

— Тогда чего же вы желаете?

Этьен на мгновение задумался.

— Чтобы вы забыли о моём присутствии.

— Это будет нелегко, мэтр, покуда вы беспрестанно обращаетесь ко мне с просьбами.

Даже Сара не удержалась от улыбки.

Исаак отложил письмо.

— Боюсь, Этьен, тебе придётся привыкнуть к тому, что моя дочь редко остаётся без ответа.

— Я уже начинаю замечать это, господин.

Художник вновь склонился над пергаментом.

И на сей раз рука его двигалась уверенно.

Так началась работа над портретом Мирьям.

В последующие дни Этьен ещё несколько раз посещал дом Исаака, неизменно являясь после полудня и никогда не оставаясь с девушкой наедине.

Постепенно Сара перестала смотреть на него с прежнею подозрительностью, хотя по-прежнему следила, чтобы краски не попадали на мебель, а кисти не оставались возле чистого полотна.

Исаак же, убедившись в добросовестности художника, иногда позволял себе уходить в соседнюю комнату, где занимался торговыми делами.

Мирьям привыкла к присутствию Этьена.

Она расспрашивала его о ремесле, о приготовлении красок, о том, каким образом золото наносится на пергамент столь тонким слоем, что кажется частью самой поверхности.

Художник охотно отвечал.

Иногда он показывал ей небольшие рисунки растений и птиц, сделанные во время прогулок за городскими стенами.

Особенно понравилось девушке изображение ветви шиповника с несколькими оставшимися на ней плодами.

— Вы замечаете даже то, на что другие не обращают внимания, — сказала она однажды.

— Такова моя работа, госпожа.

— Но ведь не всякий человек, умеющий смотреть, умеет видеть.

Этьен поднял глаза.

— Вы говорите так, словно сами принадлежите к нашему ремеслу.

— Нет, мэтр. Я едва ли сумела бы изобразить даже этот лист.

— Зато вы сумели заметить то, чего иной художник не заметил бы.

Мирьям улыбнулась.

— Стало быть, мы оба умеем видеть, только по-разному.

Этьен ничего не ответил.

Он вновь принялся за работу, но слова девушки долго оставались в его памяти.

Между тем портрет постепенно приобретал законченный вид.

Сперва были написаны очертания лица и рук.

Затем художник принялся за волосы, и здесь обнаружилось, сколь трудною оказалась поставленная им задача.

Ни одна из имевшихся у него красок не передавала того необычайного оттенка, в котором соединялись медь, золото и пламя.

Он смешивал краски, пробовал различные сочетания, вновь растирал пигменты и порою целыми часами трудился над несколькими прядями.

Но ещё более затрудняли его глаза.

Чёрный цвет казался слишком мёртвым.

Коричневый — недостаточно глубоким.

И всякий раз, когда Этьен полагал, будто наконец достиг желаемого, один взгляд на живое лицо Мирьям убеждал его в обратном.

Однажды, когда работа продолжалась уже более недели, Исаак подошёл к доске и долго рассматривал изображение.

— Ты весьма искусен, молодой человек, — произнёс он.

Этьен поклонился.

— Благодарю вас, господин.

— Но скажи мне: отчего ты столь долго трудишься над глазами?

Художник помедлил.

— Потому что именно в них, как мне кажется, заключается главное сходство.

Исаак посмотрел на дочь.

— Быть может, ты прав.

Затем, после недолгого молчания, добавил:

— У матери её были совсем иные глаза. Светлые, спокойные. Но когда Мирьям смотрит на меня, я порою вижу в её взгляде Рахиль.

Мирьям опустила голову.

Старик нежно коснулся её плеча.

— Не печалься, дитя моё. Я говорю это не для того, чтобы напомнить тебе о нашей утрате.

— Я знаю, отец.

Этьен отвернулся к своим краскам.

Ему показалось, что он невольно сделался свидетелем чего-то слишком личного, чтобы иметь право вмешиваться.

И впервые за всё время работы понял, что пишет не просто красивое лицо.

Перед ним была дочь старого человека, сестра отсутствующего брата, девушка, чья жизнь была исполнена привязанностей, надежд и воспоминаний, о которых постороннему почти ничего не известно.

Мысль эта заставила его относиться к работе с ещё большим благоговением.

Наконец наступил день, когда портрет был окончен.

Этьен не решился объявить об этом сразу.

Он ещё долго рассматривал изображение, проверял оттенки, исправлял едва заметные линии и наконец отложил кисть.

Перед ним находилось лицо Мирьям.

Не вполне такое, каким видел его живой человек, ибо ни одно изображение не способно передать движения глаз, перемены выражения и дыхания жизни.

И всё же сходство было столь необычайным, что даже сам художник испытал странное чувство, словно перед ним находилось не произведение его рук, но отражение живой девушки в неподвижной воде.

Мирьям сидела возле окна с рукоделием.

Сара перебирала нити.

Исаак находился в соседней комнате.

— Госпожа, — тихо произнёс Этьен, — кажется, работа моя окончена.

Мирьям подняла голову.

— Неужели?

— Да.

— Можно мне взглянуть?

Художник отступил в сторону.

Девушка подошла к доске.

Некоторое время она молчала.

Затем удивлённо произнесла:

— Неужели это я?

Этьен улыбнулся.

— Я надеялся, что вы узнаете себя.

— Но вы изобразили меня гораздо красивее, нежели я есть.

— Я не прибавил ничего, чего не видел.

Мирьям покачала головой.

— Тогда, должно быть, художники видят людей иначе, нежели они сами себя.

Сара, подошедшая следом, всплеснула руками.

— Всевышний милосердный! Да ведь словно живая!

Она наклонилась ближе.

— И глаза, и волосы... Всё как есть!

Затем старуха нахмурилась.

— Только зачем было делать её такою печальною?

Этьен удивился.

— Печальною?

— А разве нет? Посмотри, дитя. Будто она знает нечто такое, чего нам не говорит.

Мирьям внимательно всмотрелась в изображение.

— Мне не кажется, что я печальна, Сара.

— А мне кажется.

— Быть может, ты просто привыкла видеть меня смеющейся.

— И дай Бог, чтобы так было всегда, — пробормотала старуха.

В эту минуту вошёл Исаак.

— Что здесь происходит?

— Портрет окончен, отец, — сказала Мирьям.

Старик подошёл.

И остановился.

Долгое время он не произносил ни слова.

Этьен почувствовал беспокойство.

Неужели работа не понравилась хозяину?

Но Исаак смотрел на изображение с таким выражением лица, какого художник прежде у него не видел.

Наконец старик медленно поднял руку и коснулся края деревянной доски.

— Удивительное искусство, — произнёс он.

Голос его слегка дрогнул.

— Я и не думал, что человек способен сохранить подобное сходство.

Мирьям подошла к отцу.

— Тебе нравится?

Исаак посмотрел на неё.

— Очень, дитя моё.

Он вновь обратился к портрету.

— Когда-нибудь, быть может, я стану слишком стар, чтобы различать черты твоего лица так ясно, как ныне. Но это изображение останется.

Мирьям взяла его за руку.

— Ты ещё долго будешь видеть меня без всяких изображений, отец.

Старик улыбнулся.

— Да будет так.

Этьен стоял в стороне, не желая нарушать их разговор.

Наконец Исаак повернулся к нему.

— Ты обещал исполнить работу без платы.

— Да, господин.

— Но я не могу принять столь большой труд даром.

— Для меня сама возможность написать этот портрет была наградою.

— Ты говоришь красиво, молодой человек. Однако у тебя есть нужды, и я не желаю, чтобы ради нашего удовольствия ты терпел лишения.

Этьен хотел возразить, но Исаак остановил его движением руки.

— Посему я предлагаю тебе принять от меня деньги не как плату за изображение дочери, но как благодарность за твоё усердие.

Художник поклонился.

— Если такова ваша воля, господин, я приму их.

Исаак удовлетворённо кивнул.

— Хорошо.

Затем распорядился перенести портрет в верхнюю комнату, где хранились книги и семейные вещи.

Там, на стене напротив окна, нашлось для него подходящее место.

Когда изображение было установлено, Мирьям некоторое время рассматривала его, стоя рядом с отцом.

— Странно, — сказала она. — Теперь кажется, будто в комнате находятся две Мирьям.

— Одна живая, другая написанная, — ответил Исаак.

— И которая тебе милее?

Старик обнял дочь за плечи.

— Та, которая может задать мне подобный вопрос.

Мирьям рассмеялась и прижалась к нему.

Этьен, стоявший неподалёку, невольно улыбнулся.

И если бы в тот час кто-нибудь сказал ему, что исполненная им работа станет причиной великого несчастья, он счёл бы подобные слова жестокою и бессмысленною насмешкою.

Вечером художник возвратился в свою мастерскую.

День клонился к концу.

Над городом сгущались сумерки, и в узких переулках уже зажигали светильники.

Этьен шёл медленно.

Он чувствовал усталость, но вместе с нею — глубокое удовлетворение, какое испытывает мастер, завершивший труд, потребовавший всех его сил.

Ему казалось, что теперь он сумеет возвратиться к прежней жизни.

Портрет окончен.

Обещание исполнено.

Долг возвращён.

И нет более причины беспрестанно думать о дочери Исаака.

Однако, достигнув своей комнаты, Этьен обнаружил, что радость его смешана с печалью.

Ведь вместе с окончанием работы исчезла и возможность ежедневно видеть Мирьям.

Он зажёг светильник, снял плащ и сел возле стола.

Некоторое время смотрел на оставшиеся рисунки.

Затем достал тот самый первый набросок, сделанный по памяти после знакомства с девушкой.

Теперь он казался ему неумелым и почти чужим.

Этьен долго рассматривал его, затем сложил и убрал в ящик.

— Довольно, — произнёс он вслух.

И принялся готовить пергамент для нового заказа.

Но в ту ночь сон долго не приходил к нему.

Между тем молва о необычайном портрете, вопреки желанию Исаака, начала понемногу распространяться среди людей, знакомых с художником.

Произошло это не вследствие злого умысла.

Один из мастеров, с которыми Этьен прежде делил работу над украшением рукописей, заметил, что молодой человек в последние недели почти не появлялся среди товарищей.

Встретив его однажды возле церкви, он спросил:

— Где же ты пропадал, Этьен? Неужели получил заказ от самого короля?

— Нет, — ответил художник. — Работал над портретом.

— Над портретом? Чьим же?

Этьен вспомнил обещание, данное Исааку.

— Одной молодой женщины.

— Знатной?

— Не могу сказать.

— Стало быть, весьма знатной, если скрываешь её имя.

— Ты ошибаешься.

— Тогда отчего таинственность?

Этьен пожал плечами.

— Заказчик пожелал, чтобы работа осталась в его доме.

Собеседник усмехнулся.

— Видно, женщина необычайно хороша собою.

Художник промолчал.

И этого молчания оказалось достаточно.

В тот же вечер мастер рассказал двум знакомым, будто Этьен де Монтрей написал изображение некой красавицы, имя которой скрывает даже от друзей.

На следующий день один из слушавших передал эту историю другому.

И хотя никто из них не видел портрета, каждый находил возможным прибавить к рассказу какую-нибудь подробность.

Один утверждал, будто девушка происходит из богатого семейства.

Другой уверял, что красота её превосходит красоту всех женщин Шампани.

Третий, никогда прежде не встречавший Этьена, рассказывал, будто художник трудился над изображением много недель и сам признался, что не сумел передать даже половины увиденного.

Так обыкновенная человеческая склонность к пересудам мало-помалу превращала частное событие в предмет городского любопытства.

Сам Этьен ничего об этом не знал.

Исаак также оставался в неведении.

Лишь мэтр Гийом, услышав однажды на рынке разговор двух горожан о таинственном изображении прекрасной девушки, почувствовал внезапное беспокойство.

Он остановился и прислушался.

— Говорят, — произнёс один из собеседников, — будто живописец написал такую красавицу, что всякий, увидевший её лицо, теряет покой.

— А где находится портрет?

— Этого никто не знает.

— Стало быть, и красавицы никакой нет.

— Быть может. Но ведь художник не станет скрывать работу без причины.

Гийом не пожелал слушать далее.

Он поспешно направился домой, однако мысли его были заняты вовсе не больными, ожидавшими его помощи.

Лекарь слишком хорошо понимал, что однажды начавшийся слух редко умирает сам собою.

Особенно если речь идёт о красоте, богатстве и тайне.

В ту же пору в Труа находился один духовный сановник, прибывший по делам, связанным с расследованием обвинений в ереси и неповиновении церковной власти.

Человек этот пользовался немалым влиянием и привык к тому, что его слова исполнялись без возражений.

В городе он остановился при одном из монастырей, где ему отвели просторное помещение, соответствовавшее его положению.

К нему являлись священники, монахи, городские чиновники и люди, желавшие добиться покровительства либо избежать неприятностей.

Однако о нём и о причинах его пребывания в Труа надлежит рассказать подробнее в своём месте.

Пока же достаточно сказать, что однажды вечером, когда за монастырскими стенами уже стемнело, до его слуха дошёл разговор о молодом живописце, будто бы создавшем изображение женщины необычайной красоты.

Сановник выслушал рассказ без особенного внимания.

Подобные истории не были редкостью.

Но затем один из присутствовавших прибавил, что портрет этот хранится в доме богатого торговца и что никто из посторонних не имеет дозволения видеть его.

Тогда духовное лицо подняло голову.

— Отчего же изображение скрывают? — спросил он.

— Не ведаю, ваше преподобие.

— А кто этот торговец?

Собеседник замялся.

— Говорят, один из евреев нашего города.

Некоторое время в комнате царило молчание.

Затем сановник медленно произнёс:

— Еврей, говоришь ты?

— Да, ваше преподобие.

— И кто написал изображение?

— Молодой мастер по имени Этьен де Монтрей.

Духовное лицо задумалось.

Наконец произнесло:

— Любопытно.

И более ничего не прибавило.

Но когда посетители удалились, он велел одному из служителей разузнать, где живёт упомянутый художник.

Служитель поклонился и вышел.

А за стенами монастыря ветер гнал по пустеющим улицам последние осенние листья.
И в доме Исаака бен Элиэзера, где ещё недавно звучал счастливый смех, никто не ведал, что имя Мирьям уже произнесено перед человеком, которому суждено было принести её семье великое горе.