Общага. Глава 2

Насчёт полставки в заводской многотиражке в прошлой главе я, сознаюсь, наврал. Всё гораздо хитрее - а с другой стороны удобней и проще. Городскому УБОНу, то есть тресту по бытовому обслуживанию, принадлежат в Питере не только прачечные и парикмахерские, но и недавно обосновавшаяся на Фурманова "Служба знакомств", где я и сижу три вечера в неделю и днём в субботу на те самые полставки, оформляя и регистрируя одиноких граждан и гражданок, решивших покончить с одиночеством. Шефиня взяла меня на это место за приятные манеры, расторопность, ну и еще не знаю за что - может просто из симпатии к будущему журналисту и к моей сговорчивости: оформлен я на полную ставку, а половину денег за вычетом премиальной красненькой отдаю шефине - жизнь трудна, и каждый в ней крутится как может. Всё дело в том, что трудовых книжек у меня две, так уж получилось, и это сообщает моим официальным занятиям некоторую чреватую последствиями лихость.
В дни моей работы в общагу я попадаю уже к позднему ужину.
- Поражаюсь тебе, как ты готовишь, овца... - ворчит Анжела. - Картошка вся уже в размазню распарилась, а лук так толком и не упрел.
- Ничего, следующая неделя твоя - вот ты себя и проявишь, кулинарка долбаная, - парирует Ежевика.
- Чего это я кулинарка?! - тут же возмущается Анжела. - Вот Светка, светлой памяти - вот та и вправду была кулинарка. Реально жалко девку. Да и Фиму тоже.
Света в прошлом году как-то неожиданно умерла: в лесу ее куснул клещ, энцефалита поначалу никто не заметил, полагая, что Светка просто перебрала алкоголя, а когда подружки забили тревогу, спасать ее было уже поздно. "Я ее потрясла утром... - рассказывала Светкина соседка по комнате, - мол, типа вставай... А она уже холодная..."
Фиму с полгода реально плющило, зато теперь у него некая Лея Фурц, "из хорошей семьи", как он не устаёт повторять. Правда и то, что Светка при всех ее прелестях была существом недалёким. Информационный взрыв обтекал ее, не нанося ей ни малейшего ущерба. Как удавалось ей общаться с соседями, с преподавателями на факультете? – немыслимо; ведь она была искренне убеждена, например, что "пипольфен" - это женское лекарство, предназначенное для лечения "пипочки", как она называла это свое самое заветное (после мочек ушей и запястий) место, а когда гематолог сообщил Фиме, что у того микропения, Света вальяжно развела руками: "А я тебе говорила!.. И девочки мне еще раньше такое про тебя рассказывали". Фима краснел и не находил себе места, через ткань брючного кармана и трусов ощупывая свой "микро-пенис", а Светка тем временем следила, правильно ли доктор выписывает рецепты и кокетничала с ним напропалую. Чутье сл;ва у нее было поистине замечательное – это, надо заметить, касалось всех слов, а не только связанных с матримониальной сферой – тут следует отдать должное Светкиной непредвзятости. "Мальтист Вавилов", говорила она, к примеру, вспоминая модную тогда книгу. Или, обращаясь к Фиме: "Мы с тобой как Мотелло и Песдемона".
- Послушайте... - поднимал Фима кверху указательный палец. - Я вам сейчас научу...
- Это у вас в Жмеринке так выражаются? - интересовалась Анжела.
- А шо? - удивлялся он. - Шо-то не так?
- Минет в России больше чем минет, - не слушая, продолжала Света.
- Минет, помимо человека, обнаруживается у приматов и рукокрылых, - добавляла всезнайка Ежевика.
- Хаха, рукокрылых... - эхом повторяла Светка и долго еще, хихикая, вспоминала прикольное словечко.
В общем, Светку реально жалко. А новую фимину Лею Фурц мы еще ни разу не видели - да и не очень по ней скучаем. Лея очевидно ленинградка, и Фима грезит на ней жениться и получить прописку. Ну и пусть старается - посмотрим, что у него из этого выйдет с его микропенией.

В дверь негромко скребутся, а затем в проёме появляются Виктор и Никита.
- Девчонки! Строимся! - восклицает последний. - Сейчас будет медосмотр!
- Ага... - недовольно передразнивает Анжела. - За вином давайте снова идите: Зулейка с Фимой всё подчистую высосали.
- А брата назвали Отаром... - негромко вкручивает Фиме Зулейка, прижавшись к нему многообещающе. - Это в честь отары, - поясняет она, - лучшей во всём регионе. Курдюки у овец были такими роскошными, что на них засматривались не только юноши, но и некоторые женщины, по тем или иным причинам оставшиеся в девках.
- Тебе не пора баиньки? - заботливо интересуется Фима. - Хочешь, я тебя провожу до твоей комнаты?
- Пожалуй... - расслабленно соглашается она.
В свободное время, если у него, конечно, нету каких-либо срочных дел, Фима пишет римейк на "каховского раввина". Теперь многие составляют буквы в слова и строчки и этим чванятся, традиция эта идёт еще с хрущевской оттепели, с дуэли физиков и лириков... да, собственно, и старые авторы без конца противопоставляли поэта толпе, дескать "я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастёт народная тропа...". Как вообще такие вещи можно предвидеть?! По-моему, это нескромно. Хотя вон на выступлениях Ахматовой, пишут, желающих попасть в зал окорачивали конной милицией, чтобы не лезли куда не следует - так что и у поэтов бывают порой свои светлые денёчки.
Фима скромный. И упорный: поставил себе задачу сделать из "Раввина" триллер - и работает над этим не спеша.
"Молчит Бетания, притихла Палестина...", так начинается это объёмистое произведение.
- Британия, - по инерции поправляет Эбигейл.
- А вот как раз и Бетания, а не Британия, - упорствует Фима и продолжает: - Вот вам история каховского раввина, где он и жил в такой прелестной обстановке как младший сын завбазой репы и морковки.
- Прикол, - замечает Ежевика.
Костик, любитель Хлебникова, пока помалкивает.
- А дальше? - подбадривает Фиму Анжела.
И тот принимается тараторить по памяти:

- Бог наградил раввина многими сестр;ми
И поселил с раввином смежными дворами,
Сначала Двойру, рядом Песю и Бабасю,
А дальше двор шел ихней тётки Мендельсон.

Согласно срокам Бог снабдил сестер мужьями:
Все в сюртуках и с отогн;тыми краями
На сапогах из охерительного хрома.
Их звали просто – Зяма, Нюма, Нёма.

- Красивые имена, звучные, - одобряет Эльвира.
Боже, чего мы только ни знаем по нашей факультетской программе! Некоторые думают, что журналистов учат только хлёстко писать, чтобы тексты, как у Эренбурга, тут же овладевали умами масс... но это не так: уже на первом курсе нам впихнули и экономику, и естествознание, и культуру речи, и теорию литературы - это не говоря уже об истории журналистики и месячной практике в живых редакциях газет и журналов. Про второй курс я вообще молчу: там одной физкультуры было почти триста часов; журналист должен быть бодр и подвижен, иначе никак. Сейчас, на третьем курсе, у девиц в основном топят по деонтологии: долг журналиста, основы этики, нравственные обязанности и даже хорошее поведение. Это, конечно, уже после социологии и психологии - иначе хорошему поведению не научишься.

- Раввина все зятья устроились отлично, - продолжает Фима. -

И одевались все шикарно-загранично.
Шмотье с загранки привозил кузенам лично
Торговый пурец, старший боцман Мендельсон.

Он в рейс соляркой заправлял свою шаланду,
В пятнадцать лет познал тюремную баланду,
Потом в хоккей играл за местную команду,
«Каховский вестник» его фото помещал.

- О! "Каховский вестник"! - восклицает Анжела. - Родители его выписывали в Сухуми.

- Раввин известен был примерным поведеньем, - гнёт своё Ефим. -

И всех премудростей Талмуда овладеньем,
Неукоснительным кашрута соблюденьем.
Он от молочного мясное отделял.

Он лихо фрейлахс мог отплясывать ногами
И наделял сестер по праздникам серьгами
Из драгоценностей, которые с рогами
Ему оставила сбежавшая жена.

- Как с рогами? - удивляется наконец Костик.
- А вот слушайте дальше... - немного кокетничает Фима.

Жену раввина знали все: Одессер Рива -
Она была скорей сефардского разлива
С местечка Триполи, с Бискайского залива
И с нагловатым выраженьем на лице.

Она просивших в синагоге принимала
И утаила много ценного металла,
Но после с резником в Малаховку сбежала,
А драгоценности забыла на столе.

А звали резника Кантонников Ираклий,
Он режиссером был любительских спектаклей
Что вечерами шли в морском каховском клубе.
В гримерной Ривочку Ираклий соблазнил.

- Всё как у нас... - меланхолично замечает Ежевика. - Только у нас вместо гримёрной душевая. - И она доливает себе в стакан еще немного "Алазанской долины".

...Наконец все мы сдали летнюю сессию - каждый по-своему неважно, за исключением разве что Ежевики, перфекционизм и дотошность которой преподаватели давно уже оценили и ставили ей иногда "отлично" в зачётку как бы по инерции: мол, эта девочка не подведёт. Лишь по "Социологии средств массовой информации" и по "Прикладной конфликтологии" у нее получились четвёрки, она куксилась, нервничала и всё спрашивала куда-то в пространство, закатывая глаза в небо: "Что я теперь скажу папе?!"
- Быть иль не быть... - отвечал ей на это Фима. - Вот в чём вопрос. Тебе, красотка, пламенный засос решил оставить я на ягодице. Ну, а когда ребёночек родится - помчит нас в Акапулько паровоз...
- А ты вообще молчи... как банный лист, - огрызалась Эльвира. - А то тебе Костик выломает рога. Не говоря уже о моём новом любимом.
- В смысле быть ниже травы? - глумливо интересовался Фима, тоже отличник или вроде этого. И добавлял с придыханием: - Ты мой редут упоения...
Времена, хочу напомнить, были давние, Бибигуль Суюншалина еще не родилась, и мы ничего не знали о ее прелестях, жили, так сказать, в полном и дремучем неведении, мечась в угаре юных сил от одного объекта к другому, отыскивая ту единственную - и натыкаясь всегда на одно и то же.
Считается, что люди, связанные плотскими отношениями, должны доверять друг другу... Но где имение и где вода? А ничего что при сексе и при доверии работают совершенно разные участки мозга? Нонсенс, короче... какая-то атавистическая традиция. Или козни масонов, чтоб всех запутать к своей собственной выгоде.
- Кстати, - вдруг сообщила, ни на кого не глядя, Анжела. - Пишут, что в Боливии, в каком-то диком индейском племени в пампе, появились девушки, которые несут яйца.
- Кто пишет? - забеспокоился Костик.
- Одна девочка-журналистка из Болгарии - мы познакомились когда нашу группу послали прислуживать на конференции, помните? И теперь переписываемся. Она много ездит по миру.
- Эволюцию не остановишь, - сурово заметил Фима.
- Да, - радостно распахнув ресницы, продолжала Эбигейл. - Представляете, какой это переворот во всём бабском хозяйстве?
- Шикарно! - подхватила, мечтательно щурясь, Ежевика. - Предохраняться не надо, абортам конец. Если залетела - спокойно снесла яйцо... и в холодильник его, до будущих времён.
Присутствующие согласно закивали.

В конце июня общага почти опустела: народ разъехался по домам, к родителям, и даже буфет на первом этаже на время каникул закрыли за недостатком спроса на молоко в пакетах и пирожки.
Мне ехать было некуда.
Вообще я могу считаться сиротой, хотя родители у меня имеются. Просто они невозвращенцы, но про это пока никто не знает, включая и компетентные органы - во всяком случае в КГБ меня еще не вызывали и никаких вопросов не задавали.
Родители уехали во Вьетнам едва мне исполнилось восемнадцать. "Ну и замечательно! - подумал я тогда про себя. - А то только нудят и беспокоятся попусту..."
Потом ко мне в квартиру вечером позвонился незнакомый загорелый дядька, показал с порога пару фоток и сообщил, что у него поручение от родителей.
В общем, оказалось, что во Вьетнаме они считаются пропавшими без вести, типа катались на уикенд в джонке с одним местным рыбаком и шквалом их унесло в море, а погранцы-вьетнамцы как-то прошляпили или были заняты чем-то другим... случай получился скандальный, так что о нём стараются не распространяться.
В общем, мужик этот, даже не назвавшись по имени и фамилии, сунул мне конверт с пятью тысячами долларов в мелких купюрах и велел не волноваться: дескать, родители живы, о сыне помнят, а он периодически будет заглядывать, если окажется на родине. И чтоб я хорошо учился и учил английский - это, мол, важно.
Так что формально я пока не сирота... но что-то вроде этого. Квартира у нас в кооперативном доме двухкомнатная и довольно просторная, родители тут и без Вьетнама не бедствовали и оставили мне, понятно, отбывая в загранку, заметную сумму денег на книжке в сберкассе, а после второго курса, тогдашним летом, я случайно разговорился в соседями по площадке, двумя симпатичными старичками, и "сделка века" состоялась: они переехали в мою двушку и отдали свою трёхкомнатную детям, вернувшимся с Севера и родившим там двоих внуков. В общагу тогда я прописался по большому знакомству и по липовой справочке, которую мне устроили всё те же мои соседи... - в общем, в отношении жилья я, как говорится, тот еще жук, хотя по внешнему виду этого и не скажешь.
Конечно, история со сдачей квартиры может вскрыться, да и с поддельной справкой тоже - но это, мне кажется, не такая уж уголовка, чтобы мне что-то такое грозило: за общагу я всё же плачу, как и все остальные, зато денег у меня из-за всей этой махинации более чем достаточно, если не форсить и не хвастаться. Доллары хранятся в надёжном месте, и сумма в конверте понемногу растёт. Что уж там задумали родители, я не знаю, но уже дважды с тех пор всё через тех же соседей меня находил родительский порученец и сумма в моём потайном конвертике пополнялась; там у меня теперь почти сплошь новенькие хрустящие сотки, которые я вымениваю где только можно.

Июль и август я целиком посвятил своей халтуре в брачном агентстве: заново перефотографировал большинство числящегося там народа и даже наснимал на взятую в прокате видеокамеру роликов с наиболее симпатичными девицами.
Дальше всё происходило по одной и той же схеме: девица просила сделать с кассеты копию, я хмурился, обещал подумать - а потом мы шли в кафе неподалёку, болтали и флиртовали, затем возвращались в мой кабинетик в агентстве, двери которого выходили прямо в проходной двор, минуя приёмную и прочие службы этой организации, там я недолго возился, подключая второй видик, и целоваться мы начинали порой уже во время перезаписи, да так и оставались обычно в этой уютной комнатке, если невесте не нужно было показаться к ночи родителям. Иногда назавтра, если выпадала суббота, ехали куда-нибудь в Сестрорецк, и выходные пролетали как сон. Я даже подумывал распотрошить свой валютный запас и приобрести подержанного жигулёнка - но всегда себя останавливал: в Питере холодно, три месяца гололёд, ездить мне на машине некуда, воры без конца крадут с машин щётки и даже колёса, злодеи-дворники из вредности прокалывают автомобилистам шины... в общем, геморрой с автомобилем и больше ничего.
Ну, и как это обычно всегда и бывает, когда чего-нибудь очень не хочешь - так случилось и на этот раз, и всё с теми же соседями, что снимали у меня жильё: сосед внезапно ослеп на один глаз, права у него тут же отобрали, и вот они предложили мне как бы лизинг - уменьшить аренду на определенную сумму и ездить за это по доверенности на их гладком и ухоженном жигулёнке. Я согласился, хотя в задаток пришлось отдать им целую тысячу баксов. Соседи и раньше относились ко мне с каким-то приятным почтением, а получив деньги, десять хрустящих долларовых соток, и вообще стали как будто несколько меньше ростом. Что деньги делают с человеком - это ужас! Все беды на свете от собственности - я так считаю. Вся эта бесконечная гонка, чтобы не быть лузером, весь организованный бандитизм... Тут мне, если честно, ближе по духу Шариков: собственность отобрать и всё поделить... Мечты, мечты.
 
- Меня зовут Селектина... - сообщила мне клиентка брачного агентства, явившаяся вечером в пятницу на видеосъёмку. - Ну, значит типа избранная.
- Хорошо, - одобрил я и незаметно выглянул в окошко во двор, где под окнами уютно дремало моё четырёхколёсное приобретение. - Молодец. В смысле родители молодцы, что так назвали.
- У меня нет родителей, - продолжала она. - Я лабораторная, из заморозки. А там была анонимная обезличка: такое было условие для доноров, чтобы потом не тянули деньги из деток, если что. А родители вероятно на Марсе - полетели туда тихим ходом с кучей всякой техники. Во всяком случае так мне нашептала секретарша в инкубаторе.
- Сниматься будем скромно или призывно? - взял я деловую ноту. А что я еще мог сказать в ответ на эту обескураживающую информацию? Это тебе не беглецы из Вьетнама. С родителями Селектины я бы, наверное, с удовольствием познакомился.
- Скромно-призывно, - подумав, предложила она.
- Это трудно, - ответил я. - Этак мы с вами тут весь вечер сегодня проведём.
- Я на всё готова, - проговорила она несколько двусмысленно.
- Я тоже, - в тон ей заметил я и стал расставлять штатив под камеру.

А шестого августа ко мне в кабинетик явилась Евгения Юрьевна.
- Вот так сюрприз... - протянула она с порога, щурясь и всматриваясь.
Мы были знакомы зрительно по какому-то мероприятию в факультетской столовке - просто оказались тогда за одним столиком и разговорились. Евгения шла теперь на диплом, впереди у нее маячила самостоятельность и карьера - не бог весть какая карьера, но она могла уже через годик вытеснить редактора в заводской многотиражке, отец ее служил на заводе высоким чином: не первым, но вторым или третьим по значимости.
- А я-то рассчитывала, что эта акция пройдёт у меня сугубо конфиденциально, - с гримаской на лице продолжала она.
- Ведь вы, кажется, замужем? - подлил я масла в огонь. - Или я что-то как всегда перепутал?
- Вы не перепутали... Муж сегодня, кстати, на танковом полигоне. И все выходные тоже.
- Почему кстати? - удивился я.
- Потому что вы мне симпатичны. И потому что замуж я вышла только чтобы уйти наконец из дому, из-под родительской опеки. А они сразу же сделали нам квартиру.
- И сегодня она пустует... - продолжил я.
- Вот именно, - подтвердила Евгения. - Дочь с родителями на даче, муж - на полигоне... давайте не будем терять время. Это не ваша ли машина томится там под окнами?
- Наша, - растерянно подтвердил я, но быстро нашёлся, отодвинул штатив с прохода в сторону и двинулся к двери. - Пойдёмте...
Мы уселись в жигуля, и всю дорогу до Лигово она молчала, осторожно нажимая кончиком пальца мягкую обшивку приборной панели - тогда еще машины делали не из одного только пластика.
- Проходите... - пригласила она, когда я открыл перед ней дверь подъезда в невзрачной пятиэтажке. - У нас на лестнице никогда нету света, прямо Армагеддон какой-то... Второй этаж.
Про "дальше" я ничего писать не буду - Евгении давно нет, и мне ее всё еще не хватает.
- Ты знаешь, что сегодня день Хиросимы и Нагасаки? - спросила она, когда мы смыли горячий пот и уселись в кухне за кофе. - Насыпай, не стесняйся... - Она указала кивком на банку с тёмно-бурыми гранулами растворимого кофе из Индии. - Тебе надо восстановить силы.
Вот чего я по-настоящему не терплю - это когда кто-то начинает оценивать мои силы. А тем более планировать их для каких-то своих целей. Это поэту Чердынцеву в "Даре", возможно, нравилось, что у Зинаиды на него большие планы - но я не Чердынцев, я сам по себе... можно сказать сирота. И жилищный аферист к тому же.
- Мне надо сегодня непременно показаться родителям, - соврал я. - Звонком, к сожалению, не отделаешься - у них круглая дата.
- Ну... тогда жду тебя завтра в десять утра здесь же, - без тени огорчения ответила она. - Надеюсь, ты хорошо выспишься.

Она была безусловно умнее меня - это я почуял если не сразу, то уже к концу выходных. А может, мне только казалось, и это была некая... избыточная для практической жизни начитанность, которой не было у меня. Да-да, обо всех книжках из школьной программы или из институтского курса я тоже мог тут же отбарабанить своё мнение - но Евгения как бы жила во всём этом, в том, что для меня было и оставалось нудным объемом знаний, за который спросят на экзамене или зачёте.
Потом оказалось, что она пишет стихи и ходит в кружок к Сосноре. Это имя тогда я услышал впервые. Когда же выяснилось, что вечер пятницы она обычно проводит в студии у Льва Додина, я как-то совсем сник и, как это говорится, "пошёл на поводу" - то есть стал позволять ей рулить и даже приказывать, хотя делала она это весьма деликатно.
- Мы разные люди, Киса, - замечала она, когда я говорил или делал что-нибудь невпопад. - И кроме того я старше. А значит умнее.
Стригся я тогда коротко, носил длинноватые для такой причёски усы и, возможно, напоминал чем-то Ипполита Воробьянинова из фильма про Бендера. И да, она была старше меня почти на два года. И умнее...

Так пролетел остаток августа. А в сентябре нас всех закатали на месяц в совхоз на уборку, и ездить туда на машине было, конечно, стократ удобнее, чем на двух автобусах с пересадкой, не считая дороги в метро.
В три часа пополудни в машину ко мне набивалось до семи человек пассажиров, половину которых я высаживал у ближайшей автобусной остановки, чтобы не злить понапрасну гаишников. Остальные ехали до "Ветеранов", где наконец с гиканьем и шутками выгружались, и я неспеша катил дальше, на Фурманова, где у меня приближалась "вторая смена" - приём желающих найти себе спутника за пределами родины. На сиденья я еще в начале полевых работ натянул большие пластиковые мешки, в ногах, где ёрзали заляпанные сельской грязью сапоги моих пассажиров, тоже лежала плёнка - в общем, так или иначе сентябрь скоро кончился, заморосил октябрьский дождик, и на факультете снова начались занятия.

Связь с Евгенией заметно пошла на убыль. Супруг ее давно возвратился с полигона, моим кабинетом в брачном агентстве пользоваться было можно разве что поздно вечером, с дачи вернулась дочь Евгении, которую теперь нужно было водить в садик - заботы и бытовые трудности не хуже термитов подтачивали адюльтер, казавшийся поначалу таким романтическим.
И однажды вечером я набрал номер Селектины.
- Я знала, что ты позвонишь, - бесцветным голосом проговорила она, сразу узнав меня в трубке. - И что такое два месяца по сравнению с дорогой, к примеру, на Марс?
- Какие два месяца?
- Которые я ждала твоего звонка! - почти выкрикнула она, и мне снова припомнился Чердынцев с его прагматичною Зиной. - Приезжай немедленно.
Она жила в новостройках на Художниках в небольшой двушке, в которой тут и там шастала ее грозная могучая бабка в суконных тапках, переставляя и обихаживая расставленную везде многочисленную комнатную растительность.
- У меня нельзя, - прошипела Селектина, когда мы, наконец, напившись чаю, оказались у нее комнате и я принялся было за ее плечи и шею. - У нас не принято запираться, а бабка бродит по квартире круглые сутки. У нее бессонница...
- Поехали, может, обратно в агентство? - предложил я.
- Мне нельзя возвращаться поздно, - нахмурилась она.
- А если не возвращаться? - сообразил я.
- Ты хочешь чтобы утром нас у тебя застукала твоя начальница?
- Мда... - согласился я. - Незадача.
В гостиницы парочки без брачного штампа в паспорте тогда не пускали - разве что по большому знакомству, которым я на то время еще не обзавёлся. Иногда мне удавалось перехватить ключи от квартир у немногих знакомых, родные которых постоянно жили на даче. В летние месяцы удобные местечки для ласк часто предоставляла природа... но на дворе теперь стоял хмурый октябрь, и я чувствовал, что и эта связь, так внезапно возобновившись, несёт с собой больше хлопот, чем удовольствия. Кроме того моя необычная подруга была, очевидно, пронзительно одинока. То, что мои предки бесследно пропали во Вьетнаме, только добавляло серьёзности ситуации, делало нас с Селектиной как бы товарищами по несчастью - и это мне определённо не нравилось. "Как всё стало внезапно непросто..." - ворчал я, добираясь поздними октябрьскими вечерами к себе в общагу.
Конечно, и тут много чего не хватало для счастья - но в общаге не было уныния и робости перед будущим. Девчонки вовсю вживались в четвёртый курс, который у меня, по счастью, был уже позади: в правоведение, психологию, теле- и радиожурналистику, не считая кучи коротких спецкурсов, которые им еще предстояло зубрить и сдавать. В остальном же всё оставалось по-прежнему: незначительные ситуационные романы, ревность, измены... - и быт.
Пену в кипящей кастрюле с мозговой костью Эльвира упорно называла "шом", и требовалось немало сообразительности, чтобы догадаться, что это искажённое немецкое "шаум", то есть собственно пена. То же касалось и пирожных, которыми Питер, как многим известно, изобилует - все они назывались у неё "кухо", то есть "кухен", пирожное; никаких "эклеров", "безе" и "суворовских" различать она не желала.
- Ты говоришь как птица уду, - язвила Эбигейл.
- Так бабушка всегда говорила, - поясняла Ежевика и, если ее желали слушать, рассказывала о своей родине, о немецкой деревне, где все старики говорили на чудовищном швабском диалекте, завезённом в Россию еще при Екатерине, гнушаясь российской речью и предпочитая широким контактам с титульной нацией общение сугубо в своём швабском сообществе.
Так и сидели мы долгими ноябрьскими вечерами, попивая винчик и взглядывая на маленький, с ладошку величиной, экранчик портативного чёрно-белого телевизора, который откуда-то притащил девчонкам Костик.

Приближались праздники: к седьмому ноября, выходному с обязательной утренней демонстрацией, выпавшему в этот год на четверг, почти вплотную примыкал уикенд, и ректорат приказом объявил выходной и на пятницу. Получалось пять дней вольницы, и мы обсуждали сейчас, на что их можно разумно употребить.
- А поехали в Таллинн? - предложил я. - Или, если всё подгадать, то можно проехаться по всем трём балтийским столицам - спать в поезде, а днём болтаться по достопримечательностям.
- И пить из горлышка "Вана Таллин"! - обрадовалась Ежевика.
- Я в лесу-у-у поймал жука-а-а, - невпопад загудел Костик дурным голосом. - Вот тако-ого мудака-а-а... Я хоте-е-ел его пойма-ать...
Он сделал театральную паузу.
- Ну!.. - раздражённо нахмурилась Эльвира.
- Улете-ел к своей семье-е-е... - с глупой улыбкой закончил Костик.
- Не смешно ни капли, - сухо заметила она. Последнее время у них с Костиком что-то не ладилось.
- Ин зе форест ю кэн сии... - продолжила Эбигейл концерт по заявкам.
- ...Самоварная труба, - откликнулись присутствующие нестройным хором.
- Дорогой товарищ Сталин, - кокетливо закончила Анжела, - я щекотки не боюсь.

Я уже не раз замечал, что некоторые события, постепенно назревая, как бы пучат пространство, вызывают необъяснимое беспокойство и какие-то нелепые совпадения, типа когда на платформе электрички ты роняешь за перила только что купленный билет, и спускаться вниз, в траву и кусты, чтобы поднять его, уже некогда, зелёный со звездой нос поезда уже показался из-за поворота - и ты решаешь рискнуть проехаться зайцем, а затем, усевшись с независимым видом в вагоне на свободную лавку, случайно взглядываешь на пол... - и обнаруживаешь прямо у себя под ногами не пробитый контролёром билет как раз твоего тарифа... Вот что это?!
А всё объясняется очень просто: фортуна делает тебе знаки, ты ей зачем-то нужен, событие назрело, и неведомые силы готовят тебя к нему таким вот неординарным способом.

Я как раз заканчивал заполнение анкеты с одной смазливенькой кандидаткой на семейное счастье, когда зазвонил телефон.
- Ты сможешь сегодня подъехать? - без лишних околичностей спросил в трубку мой сосед, наниматель моей квартиры. - Тут реально серьёзный разговор.

Когда я добрался до своего дома, было около девяти.
- Короче... - начал сосед в дверях, кивком приглашая меня внутрь. - Уж ты не взыщи... но нам скоро придётся отсюда съезжать.
- Как скоро? - уточнил я, не вдаваясь в подробности. - И что у вас тут случилось?
- Как можно более скоро, - расплывчато ответил он. - Невестка, оказывается, снова беременна, причем оказалось что двойней. Короче... - опять ввернул он. - Нам всем предстоят серьёзные пертурбации. - И, нахмурившись, сосед принялся ходить из угла в угол по моей кухне.
- Всем в смысле кому? - снова уточнил я.
- Тебя это как раз практически не коснётся, - пояснил он каким-то не к месту раздражённым тоном. - Ну что ж... съезжает жилец. Это бывает.
- Бывает, - эхом повторил я.
- Короче... - в третий раз проскрипел он. - Мы заплатим за лишний месяц... А там уж, как говорится, не взыщи.
Потерять жильца, да еще жильца знакомого, соседа по лестничной площадке, никак не входило в мои планы. Времена были, как я уже упоминал, давние, институт аренды недвижимости тогда еще только зарождался и сдатчиков считали чуть не преступниками, а их доходы - "нетрудовыми", что отчасти соответствовало действительности.

С поездкой на ноябрьские по балтийским столицам у нас, понятно, ничего не получилось, слишком поздно мы спохватились, билетов в кассах уже никуда не было - пятницу, вероятно, объявили выходным не только у нас в вузе. Да и денег у всех оказалось в обрез.
Через пару недель я снова воцарился в своём жилье, не переставая раздумывать, где мне теперь достать денег, чтобы перекрыть потерю арендной платы, равную месячной зарплате обычного человека с улицы.
И в голову мне пока ничего не приходило.
За коробку конфет и четвертную в мятом конверте я поменял на станции номер своего квартирного телефона, чтобы избавиться от назойливых звонков, адресованных моему соседу, и тут же сообщил его Евгении, Селектине и паре моих приятелей, которые до этого звонили мне только в комнатку при брачном агентстве.
Декабрь выдался вьюжный, на дорогах тут и там сверкали раскатанные машинами ледяные пролысины, снег на тротуарах смёрзся в неприступные грязно-серые обледенелые сугробы, меж которых петляла протоптанная пешеходами узкая тропка. Дворники деловито сыпали на нее песок с солью.
Женя звонила теперь почти каждый вечер - муж ее вечерами гулял с собачкой. А может, он даже что-то такое чувствовал про наш "день Хиросимы", как по-прежнему называла всю эту историю Евгения, и, как говорится, понемногу отступал в сторону. Должен, однако, сознаться, что разговоры с Евгенией по телефону часто тяготили меня, казались пустыми и скучными, исполненными понятной незавершенности.
- Я у Додина еще на один вечер в неделю записалась! - сообщила она однажды вечером. - Надоел Соснора со своими липкими лапками. Пора менять доминанту.
- Какой еще Соснора? - уточнил я, прикидываясь дурачком.

Наконец я заехал в общагу за вещами - и прямо на входе нос к носу столкнулся с Анжелой и Ежевикой, отправлявшимися, судя но клеенчатым кошёлкам, в соседний продуктовый.
- Ты куда подевался?! - в голос завопили они. - Мы по тебе скучали!!!
- Пойдёмте покормлю вас вкусненьким, - улыбнулся я, и мы двинулись втроём в сторону ближайшей кафешки на Лермонтовском, напротив Варшавского вокзала.
Как-то так получилось, что про квартиру и мой новый статус легитимного ленинградца с жильём я им тотчас же разболтал - видимо, захотелось похвастаться. А кому еще можно этим похвастаться, как не иногородним девчонкам из общаги?
- И сколько комнат? - странно серьёзно уточнила Ежевика.
- Две, - ни о чем еще не думая, ответил я.
- Слушай... - задумчиво проговорила Эбигейл, - а мы как раз собирались с Эльвирой снять комнату... Задрала уже общага.
- Мы будем тебе славными подругами! - убедительно закивала головой Ежевика.
- И будем всё мыть, - поддержала ее Анжела. - Не бойся.
- Да у меня уже вроде есть подруги, - немного растерялся я.
- Но они же, надеюсь, там у тебя не живут? - взмахнула ресницами Ежевика.
- Нет, - подтвердил я. - Они обе домашние.
- О! - хмыкнула Эбигейл. - Обе... Мы тоже обе.
- И обе славные, - заверила Эльвира. - Про Анжелку ты уже многое знаешь, но и я такая себе ничего...
- А как же Костик? - удивился я.
- *** с ним, с Костиком, - нахмурилась она. - Надоел...
- Дайте мне пару деньков подумать и осмотреться, - попросил я и поманил к столику официантку - расплачиваться.
Тем временем эльф среднего звена Мадрасек, неутомимый, как перуанский мул, неуклонно продвигался вперёд, лавируя между травинками и с каждым шагом приближаясь к границам загадочной страны Гандольфа. Этот последний, ничего пока не подозревая, как раз позволял наскоро наколдованной медсестричке умащивать себе тело благовониями, то и дело щурясь от удовольствия. Кондаурова в эти минутки зыркала быстрым глазом по сторонам, рассчитывая при случае слямзить что-нибудь ценное из заваленной магическим барахлом избушки волшебника.