Гринберг против всех

ЭФИР

Трансляцию запустили в шесть утра по московскому времени. На заставке крутилась золотая чаша весов: на одной — молния, на другой — вилы. Между ними бежала строка: «СУД, КОТОРЫЙ ИЗМЕНИТ ВСЁ. ГОЛОСУЙТЕ В ЧАТЕ».

За первые пять минут набралось три миллиона зрителей. За пятнадцать — двенадцать. Рекламный отдел потирал руки. Юридический отдел — тоже, но по другой причине: у них был эксклюзивный контракт на трансляцию загробных процессов, и никто в мире не понимал, как он вообще оказался подписан.

Зал заседаний не имел стен. Стены были лишними: сквозь них всё равно было видно звёзды, а сквозь звёзды — рекламные баннеры. «АДСКИЕ КУРОРТЫ: ОТДЫХ, КОТОРЫЙ ВЫ ЗАСЛУЖИЛИ». «РАЙСКИЙ САД: ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ БЕСПЛАТНО». Между баннерами висел логотип трансляции — глаз в треугольнике, который время от времени моргал.

Пахло здесь странно: ладаном, офисной пылью и дешёвым кофе из автомата. Кондиционер гудел на одной ноте — той самой, от которой начинает болеть голова, если слушать её слишком долго. Где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. В такт этому капанью секретарь Аз — нервный ангел-стажёр — отбивал пальцем по столу, и его шёпот «не ошибаться, не ошибаться» сливался с общим гулом.

Ведущий — не судья, а именно ведущий, молодой человек с идеальной укладкой и микрофоном-петличкой, — стоял в центре и улыбался так, будто собирался объявить победителя конкурса талантов.

— Дамы и господа, духи, сущности и все, кто подключился к нам из других измерений! — сказал он. — Сегодня исторический день. Сегодня мы наконец узнаем: кто виноват?

Он сделал паузу. Чат взорвался. Кто-то писал «сатана, конечно», кто-то «бог как всегда отмажется», кто-то спрашивал, где можно купить такую же мантию. Никнеймы мелькали быстрее, чем успевал читать глаз: «Атеист_2000», «СвидетелИеговы_из_Твери», «Просто_Вася», «Кот_который_смотрит».

— Напоминаю правила, — продолжил ведущий, — потому что у нас тут впервые за тринадцать миллиардов лет судебное заседание в прямом эфире. Обвинение представляет лично... — он сверился с карточкой, — ...Бог. Защиту — адвокат по назначению. Судья — Вселенная. Подсудимый — Люцифер, он же Сатана, он же в протоколе Л. В. Светоносов. Голосование в чате открыто. Поехали.

Он отступил в сторону, и в кадр вошёл зал.

Первым, как и положено, появился адвокат.

Лев Аронович Гринберг шёл по коридору, который вёл к залу заседаний, и поправлял галстук. Галстук был единственный приличный — подарок жены на сорокалетие. Жена умерла четыре года назад. Галстук — нет. Лев Аронович считал это несправедливым, но галстук носил: жена бы обиделась, если бы он его выбросил.

Костюм был мятый. Пиджак он гладил утюгом в номере отеля перед смертью — и умер с утюгом в руке, что было отдельно зафиксировано в протоколе и что он до сих пор считал унизительным. Портфель он нёс в левой руке: ручка была привязана скотчем и держалась на честном слове. В портфеле лежала маца. Две коробки. У него на запястье были часы жены. Они стояли с её смерти. Он их не заводил.

Мацу он взял на всякий случай. Опыт подсказывал: на любом суде может понадобиться перекус, а на небесном — тем более. Кошерность дела он собирался уточнить у секретаря. Но секретарь, он знал, вряд ли разбирался в кошерности. Спросить всё равно было нужно.

На шее, под рубашкой, висела звезда Давида на тонкой цепочке. Он её не показывал. Не потому, что стеснялся, — потому что не любил объяснять. Когда-то в юности ему объяснили, что звезда — это «знак», и с тех пор он предпочитал, чтобы его судили по делам, а не по знакам. Но под рубашкой он её всё равно носил. На счастье.

На входе его остановил охранник — существо с шестью крыльями и лицом человека, которому недоплачивают.

— Запрещённые предметы, острые предметы? — спросил охранник.

— Портфель, — сказал Лев Аронович.

— Что в портфеле?

— Маца.

Охранник посмотрел на него внимательно. Лев Аронович посмотрел на охранника. Оба молчали. Где-то в глубине коридора капала вода.

— Проходите, — сказал наконец охранник.

Лев Аронович прошёл.

В зале было холодно. Всегда. Все мёрзли. Судья — пожилая женщина в судейской мантии, с очками на цепочке и молотком, который она почти не использовала, — шмыгала носом. У неё был насморк. Не метафора. Просто насморк. В зале суда сквозило, а кондиционер работал на полную, и она мёрзла вместе со всеми. Но не жаловалась, потому что жаловаться — не процессуально.

Она сидела за длинным столом из какого-то материала, который не имел названия. На столе стояли графин с водой, стакан и табличка: «ВСЕЛЕННАЯ. СУДЬЯ». Рядом с табличкой — маленькая корзинка для бумажных платков. Корзинка была почти полная. Процесс шёл долго.

Лев Аронович сел на своё место — слева. Портфель поставил на колени. Одну коробку мацы — во внутренний карман, на случай, если портфель отберут. Вторая осталась в портфеле. Достал блокнот. Достал ручку. Проверил, пишет ли.

Ручка не писала. Он достал вторую. Тоже не писала. Третья тоже не писала — но он всё равно начал писать. Потому что привык. И потому что писать было нужно. Ручка, которая не писала, вдруг написала. Это был хороший знак.

— Надо же, — сказал он вслух.

— Можно и так, — раздался голос справа. — Но вообще-то я — Сатана. Чёрт у меня в подчинении. Третий стол в левом крыле. Хотя он сейчас в отпуске.

Лев Аронович повернул голову.

Сатана сидел за столом подсудимых. Он был молодой — лет тридцать, может, тридцать пять, если считать по-земному. Белый костюм, чёрная рубашка, красный галстук, вызывающий настолько, что на него хотелось смотреть. Ботинки из крокодиловой кожи — он их перед заседанием протёр белым платком, а платок сунул в карман, потом выбросил в урну. На запястье — золотые часы. Они шли. В отличие от некоторых.

Рядом с его столом стояла урна. Урна была полная — смятые белые платки. К концу процесса она станет ещё полнее.

Он улыбнулся. Улыбка была обаятельная. Так улыбаются люди, которые точно знают, что нравятся.

— Лев Аронович, — сказал он. — Наслышан.

— Надеюсь, только хорошее, — ответил Лев Аронович.

— Только профессиональное.

— Это хуже.

Сатана рассмеялся. Чат написал: «ОН МИЛЫЙ», «ОН МНЕ НРАВИТСЯ», «ПОЧЕМУ ОН ВЫГЛЯДИТ ЛУЧШЕ МЕНЯ». Кто-то за кадром немедленно отправил в чат ссылку на подписку. Никто не понял, кто это.

Бог вошёл последним.

Он не шёл — он появлялся. Сначала — свет. Потом — силуэт. Потом — мужчина в дорогом безупречном сером костюме, с лицом человека, который точно знает, что прав, и с часами на запястье, которые стояли. Он их не заводил. Привык.

Сел. Поправил галстук. Посмотрел на часы. На часы он смотрел не потому, что ему было важно время, — просто привычка. Потом попробовал их завести. Не получилось. Он попробовал ещё раз. Не получилось. Он убрал руку.

На коленях у него лежал плед. Он его не показывал — просто держал. Как держат вещь, которая нужна, но которую не хочется объяснять.

— Ваша честь, — сказал Бог.

— Садитесь, — сказала Вселенная и шмыгнула носом.

Он уже сидел. Он всегда уже сидел.

Ведущий подбежал с микрофоном:

— Господин... э-э... Бог, скажите пару слов для наших зрителей. Как вы себя чувствуете? Что вы хотите сказать людям?

Бог посмотрел на него. Долго. В зале было слышно, как капает вода и как гудит кондиционер.

— Я хочу, чтобы они поняли, — сказал он наконец. — Я дал им всё. Я дал им выбор. Я дал им свободу воли. А они выбрали то, что выбрали. И я здесь, чтобы услышать, что я не виноват.

— То есть вы пришли не побеждать? — уточнил ведущий.

— Я пришёл за справедливостью.

Чат: «НУ ТИПИЧНЫЙ», «ОН ДАЖЕ НЕ СТЕСНЯЕТСЯ», «БОГ ГАЗЛАЙТИТ». Бог не читал чат. Бог читал только протокол.

Судья оторвалась от папки. Посмотрела поверх очков — не на стороны, а в сторону.

— Присяжные заседатели. Прошу внимания.

Лев Аронович обернулся.

Он их не заметил раньше. Их не было видно — они сидели в тени, за перегородкой из матового стекла, и проявлялись только когда судья обращалась к ним напрямую. Как проявочная ванночка в фотолаборатории. Сначала контуры. Потом лица. Потом — дыхание.

Их было двенадцать.

Первая вязала. Спицы мелькали так, будто она делала это не руками, а дыханием. Шарф рос — длинный, серый, бесконечный, как её терпение. Когда кто-то говорил громко, петли становились крупнее. Когда тихо — ровнее. Она не смотрела на суд. Она смотрела на нитку. И в этом было что-то от старой учительницы, которая всё слышит, даже когда не поднимает глаз. В кармане её кардигана лежала карамелька — надкусанная, в обёртке, которую она разглаживала пальцами, когда нервничала. Она нервничала часто. Но виду не подавала.

Второй спал. Сидел с закрытыми глазами, в пижаме в полоску, в войлочных тапках с помпонами, и дышал так ровно, будто находился не в зале суда, а на своей кухне, где пахнет чаем и старым радио. Иногда он всхрапывал — коротко, негромко, — и Аз каждый раз вздрагивал, будто это он был виноват. Потом старик просыпался, оглядывался, вспоминал, где он, и кивал сам себе. Как будто говорил: «Ну да. Опять. Ладно». И закрывал глаза снова. Он не был стар. Он просто очень устал. Так устают люди, которые всю жизнь работали и теперь не знают, что с этим делать.

Третий держал телефон так, будто это была не игрушка, а спасательный круг. Худи с капюшоном, надетым на голову — не потому что холодно, а потому что так меньше видно лицо. Наушники на шее, один в ухе. Он листал ленту, не поднимая головы. Но когда Бог сказал «Я создал мир», он хмыкнул. Не громко. Скорее себе. Судья сделала замечание. Он убрал телефон. Через минуту достал снова — но уже не листал. Просто держал в руках. Как держат что-то, что успокаивает. Когда Сатана говорил про «я не хотел этой работы», он поднял голову. Посмотрел. Долго. Потом снова уставился в экран. Но экран уже погас. Он не заметил.

Четвёртый записывал. Всё. Каждое слово. Ручкой «Паркер», которой дорожил — видно было по тому, как он её держал. Пиджак расстёгнут, галстук в кармане — снял перед заседанием, потому что душно. Рубашка помята в области живота — сидел в ней в машине, пока ехал. Он не был юристом. Он был менеджером среднего звена, который привык к совещаниям и протоколам. Здесь — то же самое, только с Богом. Он волновался. Не показывал. Только ручка иногда дрожала. И он каждый раз останавливался, смотрел на неё, будто просил: «Ну пожалуйста. Держись».

Пятая была собакой. Настоящей. Дворнягой. Рыжей, с белой грудью, с биркой на шее: «Присяжная № 5». Она сидела на стуле — не потому что так положено, а потому что ей так нравилось. Рядом стояла миска с водой. Она пила, когда хотела. Зевала так, что слышно было на весь зал — и никто не делал замечаний. Иногда она клала голову на лапы и смотрела на всех по очереди. Долго. Внимательно. Как будто понимала больше, чем показывала. Когда Бог сказал «Я не создавал зло», она подняла ухо. Одно. Подержала. Опустила. Вздохнула. И положила голову обратно. Как будто сказала: «Ну да. Конечно».

Шестая пила чай. Махровый халат, розовый, с капюшоном. Тапочки с помпонами — как у второго, только жёлтые. Она пришла сюда случайно — её выдернули из дома, из-за стола, из-за чашки. Она не злилась. Она просто пила чай. Вытаскивала пакетик, клала на блюдце, снова опускала. И слушала. Когда кто-то говорил что-то важное, она говорила вслух: «Ох». Тихо. Но слышно. И в этом «ох» было больше смысла, чем в иных речах.

Седьмой пришёл на рыбалку. Попал на суд. Не жаловался. Кепка, жилет с карманами, удочка у стены. Он доставал из кармана блесну, крутил в пальцах, убирал. Доставал термос, наливал в крышку, пил. Это был очень крепкий чай. Он никому не предлагал. Но когда шестая посмотрела на его термос слишком долго — он налил и ей. Она кивнула. Он кивнул. Они поняли друг друга. Как люди, которые знают цену тишине.

Восьмая рисовала. Девочка лет десяти, с рюкзаком, на котором были значки — единорог, радуга, ещё единорог. Она сидела, высунув язык от усердия, и водила стилусом по планшету. Что именно — не видно. Но она была очень сосредоточена. Когда кто-то говорил громко, она вздрагивала. Когда тихо — продолжала. В какой-то момент она подняла планшет и показала соседу — пекарю. Он посмотрел. Кивнул. Сказал: «Хорошо». Она просияла. И продолжила рисовать. Как будто ничего не произошло. Как будто всё уже произошло.

Девятый пах тестом. Дрожжами. Тёплым. Он пришёл прямо с работы — не успел переодеться. Белый фартук с пятнами от муки и ягод, в кармане — блокнот с заказами и огрызок карандаша. Он смотрел на всех как на булочки. Оценивающе. Но добро. Когда собака зевала — он улыбался. Когда девочка показывала рисунок — кивал. Он доставал из кармана кусок хлеба, отламывал, клал в рот. Потом отламывал ещё и протягивал собаке. Собака брала осторожно. Как будто благодарила. Он кивал ей. Она кивала ему. Всё.

Десятая качала ребёнка. Тихо. Как в колыбельной. У неё были тёмные круги под глазами и пряди, выбившиеся из хвоста. На плече — слюнявчик с мишкой. Она не смотрела на суд. Она смотрела на ребёнка. Но слушала. Всё. Каждое слово. Когда Сатана сказал «Я не хотел этой работы», она подняла голову. Посмотрела на него. Долго. Потом опустила. И прижала ребёнка крепче. Как будто защищала. От чего — неизвестно. Может, от всех. Может, от себя.

Одиннадцатый читал. Уголовный кодекс. С закладками — разноцветными, аккуратными. Он сверялся. Когда кто-то говорил что-то юридически сомнительное, он поднимал голову. Находил страницу. Кивал. Или качал головой. Он не был судьёй. Он не был адвокатом. Он был библиотекарем. Но кодекс он знал. Всегда. На всякий случай. Как человек, который всю жизнь прожил среди книг и научился доверять только им.

Двенадцатый был пустым стулом. Никого. Но бирка была. «Присяжный № 12». Стул скрипел сам по себе. Иногда. Как будто кто-то переступал с ноги на ногу. Или менял позу. На сиденье была вмятина. Как будто кто-то сидел. Но никого не было. Когда в зале становилось слишком тихо — стул скрипел. Как будто напоминал: «Я здесь. Я слушаю».

Чат написал: «ЭТО ЧТО ЗА СОСТАВ», «СОБАКА В ПРИСЯЖНЫХ — ЭТО ЛЕГАЛЬНО?», «ПУСТОЙ СТУЛ ЛУЧШЕ ВСЕХ РАЗБИРАЕТСЯ», «ЖЕНЩИНА С РЕБЁНКОМ — ЭТО Я».

— Присяжные, — сказала Вселенная. — Вы ознакомлены с делом. Вы выслушаете стороны. Потом удалитесь. Потом вынесете вердикт. Если сможете. — Она шмыгнула носом. — Вопросы есть?

Собака гавкнула. Один раз. Негромко.

— Принято, — сказала Вселенная. — Приступаем.

Судья раскрыла папку. Папка была тонкая. Регламент процесса — три страницы. Устав мира — сорок. Должностная инструкция Сатаны — одна, судя по описи. Лев Аронович заметил это и сделал пометку в блокноте. Ручка, которая не писала, написала.

— Дело номер один, — сказала она. — «Бог против Сатаны». Предмет иска: преступления против человечества. Стороны ознакомлены с материалами? Обвинение готово? Защита готова?

— Готово, — сказал Бог.

Лев Аронович поднял руку.

— Ваша честь, у меня процедурное.

— Слушаю.

— Я хотел бы уточнить кошерность дела. В материалах упоминаются свиньи. Много свиней. Я понимаю, что это метафора, но я всё же предпочёл бы уточнить.

Секретарь Аз уронил ручку. Поднял. Уронил снова. На его столе лежала папка с надписью от руки: «НЕ ОШИБАТЬСЯ». Он на неё посмотрел. Потом на Льва Ароновича. Потом снова на папку.

Вселенная посмотрела на Льва Ароновича поверх очков.

— Адвокат, — сказала она. — Это суд над Сатаной. Не кошерный ресторан.

— Я знаю, — сказал Лев Аронович. — Я просто уточняю.

— Уточнение принято, — сказала Вселенная. — Кошерность дела не влияет на процессуальные действия.

— Спасибо.

— Но я ценю, что вы спросили.

Она снова шмыгнула носом и выбросила платок в корзинку. Корзинка стала ещё полнее.

— Слово обвинению, — сказала Вселенная.

Бог встал.

ОБВИНЕНИЕ

Бог встал. Не спеша. Поправил галстук. Посмотрел на часы. Привычка. Попробовал завести. Не получилось. Убрал руку.

— Ваша честь, присяжные, — начал он. — Я не буду долго. Факты говорят сами за себя.

Он поднял руку, и в воздухе повисла проекция: земля, люди, города. Потом — вспышка. Война. Голод. Человек поднимает руку на человека.

— Я создал мир. Я создал людей. Я дал им свободу воли — потому что без свободы не было бы любви. Но свобода предполагает выбор. И чтобы выбор был настоящим, должен быть тот, кто предлагает альтернативу. — Он повернулся к Сатане. — Я не создавал зло. Я создал возможность выбора. А он превратил её в бизнес.

Присяжная № 1 подняла голову. Посмотрела на Бога. Опустила. Продолжила вязать. Но петли стали крупнее. Она нервничала. Потом остановилась. Достала из кармана карамельку. Развернула. Положила в рот. Продолжила.

Присяжный № 4 записал что-то. Подчеркнул. Поставил восклицательный знак. Потом — вопросительный. Посмотрел на свою запись. Зачеркнул. Написал заново.

— Я представляю всех, кто пострадал, — продолжил Бог. — Каждого, кто выбрал зло и потом жалел. Каждого, кто не выбирал, но пострадал. Я — их голос. И я говорю: виноват тот, кто предложил.

Он сел. В зале стало тихо. Даже чат на секунду замер — а потом взорвался.

Вселенная шмыгнула носом.

— Слово защите.

ЗАЩИТА

Лев Аронович встал. Портфель качнулся. Скотч на ручке отклеился — он поймал портфель на лету, не прерывая движения. Чат: «ЛОВКОСТЬ».

Он не стал поправлять галстук. Не стал смотреть на часы. Он просто посмотрел на Бога — долго, внимательно, как смотрят на свидетеля, которого сейчас будут ломать.

— Ваша честь, присяжные. У меня вопрос к обвинению.

— Задавайте.

— Вы сказали, что создали возможность выбора.

— Да.

— И что без неё не было бы любви.

— Да.

— Значит, вы создали Сатану, чтобы была любовь?

Бог помолчал.

— Я создал его как... — он подыскивал слово, — ...как альтернативу.

— Как альтернативу, — повторил Лев Аронович. — То есть вы создали его намеренно. Вы знали, что он будет предлагать. Вы знали, что люди будут выбирать. Вы всё знали заранее — потому что вы всеведущи. Так?

— Так.

— И вы всё равно его создали.

— Я создал свободу.

— Вы создали того, кто её искривляет, — сказал Лев Аронович. — Это как если бы производитель ножей сказал: «Я создал нож, чтобы люди резали хлеб, но я знал, что кто-то будет резать людей, и всё равно его создал — потому что без ножа не было бы хлеба». Вы понимаете, что это значит?

Бог смотрел на него.

— Это значит, что вы знали.

— Я знал, — сказал Бог тихо. — Но я не выбирал за них.

— Вы выбирали за себя, — сказал Лев Аронович. — Вы выбрали создать. А он выбрал предлагать. И кто из вас виноват больше — тот, кто нарисовал чертёж, или тот, кто построил по чертежу?

В зале стало очень тихо. Присяжная № 1 перестала вязать. Спицы замерли. Карамелька во рту перестала двигаться. Собака подняла ухо. Старик в пижаме проснулся. Подросток убрал телефон. Девочка с планшетом перестала рисовать. Женщина с ребёнком подняла голову. Пекарь перестал жевать. Библиотекарь нашёл страницу. Пустой стул скрипнул. Громко. Как будто кто-то переступил с ноги на ногу. Все смотрели на Бога.

Бог сел. Медленно.

— Ваша честь, — сказал он. — Я протестую. Это софистика.

— Это перекрёстный допрос, — сказала Вселенная. — Продолжайте, адвокат.

Лев Аронович вытащил из-под рубашки звезду Давида. Не показал — просто держал в пальцах. Покрутил. Судья сделала замечание:

— Адвокат, не крутите.

— Это не я, — сказал Лев Аронович. — Это она крутится. Я держусь.

Он убрал звезду под рубашку. Посмотрел на Сатану. Сатана смотрел на него с интересом — как смотрят на человека, который делает что-то неожиданное, но приятное.

— У меня всё, — сказал Лев Аронович. — Пока.

Он сел. Открыл портфель. Достал вторую коробку. Отломил кусочек. Съел.

— Перерыв? — спросил он у судьи.

— Не сейчас, — сказала Вселенная. — Слово подсудимому.

Сатана встал.

ПОДСУДИМЫЙ

Он поправил галстук. Улыбнулся в камеру. Чат написал: «КРАШ», «ОН МНЕ НРАВИТСЯ БОЛЬШЕ БОГА», «ЭТО НЕЧЕСТНО, ОН ИСПОЛЬЗУЕТ ВНЕШНОСТЬ».

— Ваша честь, присяжные, — сказал Сатана. — Я не буду говорить, что невиновен. Я скажу проще. Я делал работу. Мне дали инструкцию. Я её выполнял. Вот она.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист. Развернул. Показал залу. На листе был текст. Мелкий. С печатями.

— Это моя должностная инструкция, — сказал он. — Тринадцать миллиардов лет назад мне её выдали. Здесь написано: «Соблазнять, искушать, проверять». И подпись. — Он повернул лист к Богу. — Ваша.

Бог посмотрел на лист. Потом на Сатану. Потом на лист.

— Это было давно, — сказал он.

— Я храню все документы, — сказал Сатана. — Привычка. — Он улыбнулся. — Профессиональная.

Лев Аронович поднял руку.

— Ваша честь, прошу приобщить к делу.

— Приобщаю, — сказала Вселенная.

Бог молчал.

Чат: «ООООО», «ОН ЕГО СДЕЛАЛ», «ГДЕ МОЖНО СКАЧАТЬ ЭТУ ИНСТРУКЦИЮ», «ПОДПИСКА НА ЗЛО — ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ БЕСПЛАТНО».

Кто-то за кадром отправил в чат ещё одну ссылку. И ещё одну. И ещё. Модераторы сдались окончательно.

Сатана сел. Поправил галстук — и Лев Аронович заметил, что он поправил его не потому, что тот съехал, а потому, что он нервничал. Галстук был ровный. Сатана соврал. Лев Аронович это заметил. Но промолчал. Потому что адвокат не должен замечать, когда клиент врёт. Адвокат должен делать вид, что не замечает.

— Хорошая работа, — сказал Сатана тихо.

— Это только начало, — ответил Лев Аронович. — Он ещё не начал защищаться.

— Он не будет защищаться. Он будет нападать.

— Знаю. Поэтому и говорю: только начало.

Сатана усмехнулся. Достал из кармана платок. Протёр ботинок. Выбросил платок в урну. Урна стала ещё полнее.

Вселенная шмыгнула носом.

— Объявляю перерыв, — сказала она. — Пятнадцать минут. Не расходимся.

Ведущий подбежал к камере:

— Слышали? Пятнадцать минут! Не переключайтесь! А пока — реклама наших партнёров. «Адские курорты»: отдых, который вы заслужили. И «Райский сад»: первый месяц бесплатно. Оставайтесь с нами!

Чат: «НЕ ПЕРЕКЛЮЧАЙТЕСЬ», «Я ВООБЩЕ НЕ СПЛЮ», «ЭТО ЛУЧШЕЕ ШОУ В МОЕЙ ЖИЗНИ».

Лев Аронович закрыл блокнот. Взял ещё кусочек мацы. Посмотрел на Бога.

Бог смотрел на свои часы. Они стояли. Он всё равно смотрел. Потом попробовал завести. Не получилось. Убрал руку. Поправил плед. Плед был серый. Как его костюм. Как зал.

ПЕРЕРЫВ

В перерыве пили кофе. Не символически — по-настоящему, из бумажных стаканчиков, которые приносил гремлин в фартуке с надписью «КОФЕ. ДЁШЕВО. ДОРОГО». Кофе был ужасный. Пах он жжёной резиной и надеждой. Все пили. Потому что перерыв — это перерыв.

Лев Аронович отошёл к окну. Окно выходило в никуда — то есть в звёзды, но звёзды были декорацией, за ними висела реклама. Он смотрел на рекламу и жевал мацу.

За спиной раздались шаги. Он не обернулся.

— Хорошо выступили, — сказал Сатана. — Особенно про нож.

— Спасибо.

— Только одно: вы правда верите в то, что сказали? Про чертёж и прораба?

Лев Аронович обернулся.

Сатана стоял рядом, без костюмной спеси, руки в карманах, галстук снова набок. Без камеры он выглядел моложе и усталее одновременно.

— Я верю в процесс, — сказал Лев Аронович. — Верить в клиента — не моя работа.

— А в невиновность?

— Тоже нет.

Сатана усмехнулся.

— Честно.

— Я адвокат. Мне платят за честность в рамках процедуры.

— Кто вам платит?

— Пока никто. Я умер.

— Соболезную.

— Взаимно.

Они помолчали. Сатана посмотрел на его стаканчик.

— Что это?

— Кофе. Называется «кофе». На вкус — как то, что вы, наверное, подаёте у себя.

— У нас лучше, — сказал Сатана серьёзно. — У нас хотя бы честно горько.

Лев Аронович фыркнул. Отломил кусочек мацы. Протянул.

Сатана посмотрел на мацу. Потом на него. Потом взял.

— Спасибо.

— Не за что.

Сатана жевал мацу. Медленно. Как человек, который тысячу лет не ел ничего просто так, без сделки.

— Знаете, что самое обидное? — сказал он наконец. — Я ведь не хотел этой работы.

— А чего хотели?

— Светить, — сказал он. — Я же Светоносов. Мне дали фамилию — и работу, которая к ней не относится. Это как если бы вас назначили адвокатом, а звали бы Палачом.

Лев Аронович посмотрел на него.

— У меня фамилия Гринберг.

— И?

— И я всю жизнь защищаю людей, которых все уже похоронили. Так что да. Понимаю.

Сатана засмеялся. Впервые за всё время — не для камеры.

— У меня тоже была жена, — сказал он вдруг. — Давно.

Лев Аронович посмотрел на него.

— Что случилось?

— Она выбрала рай.

Пауза.

— Соболезную, — сказал Лев Аронович.

— Взаимно.

Они помолчали. Кофе остывал. Кондиционер гудел.

СВИДЕТЕЛИ

В зал вернулись по звонку. Вселенная стучала молотком по столу, но не потому, что хотела тишины, а потому что молоток был. Три раза. Тихо. Все вздрогнули. Потому что не ожидали.

— Продолжаем, — сказала она. — Свидетели.

Но продолжить не успели.

В кадр влетел человек. Молодой, в худи, с тремя телефонами в руках, с логотипом на груди — перевёрнутая пентаграмма, стилизованная под логотип стартапа. Он шёл так, будто зал суда — это конференция, а он — спикер, который опаздывает.

— Извините, — сказал он в камеру. — Тони. «Тёмный единорог». Мы делаем зло удобным.

Ведущий подскочил:

— Вы кто?

— Свидетель со стороны защиты. — Тони помахал бумажкой. — Вызов есть. Всё официально.

Вселенная посмотрела на бумажку. Потом на Льва Ароновича.

— Адвокат, это ваш свидетель?

Лев Аронович посмотрел на Тони. На его худи. На кроссовки. На три телефона, которые тот уже достал и начал листать.

— Ваша честь, — сказал он. — Я его не вызывал.

— Я сам пришёл, — сказал Тони. — У меня окно в расписании.

— У вас окно в расписании, — повторил Лев Аронович.

— Да. Между питчем и эфиром.

Бог поднял голову. Посмотрел на Тони. Потом на Сатану. Потом снова на Тони.

— Это что? — спросил он.

— Это Антихрист, — сказал Сатана. — Мой... — он подыскал слово, — ...ассистент.

— Ассистент?

— Он делает зло удобным. Я делаю его вечным. Мы партнёры.

Чат: «АНТИХРИСТ В ХУДИ», «ОН ВЫГЛЯДИТ КАК МОЙ БРАТ», «ПОЧЕМУ ОН НЕ В КОСТЮМЕ», «МОЖНО Я ТОЖЕ БУДУ АССИСТЕНТОМ».

Тони уже открыл приложение.

— У нас сейчас акция, — сказал он в камеру. — Подписка на зло. Первый месяц бесплатно. Промокод — «СУД».

— Тони, — сказал Сатана.

— Что?

— Не сейчас.

— Простите. Привычка.

Он убрал два телефона. Третий оставил на столе. На всякий случай.

Вторым влетел другой. В пиджаке поверх футболки, в джинсах, с микрофоном-петличкой. Улыбался так, будто уже победил. На футболке было написано: «ПРАВДА О БОГЕ». Он её периодически одёргивал, чтобы надпись была видна.

— Борис, — представился он. — «Правда о Боге». Миллион подписчиков. Можно вопрос?

— Нельзя, — сказала Вселенная.

— Один.

— Нельзя.

— Полвопроса.

Вселенная шмыгнула носом.

— Слушаю.

Борис повернулся к Богу.

— Господин Бог, — сказал он. — Люди спрашивают: почему вы допустили зло? Ответьте коротко. Для ролика.

Бог посмотрел на него. Долго.

— Я не даю интервью в суде.

— А после суда?

— Тоже.

— А если я скажу, что вы отказались? — Борис улыбнулся. — Это тоже контент.

Бог молчал. Секретарь Аз уронил ручку. Поднял. Уронил снова. Кто-то за кадром отправил в чат ссылку. И ещё одну. И ещё.

Лев Аронович поднял руку.

— Ваша честь, у меня процедурное.

— Опять? — спросила Вселенная.

— Опять. Кто эти двое и почему они в кадре?

— Свидетели, — сказала Вселенная. — Оба вызваны. Один — защитой. Один — обвинением.

Лев Аронович посмотрел на Тони. Потом на Бориса.

— Я не вызывал Антихриста.

— Вы — нет, — сказала Вселенная. — Подсудимый вызвал. Имеет право.

— А Лжепророка?

— Обвинение вызвало. Тоже имеет право.

Лев Аронович сел. Достал звезду. Покрутил. Накрыл ладонью. Убрал под рубашку.

— Адвокат, — сказала Вселенная.

— Это не я.

— Я знаю. Продолжаем. — Она повернулась к Богу. — Обвинение. Ваш свидетель.

СВИДЕТЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ

Бог поднял руку. Не глядя.

— Борис, — сказал он. — Пожалуйста.

Борис вышел вперёд. Микрофон-петличка. Пиджак поверх футболки. Улыбка. Он никуда не уходил — с той самой минуты, когда влетел. Никто его не выгонял. Он просто ждал.

— Борис, — сказал Бог. — Кто вы?

— Блогер. «Правда о Боге». Миллион подписчиков.

— Чем вы занимаетесь?

— Говорю людям то, что они хотят услышать.

— Это правда?

— Это адаптация. — Борис улыбнулся. — Правда, адаптированная под аудиторию. Это не ложь. Это маркетинг.

Присяжный № 4 что-то отметил в блокноте. Подчеркнул дважды. Посмотрел на Бориса. Потом на Бога. Что-то отметил. Потом посмотрел на присяжного № 11 — библиотекаря. Тот показал ему страницу в кодексе. Присяжный № 4 кивнул.

— Борис, — сказал Бог. — Вы когда-нибудь лгали?

— Нет.

— А искажали факты?

— Адаптировал.

— А умалчивали?

— Адаптировал.

Бог посмотрел на Вселенную.

— Ваша честь. Свидетель подтверждает: он лжёт. Систематически. И это — система Сатаны. Она производит ложь. И называет это адаптацией.

Присяжный № 11 поднял голову. Посмотрел на Бориса. Перелистнул страницу. Кивнул сам себе. Потом посмотрел на Льва Ароновича. Как будто говорил: «Ваш ход».

Лев Аронович поднял руку.

— Ваша честь, перекрёстный.

— Разрешаю.

Лев Аронович подошёл к Борису. Не спеша. Как кот к мышке. Только вежливый.

— Борис. Вы сказали, что говорите то, что люди хотят услышать.

— Да.

— А что люди хотят услышать?

— Разное. Правду. Утешение. Скандал. Надежду. Зависть. Всё.

— И вы даёте им это?

— Да.

— Бесплатно?

— С рекламой.

— То есть вы продаёте людям то, что они хотят услышать, за рекламу?

— Да.

— А Бог что продаёт?

Пауза.

— Простите?

— Бог. Что он продаёт? Что он говорит людям?

Борис посмотрел на Бога. Бог не смотрел на Бориса. Бог смотрел на часы.

— Бог говорит правду, — сказал Борис.

— Какую?

— Свою.

— А люди её хотят слышать?

Пауза.

— Не всегда.

— А вы им даёте то, что они хотят. Бог — то, что надо. И кто из вас лучше?

Борис молчал.

Присяжная № 5 — собака — подняла ухо. Потом опустила. Потом вздохнула. Как будто сказала: «Ну наконец-то».

— У меня всё, — сказал Лев Аронович. — Пока.

Он сел. Присяжная № 1 снова взялась за спицы. Но петли были ровные. Она успокоилась. Карамелька во рту снова двигалась.

СВИДЕТЕЛИ ЗАЩИТЫ

— Защита, — сказала Вселенная. — Ваши свидетели.

Лев Аронович встал.

— Ваша честь. Первый свидетель — сам подсудимый. Он уже дал показания. Но у меня есть вопросы.

— Задавайте.

Лев Аронович подошёл к Сатане.

— Господин Светоносов.

— Можно просто Сатана.

— Сатана. Вы показали должностную инструкцию. С подписью Бога. Это правда?

— Правда.

— Зачем вы её хранили?

— Привычка. Профессиональная.

— Тринадцать миллиардов лет?

— Я аккуратный.

— Вы знали, что люди будут выбирать зло?

— Знал.

— Вы знали, что это причинит им боль?

— Знал.

— И всё равно делали?

— Да.

— Почему?

Сатана посмотрел на него. Долго. Потом на Бога. Потом снова на Льва Ароновича.

— Потому что мне дали работу. И я её делал. Хорошо. Как умел. Как мог. Не потому что хотел. Потому что должен был. Кто-то должен был.

— Вы гордитесь своей работой?

— Нет.

— А чем гордитесь?

— Тем, что не сломался. Тем, что не стал Богом. Тем, что остался собой — каким бы я ни был.

Присяжная № 10 посмотрела на Сатану. Что-то в её лице изменилось. Ребёнок проснулся. Заплакал. Она качнула его. Он заснул. Она прижала его крепче. И не сводила глаз с Сатаны.

Присяжный № 9 — пекарь — посмотрел на Сатану с уважением. Как на человека, который умеет вовремя остановиться. Он достал из кармана ещё один кусок хлеба. Отломил. Положил в рот. Подумал. И протянул собаке. Собака взяла. Он кивнул.

— У меня всё, — сказал Лев Аронович. — Пока.

Он сел. Сатана не сел. Смотрел на Бога. Бог не смотрел на Сатану. Бог смотрел на свои часы.

— Второй свидетель защиты, — сказал Лев Аронович. — Юрий.

Из-за кулис вышел человек.

Нотный чемоданчик. Пиджак с блёстками. Синтезатор под мышкой. Улыбка — как на сцене Кремлёвского дворца. Только дворец — загробный. Он этого не знал. Или знал. И всё равно улыбался.

— Юрий Укупник, — представился он. — Композитор. Исполнитель. Заслуженный артист. — Он достал из кармана справку. — Вот. Министерство культуры. Подтверждает.

Вселенная посмотрела на справку. Потом на Льва Ароновича.

— Адвокат, это ваш свидетель?

— Мой.

— Что он подтверждает?

— Что Сатана — не только зло. Что он позволяет музыку. Что у него есть своя — пусть и странная — доброта.

Вселенная шмыгнула носом.

— Слушаю.

Лев Аронович подошёл к Укупнику.

— Юрий. Кто вы?

— Композитор.

— Что вы делаете?

— Пишу песни.

— Какие?

— Разные. «Му-му». «Баллада о клавиатуре». «Пам-пам-пам».

— Где играют ваши песни?

— Везде. Радио. Телевидение. Корпоративы.

— А ещё где?

Пауза.

— В аду.

Присяжные замерли. Все двенадцать. Даже собака. Женщина в халате перестала пить чай. Пакетик замер над чашкой. Старик в пижаме проснулся окончательно. Девочка с планшетом подняла голову. Пустой стул скрипнул.

— В аду? — переспросил Лев Аронович. — Почему?

— Не знаю. Так получилось. Я не просил.

— Их используют как наказание?

— Использовали. Раньше. Крутили по кругу. Вечность.

— Кто крутил?

— Ад. По приказу.

— Чьему?

Укупник посмотрел на Сатану. Сатана не отвёл взгляда.

— Его, — сказал Укупник. — Но потом он перестал.

— Почему?

— Не знаю. Спросите у него.

Лев Аронович повернулся к Сатане.

— Почему вы перестали?

Сатана помолчал.

— Потому что это было слишком жестоко. Даже для меня. Даже для ада. Люди сходили с ума. Я не хотел сходить с ума вместе с ними.

Присяжный № 9 — пекарь — посмотрел на Сатану. На этот раз — не с уважением, а с чем-то другим. С пониманием. Как человек, который сам когда-то остановился. Он достал из кармана ещё один кусок хлеба. Отломил. Протянул собаке. Собака взяла. Он кивнул. Но ничего не сказал. Просто смотрел.

— Что вы сделали? — спросил Лев Аронович.

— Дал выбор. Теперь они могут включать сами. Что хотят. Когда хотят. И — выключать.

— И что они выбирают?

Сатана посмотрел на Укупника.

— Его.

— Почему?

— Потому что это не ад. Это память. О жизни. О сцене. О Кремлёвском дворце. О чём-то простом. О чём-то живом. — Сатана помолчал. — В аду всё кричит. Всё горит. Всё давит. А его песни — нет. Они простые. Они добрые. Они не кричат. Они просто есть. Как лампа в тёмной комнате. Не светит ярко. Но видно.

В зале стало тихо. Очень тихо.

Присяжная № 10 укрыла ребёнка слюнявчиком. Собака положила голову на лапы. Старик в пижаме не спал. Он смотрел на Сатану. И что-то шептал. Может, молитву. Может, просто «надо же».

Присяжная № 1 перестала вязать. Спицы лежали на коленях. Карамелька во рту застыла. Она смотрела на Сатану. Долго. Потом снова взялась за спицы. Но вязала медленнее.

Чат замер. Потом написал: «ЭТО БЫЛО КРАСИВО», «Я НЕ ОЖИДАЛ», «МУ-МУ ТЕПЕРЬ ЗВУЧИТ ПО-ДРУГОМУ».

Бог встал.

— Ваша честь, — сказал он. — Перекрёстный.

— Разрешаю.

Бог подошёл к Укупнику. Не спеша. Он не смотрел на часы. Он смотрел на Укупника.

— Юрий.

— Да.

— Вы знаете, кто я?

— Знаю. Бог.

— Вы верите в меня?

Пауза.

— Я верю в музыку.

— Это не ответ.

— Это честный ответ.

Бог помолчал.

— Хорошо. Другой вопрос. Вы знаете, что ваши песни были орудием пыток?

— Знаю.

— И вы не чувствуете вины?

— Чувствую.

— Почему?

— Потому что я не хотел. Я писал музыку. Я не писал приговор.

— Но ваша музыка стала приговором.

— Стала. А потом перестала. Потому что он — Укупник кивнул на Сатану — остановил это. Он мог не останавливать. Но остановил.

Бог посмотрел на Сатану. Сатана не отвёл взгляда.

— Юрий. Последний вопрос. Вы боитесь ада?

— Нет.

— Рая?

Пауза.

— Нет.

— А чего боитесь?

Укупник посмотрел на свои ноты. Потом на зал. Потом на Льва Ароновича. Потом на Бога.

— Того, что не спою.

В зале стало тихо. Совсем тихо. Присяжная № 8 — девочка с планшетом — подняла голову. Посмотрела на Укупника. Потом на свой рисунок. Потом снова на него. И что-то дорисовала.

— У меня всё, — сказал Бог.

Он сел. Медленно. Как человек, который только что услышал что-то, чего не ожидал.

Лев Аронович посмотрел на Укупника.

— Юрий. Вы можете спеть?

— Могу.

— Спойте.

Укупник достал синтезатор. Поставил на стол. Включил. Тихо. Заиграл.

«Му-му».

Тихо. Просто. Без пафоса. Без блеска. Просто мелодия. Простая. Как лампа в тёмной комнате.

Присяжная № 1 перестала вязать. Слушала. Спицы лежали на коленях. Карамелька во рту застыла. Присяжный № 4 закрыл блокнот. Ручка «Паркер» лежала рядом. Присяжный № 9 закрыл глаза. Присяжная № 10 качала ребёнка в такт. Собака подняла голову. Слушала. Старик в пижаме улыбнулся. Впервые за весь процесс. Девочка с планшетом перестала рисовать. Смотрела на Укупника. Открыв рот.

Бог смотрел на свои часы. Они стояли. Он не пытался их завести. Он просто смотрел. И слушал.

Укупник закончил. Тишина.

Потом Бог сказал:

— Это было… неплохо.

Укупник сиял.

Сатана сказал:

— Согласен. Неплохо.

Укупник сиял ещё сильнее.

Вселенная сказала:

— Хорошо. Но больше не надо.

Укупник кивнул. Но видно было, что он уже выбирает следующую.

— У меня есть «Баллада о клавиатуре», — сказал он. — Можно?

— Нет, — сказала Вселенная.

— А «Пам-пам-пам»?

— Нет.

— А «Му-му» на бис?

— Нет.

Укупник вздохнул. Сел. Положил синтезатор на колени. И тихо мурлыкнул под нос. «Пам-пам-пам». Судья сделала замечание. Он извинился. И мурлыкнул тише. Но не перестал.

— Третий свидетель защиты, — сказал Лев Аронович. — Тони.

Тони вышел вперёд. Худи. Кроссовки. Два телефона в карманах. Третий — тот самый, что оставил на столе, — он взял в руки.

— Тони. Кто вы?

— Антихрист. Основатель «Тёмного единорога». Мы делаем зло удобным.

— Что это значит?

— Подписка. Ежемесячно. Дёшево. Грех — это кнопка. Нажал — и всё.

— Вы считаете это злом?

— Нет. Я считаю это сервисом.

— А Бог считает это злом.

— Бог считает злом всё, что не он.

Присяжный № 3 — подросток — хмыкнул. Потом убрал телефон. Потом достал снова. Но уже не листал. Слушал. Смотрел на Тони. Как на своего. Как на человека, который говорит на его языке.

Бог встал.

— Перекрёстный.

— Разрешаю.

— Тони. Вы сказали, что зло — это кнопка.

— Да.

— Кто её нажимает?

— Люди.

— А кто её создал?

— Я.

— А кто создал вас?

Тони помолчал.

— Он. — Кивнул на Сатану.

— А кто создал его?

Тони посмотрел на Бога. Долго.

— Вы.

— Значит, вся цепочка ведёт ко мне?

— Ведёт.

— И кто виноват?

Тони усмехнулся.

— Вы хотите, чтобы я сказал «вы»?

— Я хочу, чтобы вы сказали правду.

— Правда в том, что виноваты все. И никто. Потому что все делали свою работу. Вы создавали. Он искушал. Я упрощал. Люди выбирали. Это не вина. Это система.

Бог посмотрел на него. Потом на Сатану. Потом на Льва Ароновича. Потом на присяжных.

Присяжные смотрели на него. Все двенадцать. Даже пустой стул скрипнул. Как будто кто-то переступил с ноги на ногу.

Присяжная № 1 снова взялась за спицы. Карамелька во рту двигалась. Присяжный № 4 кивнул и сделал пометку. Присяжный № 11 закрыл книгу. Кивнул. Собака положила голову на лапы. Вздохнула.

Бог сел.

— У меня всё, — сказал он.

ПРЕНИЯ

Вселенная посмотрела на часы. Потом на стороны.

— Прения, — сказала она. — Обвинение. Коротко.

Бог встал. В последний раз. Поправил галстук. Посмотрел на часы. Они стояли. Он не пытался их завести.

— Ваша честь, присяжные. Я не буду повторять. Вы всё слышали. Я скажу одно. Я создал мир. Я создал людей. Я дал им выбор. И я знал, что они выберут. И я всё равно создал. Потому что без выбора не было бы любви. А без любви не было бы смысла. — Он помолчал. — Я не прошу меня оправдать. Я прошу меня понять. Это разные вещи.

Он сел.

— Защита, — сказала Вселенная. — Коротко.

Лев Аронович встал. В последний раз. Не поправлял галстук. Не смотрел на часы.

— Ваша честь, присяжные. Я тоже не буду повторять. Вы всё слышали. Я скажу одно. Мой клиент делал работу. Ему дали инструкцию. Он её выполнял. Он не создавал зло. Он его оптимизировал. И когда понял, что это слишком, — остановился. Не потому что заставили. Потому что сам решил. — Он помолчал. — Это не оправдание. Это объяснение. А объяснение — это всё, что у нас есть. Кроме любви. И мацы.

Он сел. Отломил кусочек мацы. Съел.

Вселенная посмотрела на присяжных.

— Присяжные. Вы удаляетесь. На совещание.

СОВЕЩАНИЕ ПРИСЯЖНЫХ

Совещательная комната оказалась ещё меньше, чем зал. Тесная, с низким потолком, с одним окном, в которое ничего не было видно, кроме той же рекламы. В углу — кулер. На столе — графин с водой, стакан и пепельница, хотя никто не курил. На стене — часы. Они шли.

Старшина — женщина с ребёнком — сидела в торце. Ребёнка она уложила на два сдвинутых стула, подложила под голову свою кофту и накрыла слюнявчиком. Потом села. Выдохнула.

— Ну что. Будем решать.

— Будем, — сказал пекарь. Он достал из кармана последний кусок хлеба, разломил на всех, кто хотел. Собака хотела. Девочка хотела. Старик в пижаме хотел. Вязальщица покачала головой — она ела только карамельку.

— Кто виноват? — спросила старшина.

Пауза.

— Бог, — сказал подросток. Быстро, будто ждал. — Он всё создал. Он знал. Он виноват.

— Сатана, — сказала вязальщица. Спицы не двигались. Она держала их, как держат вилку перед едой. — Он предлагал. Он искушал. Он делал это с удовольствием.

— С удовольствием? — переспросил пекарь. — Он сказал, что не хотел этой работы.

— Он сказал, что не хотел, — согласилась вязальщица. — А потом добавил, что остался собой. Он не жалел. Он гордился. Только стыдился этого.

Пекарь задумался. Отломил ещё хлеба. Собаке. Она взяла. Он кивнул.

— А по-моему, — сказал менеджер с блокнотом, — виноваты оба. И никто. Это система. Как на работе: если один не сделал, а другой не проверил — виноваты оба. Но если оба действовали по инструкции — виноват тот, кто написал инструкцию. А инструкцию написал Бог.

— А подписал Сатана? — спросила вязальщица.

— Подписал.

— Значит, оба.

— Значит, оба.

Подросток фыркнул.

— Это не ответ. Надо выбрать.

— Почему? — спросила женщина в халате. Она налила себе чай из графина — не из кулера, из графина. Пакетик у неё был свой. — Почему обязательно один? Может, оба виноваты. Может, никто. Может, вообще не наше дело.

— Наше, — сказала старшина. — Нас выбрали.

— Кто выбрал? — спросила женщина в халате. — Я не помню, чтобы меня выбирали. Меня выдернули из-за стола. У меня чай остыл.

— У всех что-то остыло, — сказал рыбак. Он достал термос. Открутил крышку. Налил. Протянул женщине в халате. Она взяла. Понюхала. Кивнула. Отпила. И больше не жаловалась.

Старик в пижаме проснулся. Огляделся. Понял, где он. Вздохнул.

— Я всю жизнь работал на заводе, — сказал он вдруг. — Тридцать лет. И знаете что? Я ни разу не видел, чтобы начальник был виноват. Всегда виноват тот, кто ближе к станку. Потому что начальник далеко. Его не достанешь. А станок — вот он. И ты — вот он. И если что-то сломалось — виноват ты. Даже если станок старый. Даже если инструкция дурацкая. Виноват ты.

Он замолчал. Посмотрел на свои тапки. Потом на всех.

— Я не знаю, кто из них начальник. Но я знаю, кто ближе к станку.

— Сатана, — сказал подросток.

— Сатана, — согласился старик. И снова закрыл глаза. Но не заснул. Просто устал говорить.

Библиотекарь открыл кодекс. Нашёл страницу. Показал менеджеру.

— Здесь написано: «Соучастие». Если лицо знало и не предотвратило — оно соучастник. Бог знал. Бог не предотвратил. Значит, соучастник. А Сатана — исполнитель. Исполнитель и соучастник. Оба.

— А если исполнитель не хотел? — спросил пекарь. — Если его заставили?

— По кодексу — всё равно виноват. Но суд может учесть.

— Учесть что?

— Всё.

Девочка с планшетом подняла голову.

— А можно я скажу?

Все повернулись к ней.

— Можно, — сказала старшина.

— Я нарисовала, — сказала девочка. — Вот. — Она подняла планшет. На экране были Укупник с синтезатором, собака, пустой стул и надпись печатными буквами: «ВСЕ ВМЕСТЕ». — Я думаю, что виноватых нет. Потому что все вместе. Как в рисунке. Если убрать одного — рисунок сломается.

Пауза.

— Это не ответ, — сказал подросток. Но уже мягче.

— Это ответ, — сказала старшина. — Просто не тот, который ты хотел услышать.

Собака встала. Подошла к девочке. Положила голову ей на колени. Девочка погладила её. Собака вздохнула. Легла.

— А ты что думаешь? — спросил пекарь у собаки.

Собака подняла голову. Посмотрела на него. Потом на всех. Потом зевнула. И положила голову обратно.

— Понятно, — сказал пекарь. — Согласен.

Рыбак усмехнулся. Отпил из крышки. Протянул менеджеру. Менеджер отказался. Рыбак пожал плечами. Выпил сам.

— Я вот что думаю, — сказал он. — Я на рыбалке часто сижу. И знаете, что понял? Рыба не виновата, что она рыба. Рыбак не виноват, что он рыбак. Но если рыбак поймал рыбу — рыба умерла. И никто не виноват. Просто так устроено. — Он помолчал. — Я не знаю, кто виноват. Но я знаю, что кто-то должен был быть. Иначе не было бы смысла.

— Смысла в чём? — спросила женщина в халате.

— В суде. В жизни. Во всём.

Пустой стул скрипнул. Громко. Все посмотрели на него.

— Двенадцатый, — сказала старшина. — Ты что думаешь?

Тишина.

Стул скрипнул снова. Тихо. Как будто кто-то переступил с ноги на ногу.

Старшина посмотрела на девочку. Девочка кивнула. Как будто знала.

— Он говорит, — сказала девочка, — что не надо решать. Надо просто сказать, что мы услышали.

Все посмотрели на неё.

— Откуда ты знаешь? — спросил подросток.

— Не знаю. Просто знаю.

Старшина посмотрела на часы. Они шли. Но она не считала минуты. Она просто смотрела.

— Ладно, — сказала она. — Тогда так. Мы не будем говорить «виноват» или «не виноват». Мы скажем то, что услышали. Каждый. И это будет наш вердикт. Не по букве. По совести.

— А это законно? — спросил менеджер.

— А что здесь законно? — спросила старшина.

Менеджер задумался. Потом кивнул. Записал что-то в блокнот. Подчеркнул.

— Законно, — сказал он. — По совести — законно.

Они встали. Все двенадцать. Даже пустой стул — он скрипнул на прощание. Старшина взяла ребёнка на руки. Он проснулся, посмотрел на неё, улыбнулся и снова заснул.

ВЕРДИКТ

В зале их ждали. Все. Бог. Сатана. Лев Аронович. Укупник — он всё ещё мурлыкал под нос. Тони с телефоном. Борис с микрофоном. Ведущий с камерой. Чат — он летел по экрану, как всегда.

Старшина вышла вперёд. Ребёнок спал у неё на руках.

— Ваша честь. У нас вердикт.

Вселенная подняла бровь. Молоток лежал перед ней. Она его не трогала.

— Слушаю.

— Мы не будем говорить «виноват» или «не виноват», — сказала старшина. — Мы скажем то, что услышали. Каждый. По очереди. Это наш вердикт. По совести.

Пауза. В зале стало тихо. Даже чат замер. Даже кондиционер, казалось, гудел тише.

Вселенная посмотрела на неё. Долго. Потом на остальных присяжных. На собаку. На девочку. На старика. На пустой стул.

— Такого вердикта ещё не было, — сказала она. — Но он не противоречит процедуре. Присяжные имеют право на особое мнение. Даже на двенадцать особых мнений. — Она шмыгнула носом. — Говорите.

Старшина кивнула. Повернулась к остальным. Кивнула ещё раз. И начала.

— Я услышала, что виноватых нет, — сказала она. — Потому что все вместе. Как в рисунке.

— Я услышал, — сказал подросток, — что виноват Бог. Потому что он знал и создал. Но я также услышал, что виноват и Сатана. Потому что он предлагал и не остановился. Я не могу выбрать. Поэтому говорю оба.

— Я услышала, — сказала вязальщица, — что Сатана гордился. И стыдился. И это важно. Потому что тот, кто стыдится, — ещё человек. Даже если он не человек.

— Я услышал, — сказал пекарь, — что хлеб надо делить. Даже с собакой. Даже с врагом. Даже с Богом. Особенно с Богом.

— Я услышал, — сказал старик в пижаме, — что виноват тот, кто ближе к станку. Но я также услышал, что станок старый. И инструкция дурацкая. И это тоже важно.

— Я услышал, — сказал рыбак, — что рыба не виновата. Но кто-то должен был быть. Иначе нет смысла.

— Я услышала, — сказала женщина в халате, — что чай остывает. У всех. Но можно налить новый. Если есть термос.

— Я услышал, — сказал библиотекарь, — что соучастие — это тоже вина. Но суд может учесть всё. Даже то, чего нет в кодексе.

— Я услышал, — сказал менеджер, — что это система. И в системе виноват тот, кто написал инструкцию. А инструкцию написал Бог. Но подписал Сатана. Значит, оба.

— Я услышала, — сказала девочка, — что все вместе. И если убрать одного — рисунок сломается. Я так нарисовала. Вот. — Она подняла планшет.

Собака гавкнула. Один раз. Коротко. И положила голову на лапы.

Пустой стул скрипнул. Все посмотрели на него. Тишина. Потом старшина сказала:

— Двенадцатый говорит: «Я слушал. И этого достаточно».

Вселенная выслушала. Всю. До конца. Не перебивала. Когда старшина закончила, она взяла молоток. Но не стукнула. Просто держала.

— Вердикт присяжных принят, — сказала она. — И внесён в протокол. — Она повернулась к Азу. — Записали?

Аз кивнул. Ручка дрожала. Но он записал. Всё. Каждое слово. Подчеркнул. Поставил дату. Поставил время. Посмотрел на судью.

— Ваша честь. Внесено.

— Хорошо. — Вселенная положила молоток. — А теперь я подчёркиваю. — Она сказала это громко. Отчётливо. Чтобы слышали все. — Это решение присяжных. Не моё. Не сторон. Не чата. Присяжных. Двенадцати человек. И собаки. И пустого стула. Они слушали. Они не договорились. И это — их вердикт. Я его принимаю. И я его подчёркиваю. Потому что впервые за тринадцать миллиардов лет кто-то слушал, а не судил.

Она повернулась к Богу.

— Обвинение. Вы слышали вердикт?

Бог встал. Медленно. Посмотрел на присяжных. На каждого. На собаку. На девочку. На старика. На пустой стул.

— Слышал, — сказал он.

— И что?

Бог посмотрел на свои часы. Они стояли. Он не пытался их завести. Он просто смотрел.

— Я отзываю иск, — сказал он.

Тишина. Настоящая.

— Почему? — спросила Вселенная.

— Потому что они правы. Виноватых нет. И виноваты все. Инструкция, которую я подписал, — она приобщена. Она часть дела. И она тоже — здесь. — Он помолчал. — Смысл не в том, чтобы найти виноватого. Смысл в том, чтобы услышать. — Он посмотрел на Сатану. — Я услышал.

Сатана встал. Поправил галстук. Улыбнулся — не в камеру, а Богу.

— Я тоже.

Вселенная подняла молоток. Опустила. Один раз. Тихо.

— Отказ от иска. Мировая. Дело закрыто.

Но перед этим она сказала ещё одну фразу. Тихо. Но в зале было слышно всё:

— Вердикт присяжных остаётся в протоколе. Навсегда. Чтобы помнили.

Чат взорвался. Присяжные переглянулись. Собака гавкнула. Один раз. И замолчала. Девочка подняла планшет и показала всем рисунок. «ВСЕ ВМЕСТЕ».

Укупник тихо заиграл «Му-му». Никто не сделал замечания.

ФИНАЛ

Лев Аронович сидел за столом. Смотрел в блокнот. В блокноте было пусто — потому что писать было нечего. Дело закрыто. Процесс окончен. Он был не нужен.

Он достал мацу. Отломил кусочек. Посмотрел на камеру.

— Кошерно, — сказал он.

И съел.

Бог подошёл к Сатане. Они стояли друг напротив друга — одинаково усталые, одинаково упрямые, одинаково чужие и одинаково свои.

— Ты знал, что я отзову? — спросил Бог.

— Нет, — сказал Сатана. — Я думал, ты будешь биться до конца.

— Я тоже так думал.

Они помолчали. Бог посмотрел на часы. Попробовал завести. Не получилось. Убрал руку.

— Что теперь? — спросил Сатана.

— Не знаю, — сказал Бог. — Впервые за тринадцать миллиардов лет — не знаю.

Сатана усмехнулся.

— Это прогресс.

— Это ужас.

— Это одно и то же.

Они посмотрели друг на друга. И — впервые за всё время — оба улыбнулись. Не для камеры. Просто так.

Бог протянул руку. Сатана посмотрел на неё. Потом пожал. Чат: «РУКОПОЖАТИЕ ВЕКА». Тони подбежал, снова достав телефон:

— Господа! Можно фото для соцсетей?

— Нет, — сказали они хором.

Тони всё равно сфотографировал. Бог заметил. Убрал руку. Сатана засмеялся.

— Ладно. — Тони не расстроился. — Тогда подписка?

Бог посмотрел на него. Сатана посмотрел на него.

— Тони, — сказал Сатана.

— Что?

— Иди работай.

— Уже. — Тони убежал. Но перед этим отправил в чат ещё одну ссылку. И ещё одну.

Борис подошёл к Льву Ароновичу.

— Господин адвокат, одно интервью.

— Нет.

— Полвопроса.

— Нет.

— Вы еврей?

Лев Аронович посмотрел на него поверх блокнота. Накрыл звезду ладонью — под рубашкой, но жест был.

— Я адвокат, — сказал он. — Это хуже.

Борис замер. Потом засмеялся. Потом ушёл. Микрофон оставил. Лев Аронович положил его на стол Аза. Аз машинально записал в протокол: «Микрофон возвращён».

Ведущий подбежал к камере:

— Это был исторический процесс. Прямой эфир завершён. Спокойной ночи — тем, у кого она есть.

Чат написал последнее: «СПАСИБО». И погас.

Плед Бог оставил на стуле. Больше он ему был не нужен.

Лев Аронович закрыл блокнот. Поправил рубашку. Взял портфель. Скотч отклеился — он поймал портфель. Второй раз за день.

— Ваша честь, — сказал он. — Я могу идти?

Вселенная посмотрела на него.

— Идите, — сказала она. — И... — она шмыгнула носом, — ...спасибо.

— За что?

— За процесс. — Она помолчала. — Я редко слышу новое. Сегодня услышала.

Она выбросила платок в корзинку. Корзинка была полная.

Лев Аронович кивнул.

Он вышел из зала. За дверью был коридор. В коридоре было холодно. Он надел пальто.

За спиной раздался голос:

— Лев Аронович.

Он обернулся. Сатана стоял в дверях. Без охраны. Без камеры. Просто стоял.

— Что?

— Вы правда не верили в мою невиновность?

Лев Аронович помолчал.

— Я верил, что вы имеете право на защиту, — сказал он. — Это больше, чем верят некоторые.

Сатана кивнул.

— Спасибо.

— Не за что.

— И... — Сатана замялся. — Если вам когда-нибудь понадобится работа — у меня есть вакансия. Юридический консультант. В аду. Правда, там жарко.

— Я подумаю.

— Подумайте. — Сатана улыбнулся. — У нас хороший соцпакет.

Он ушёл. Лев Аронович постоял в коридоре. Посмотрел на часы. Они шли. Впервые за четыре года — шли.

Он вышел на улицу. На улице шёл дождь. Обычный, земной. Пахло мокрым асфальтом и свободой. Он поднял лицо. Улыбнулся.

И пошёл домой.

ЭПИЛОГ

Офис был маленький. Два стола, три стула, кулер и принтер, который работал только если по нему стукнуть. На стене висела табличка, написанная от руки: «ГРИНБЕРГ И ПАРТНЁРЫ». Слово «партнёры» было дописано позже, другим маркером, потому что партнёры появились позже.

На двери — та же табличка, но поменьше. Под ней — записка: «Стучать. Если не открывают — стучать громче. Если и тогда не открывают — я на суде». А под ней — вторая записка, другим почерком: «Не стучать. Я на суде». Это Сатана дописал, когда заходил на чай. Лев Аронович не стал стирать. Почерк был хороший.

Первая неделя прошла тихо. Лев Аронович успел соскучиться. Он даже начал подумывать, не вернуться ли в загробный мир — хотя бы на полставки.

На восьмой день пришли клиенты.

Первым влетел Тони.

— Лев Аронович! — сказал он с порога. — У меня иск.

— Здравствуйте, — сказал Лев Аронович.

— Здравствуйте. Иск.

— Садитесь.

Тони сел. Достал три телефона. Положил на стол. Телефоны засветились сами.

— Я подаю на Бога, — сказал он.

Лев Аронович посмотрел на него. Потом на телефоны. Потом снова на него.

— По какому основанию?

— Защита прав потребителей.

— Вы потребитель Бога?

— Я потребитель всего, — сказал Тони. — Я платил налоги. Я соблюдал правила. Я даже подписку на зло оформил — для теста. А он взял и отозвал иск. Это же нарушение ожиданий! Я рассчитывал на зрелище, а получил примирение.

Лев Аронович достал блокнот. Ручка писала. Хороший знак.

— У вас есть договор?

— Есть скриншот.

— Скриншот чего?

— Объявления. «Суд, который изменит всё». Я купил попкорн.

Лев Аронович записал: «Тони. Иск к Богу. Попкорн».

— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.

— И ещё, — Тони наклонился. — У меня есть вакансия. Юридический консультант. В «Тёмном единороге». Удалёнка. Гибкий график.

— Мне уже предлагали.

— Сатана?

— Сатана.

— Он хороший работодатель, — сказал Тони. — Но у нас соцпакет лучше.

— Я подумаю.

Тони ушёл. Оставил визитку. На визитке — пентаграмма и QR-код. Лев Аронович убрал её в ящик. Визитка легла в ящик. Первая.

Вторым пришёл Борис.

Он вошёл с микрофоном. Сел. Микрофон положил на стол. Потом достал второй. На всякий случай.

— Лев Аронович, — сказал он. — Я подаю на Тони.

— По какому основанию?

— Клевета.

— Что он сказал?

— Он сказал, что я не Лжепророк. — Борис сделал паузу. — Что я «просто маркетолог».

Лев Аронович посмотрел на него.

— И это клевета?

— Это дискредитация бренда. У меня миллион подписчиков. Я — Лжепророк. Это профессия. А он говорит, что я маркетолог. Это как если бы вас назвали... — он поискал слово, — ...юристом.

— Я юрист.

— Вот видите. Оскорбительно.

Лев Аронович записал: «Борис. Иск к Тони. Дискредитация бренда».

— У вас есть доказательства?

— У меня есть ролик. — Борис достал телефон. — Смотрите.

Он включил ролик. На экране Тони говорил: «Борис — не Лжепророк. Он просто маркетолог. Он говорит то, что люди хотят услышать. Это не ложь. Это адаптация».

— Вот, — сказал Борис. — Видите? Он сказал «адаптация».

— Это слово.

— Это оскорбление.

Лев Аронович посмотрел на него. Потом на телефон. Потом снова на него.

— Я подумаю, — сказал он.

Борис ушёл. Оставил визитку. На визитке было написано: «БОРИС. ПРАВДА О БОГЕ. МИЛЛИОН ПОДПИСЧИКОВ». Внизу мелким шрифтом: «По вопросам сотрудничества — в личку». Лев Аронович убрал визитку в ящик. Визиток стало две.

Третьим пришёл Сатана.

Не влетел, не ворвался — просто вошёл. В белом костюме, с платком в кармане, с коробкой в руках. Коробка была перевязана лентой.

— Здравствуйте, Лев Аронович, — сказал он.

— Здравствуйте.

— Я не по делу. Я на чай.

— Чай есть. Кофе — тоже. Но кофе ужасный.

— Я привык.

Сатана сел. Поставил коробку на стол. Достал из кармана визитку. Положил рядом. Развернул коробку. Внутри была маца.

— Это вам, — сказал он.

Лев Аронович посмотрел на мацу. Потом на Сатану.

— Где вы её взяли?

— В аду есть магазин. «Кошерный уголок». — Он улыбнулся. — Я подумал: вы меня угостили. Я должен вернуть.

— Долг платежом красен.

— Именно.

Лев Аронович достал чашки. Налил чай. Они сидели молча. Пили. Пахло чаем и мацой. И немного — серой. Но это было уже привычно.

— Как дела? — спросил Сатана.

— Клиенты приходят.

— Хорошие?

— Антихрист судится с Богом. Лжепророк судится с Антихристом. Оба хотят, чтобы я их защищал.

Сатана усмехнулся.

— И что вы будете делать?

— Думаю.

— А если серьёзно?

Лев Аронович поставил чашку.

— Если серьёзно — я возьму оба дела. Потому что у обоих есть право на защиту. Даже если они смешные.

— Даже если они Антихрист и Лжепророк?

— Особенно если они Антихрист и Лжепророк. — Лев Аронович отломил кусочек мацы. — Они хотя бы не притворяются ангелами.

Сатана посмотрел на него. Долго.

— Знаете, — сказал он, — я начинаю понимать, почему вас выбрали адвокатом.

— Меня не выбирали. Я умер.

— Это одно и то же.

Они засмеялись.

Через час Сатана ушёл. Оставил мацу. Оставил визитку. На визитке было написано: «ЛЮЦИФЕР. УПРАВЛЯЮЩИЙ ОТДЕЛОМ НЕГАТИВНЫХ СЦЕНАРИЕВ. АД. ЛЕВОЕ КРЫЛО. ТРЕТИЙ СТОЛ». Внизу — приписка от руки: «Заходите на чай. Без камер».

Лев Аронович убрал визитку в ящик. Визиток стало три. Он посмотрел на них. Потом на табличку на двери. Потом на окно.

За окном шёл дождь. Обычный, земной. Люди бежали под зонтами. Кто-то опаздывал. Кто-то просто шёл. Кто-то стоял и смотрел в телефон.

Лев Аронович достал звезду. Покрутил в пальцах. Убрал под рубашку.

— Ладно, — сказал он вслух. — Начнём.

Он открыл блокнот. Написал: «Дело первое. Тони против Бога. Попкорн». Подчеркнул. Перевернул страницу. Написал: «Дело второе. Борис против Тони. Адаптация». Подчеркнул.

Потом посмотрел на коробку с мацой. Отломил кусочек. Съел.

— Кошерно, — сказал он.

Посмотрел на часы. Они шли.

И принялся за работу.