Казаки - разбойники

Утро началось не с будильника, а с топота в коридоре. В квартире ещё пахло вчерашним супом и утюгом — мама гладила форму, хмурилась, что брюки опять мятые, будто я их специально комкал. А я только пожимал плечами: ну бежал, ну падал, ну залезал под турник проверить, не отвалился ли болт. Обычное дело.

— Не тяни, опоздаешь, — сказала мама, протягивая бутерброд с маслом. Я откусил на ходу, сунул в портфель тетрадь, ручку с пером «Звёздочка», чернильницу-непроливайку, а заодно и спичечный коробок — в нём сидел жук, которого мы с Витькой нашли у гаражей. На всякий случай. Вдруг пригодится.

Школа стояла привычно, будто всегда тут и была: серая, строгая, с высокими окнами и тяжёлыми дверями. Но стоило переступить порог — и всё менялось. В раздевалке пахло мокрыми пальто и сапогами, кто-то хохотал, кто-то толкался, а дежурные с красными повязками делали страшные лица и шипели: «Тише!» Но тише не становилось. Наоборот, казалось, что шум тут специально копили с вечера, чтобы утром выпустить разом.

В классе пахло мелом, пылью и чернилами. Я плюхнулся на своё место за партой с откидной крышкой — она щёлкнула, как будто сказала: «Ну, давай, не тяни». Под столешницей была полка, и я распихал всё по углам: учебник, тетрадь, коробочку с жуком (туда, где потемнее). Чернильницу поставил ровно, как положено, но она всё равно будто косилась на меня: мол, знаю я твои «ровные строчки».

Анна Петровна вошла, постучала указкой по столу — и класс будто втянул воздух и замер на секунду. Но только на секунду.

— Так, достаём тетради. Чистописание. И чтобы без выкрутасов!

Выкрутасы, конечно, были. У девчонок строчки ложились ровно, будто их по линейке водили. У меня буквы жили своей жизнью: «т» становилась похожей на «п», «р» уходила в пляс, а кляксы росли, как грибы после дождя. На полях я, сам не замечая, снова вывел маленький вертолёт — тот самый, который мог унести меня из этого класса хоть на Крайний Север, хоть на Луну.

Анна Петровна остановилась у моей парты, посмотрела на строчки, потом на вертолёт, потом снова на строчки. Хмыкнула:

— Семёнов, почерк у тебя как у тракториста. Зато фантазия… Ладно, тройку поставлю. Но чтобы больше без рисунков на уроке.

Я только кивнул, стараясь не улыбаться. Тройка — это нормально. Главное, что не выгнали.

А потом прозвенел звонок — и всё перевернулось. Класс взорвался хлопаньем крышек, топотом, криками. Мы вылетели в коридор, будто нас пружиной выбросило. На переменах школа становилась нашей территорией: мы бегали по лестницам, хватались за перила, чуть ли не съезжали по ним вниз, пока дежурные не свистели: «Эй, тише!» Портфели летали из рук в руки, и это была не драка, а язык двора: кто кого перехитрит, кто быстрее, кто смелее.

После уроков школа выплюнула нас в полдень, и мы сразу рассыпались по двору, будто пробки из бутылки. Я швырнул портфель за бетонную клумбу — туда, где его никто не тронет, разве что голуби посидят сверху. И сразу в игру.

Сегодня у нас «казаки-разбойники». Считалочка — быстрая, как выстрел: «Энэ-бэнэ, раба, квэнтэр-мантэр, жаба». Разбойники разбегались, чертили мелом стрелки на асфальте, путали следы, заводили погоню в тупик между гаражами. Казаки носились, кричали, осаливали, тащили в «темницу» — в угол у трансформаторной будки, где пахло горячим железом и пылью.

Потом играли в «штандер». Водящий подбрасывал мяч, выкрикивал чьё-то имя, и если ты не успевал поймать — разбегайся, пока он не крикнет «Штандер!». Тут главное было замереть так, чтобы тебя не достали. Витька лёг плашмя и прошептал: «Я — асфальт, меня не видно». И ведь сработало. Мы чуть не лопнули от смеха, но старались не шуметь, чтобы не выдать себя.

Время шло, солнце сползало ниже, тени вытягивались, становились гуще. И вот уже из окон начинали выглядывать мамы. Сначала просто смотрели, будто проверяли: на месте ли, жив ли. Потом раздавался голос, знакомый до мурашек:

— Семёнов! Домой! Уроки делать!

Это звучало как приговор, но мы тянули до последнего. Ещё один раунд, ещё одна попытка сбежать от казака по пожарной лестнице — не по-настоящему, конечно, просто вдоль стены, будто по ней можно взлететь.

Когда мама вышла во двор и посмотрела строго, я сдался. Подошёл, стряхнул с портфеля сухие листья, которые успели на него налететь, и поплёлся к подъезду. Чувствовал себя одновременно виноватым и счастливым: день был прожит правильно.

Дома сел за стол, достал тетради, ручку, чернильницу. Посидел минут пять, глядя в окно: во дворе ещё бегали те, кто во второй смене, чертили новые стрелки, спорили о чём-то, махали руками. И я думал: вот бы опять туда. Но потом вздохнул, обмакнул перо и начал выводить буквы.

Строчки ползли вниз, как уставшие муравьи. Но я старался. Не ради пятёрки, а чтобы потом можно было честно сказать: «Сделал». А на полях, конечно, опять нарисовал маленький вертолёт. Пусть хоть там он взлетит.

Когда дописал последнюю строчку, снова подошёл к окну. Во дворе уже темнело, фонари зажигались один за другим, и казалось, что день потихоньку сворачивается, как старая газета. Но я знал: завтра будет новый день, и снова первая смена, и снова двор, и снова «казаки-разбойники», и снова эти стрелки на асфальте, которые ведут куда-то дальше, чем просто между гаражами.

И пусть родители думают, что мы только и делали, что бегали и кричали. А мы-то знали: мы прокладывали маршруты. Чертили карты. Придумывали свои миры. И в каждом мелком штрихе на асфальте была целая вселенная — наша, дворовая, настоящая.